Банный этюд

Эскиз по мотивам банного разговора
Все разговоры "сжал в одну парилку", поскольку парилка - сердце бани. Хотя безусловно не меньшая часть разговоров проходила в предбаннике за чайным столом. Банный коллектив здесь был трезвенников. Только чай и минеральная вода, ягоды, фрукты. Среди мужиков много леченных, полных, поэтому здесь редко появляются кондитерские вкусняшки.


Дверь в парилку открылась — и в лицо ударило жаром, запахом пихты и мокрого дерева. Полок скрипел под тяжестью тел. На камнях шипела вода, поднималась волной, и пар оседал на лбах на которых уже жизнь оставила свою печать иероглифов из морщин, на мускулистых плечах, на вениках. Дышать, было казалось нечем. Здесь был только жар. И от этого почему-то говорилось легче.

Красноармеец — Андрей, с большим животом, бритой головой, в будёновке с красной звездой. Хлещет себя веником так красиво, будто играет китайским веером. Пот льётся по лицу, будёновка съехала, а он всё машет.

— Андрей: Память после кавида — у меня в голове как пропасть между двух ушей. Что вижу и слышу — всё туда улетает. Психолог сказал: - построй мост. Вот строю. Разговорами. А молитву «Отче наш» до сих пор выучить не могу. Память — паршивая овца: шерсти на одну рукавицу не возьмёшь.

Вентилятор — Александр. Никогда не садится, парится стоя, крутит пихтовый веник, либо свою суконную подстилку: движение воздуха. Лицо красное, глаза прикрыты, губы шевелятся — то ли шепчет, то ли считает.

— Александр: (крутит веник, голос чуть глуше) Я стоя, потому что если сяду — усну. А усну — боюсь, не проснусь. Вот и машу. Движение — оно и есть жизнь.

Жердь — Степан, бывший охотник. Сидит, уложив стопы на бёдра в замысловатый узел. Худой, рёбра видны. Прочёл Толстого, отказался от ружья и рыбалки. Молчит. Смотрит. Вздыхает.

Американец — Алексей, под два метра, живот исполосан швами. Лежит на спине, задрав ноги на стенку. Живот давит, швы натягиваются, он кряхтит. Шил шапки из тарбагана, пил по две бутылки в день, получил от сына кусочек печени. Теперь пятнадцать лет молится и читает внукам Пушкина.

Ильич — тренер по тяжёлой атлетике, семьдесят пять. За весь вечер — не больше десяти слов.

Максим — зимний сторож в детском саду. Мыслитель и говорун.

     И был среди них ещё один. Его никто не звал, он сам пришёл. Сидел в самом углу, на нижней полке, где пар погуще. Худой, длинный, в простой рубахе, босиком. Усы рыжеватые, глаза острые. В предбанник вошел в длинной льняной рубахе, точно как у староверов. Перед парилкой  перекрестясь снял рубаху, повесил на вешалку из деревянного сучка, вошел в парилку осторожно присел на вторую полку — и полок под ним скрипнул. Оглянулся, взял чужой веник, махнул неумело, обжёгся паром и выругался вполголоса:

— Гость: Ах ты ж, мать честная... Горячо тут как в кузне!

Он отложил веник, вытер пот со лба тыльной стороной ладони, Подтянул колени к лицу, замер.

Потом откашлявшись (вытирая усы), хрипловато бросил фразу: - Ну. Голый человек — он честный. С него всё слетает. (оглядел всех) Вот и хорошо, что есть место на земле, где не нужны костюмы. (усмехнулся).
Мужики переглядываются. Красноармеец спрашивает: А не поддать ли жарку?
Американец: Ну, плесни,коль не жалкоЙ
Пауза... Неожиданно начинает Максим:
— Помните группу Коровиной? Это здесь, у нас в горах, в августе девяносто третьего туристическая группа погибла. Это район Мурино, Хамар-Дабан. Из всей группы одна студентка выжила — кажется, Валентина её звали. А погибли, по моим соображениям, из-за маральего корня: собирали, заваривали как чай, дозировку нарушили. Плюс Коровина держала всех на голодном пайке и максимальных нагрузках.

— Гость: (берёт веник, вертит в руках, рассматривает) Люди шли в горы — и не дошли. А почему? Потому что человек, когда идёт, думает, что он хозяин гор. А гора — она не хозяйка и не гостья. Она — гора. И она не спрашивает, кто ты. (махнул веником, задел себя по плечу, поморщился) Ох. Ну и веник у вас. Как метла.

— Андрей: (веник пляшет, пар летит с плеч) Всё в пропасть улетает — а дозировки первыми!

— Алексей: (сразу, не дожидаясь) Я тоже думал, что меру знаю! Две бутылки в день — разве мера? (пауза, смотрит в сторону) Печень теперь в банке в Москве. А у меня — сыновья. Ну, кусочек сыновьей. Пятнадцать лет живу — и молюсь.

— Гость: (откладывает веник, вытирает пот) Вот. Человек пьёт — и думает, что пьёт он. А это не он пьёт. Это в нём пьёт пустота. И пока он её не наполнит чем-то другим — она будет пить. И пить. Пока не выпьет всего. (берёт кружку, допивает квас) Хорош квас. Кто делал?

— Александр: (не оборачиваясь) Я. С мятой.

— Гость: (кивает) Молодец. С мятой — правильно.

— Степан: (молчит. Потом тихо, как бы себе) Меры не знаем. Я вот Толстого прочёл — и всё. Со всяким зверем договориться можно. Была бы добрая воля.

— Алексей: (усмехается, но без злобы) Добрая воля... Степан, ты тарбагану это расскажи. Я его шкурки скупал — он не договорился.

— Степан: (спокойно, глядя в сторону) Так то ты с ним не по-доброму. (и замолкает)

— Гость: (смотрит на Степана, потом на Алексея) Договориться... Хорошо бы. Только зверь — он не по договору живёт. Он по правде. А правда у зверя простая: или ты его, или он тебя. И человек, который это забыл, — он не добрее стал. Он просто забыл. (нахмурился, потрогал веник) А веник у вас всё-таки — метла. (смеётся)

— Андрей: (вдруг, серьёзно, веник замирает) Погодите-ка. Валентина, говоришь? Студентка? Что-то такое помню... (трёт лоб под будёновкой) Пропасть. Но помню. Тогда все газеты писали.

— Максим: (спохватывается) Да, точно. Валентина. Или Валя... Год вот только не помню — девяносто третий или второй?

— Андрей: (уверенно) Третий. Я тогда как раз с Камчатки вернулся... (пауза) Или нет. (смеётся) Ну вот, опять пропасть. Но третий — точно.

— Ильич: (не открывая глаз) Одна. Выжила.

— Андрей: (хохочет, веник в воздухе замер) Сказал — как гирю поставил! Ильич, ты хоть рот открой, а то пар в тебя весь уйдёт.

— Ильич: (коротко) Уйдёт.

— Александр: (смеётся, крутит веник) Вот тебе и весь разговор с Ильичом. Тему закрыли — дальше давай, Максим.

— Максим: А в Байкальске жил Артемьев. Вечный капитан, «правильный мент». Услышал от Сенкевича: Камчатка — самое красивое место на земле. Загорелся. Пошёл на Хамар-Дабан с дочерью, ей четырнадцать. Пурга. Сломал ногу. Поставил палатку. Легли спать.

— Александр: (веник замер, пар клубится) А утром?

— Максим: Утром отец мёртвый. До жилья пятнадцать километров. Полдня сидела с ним — не могла уйти. Потом пошла. Дошла. Когда пришли за телом — хоронили в закрытом гробу.

— Ильич: Выносливая.

— Андрей: (снимает будёновку, долго молчит) Вот это — мост. В четырнадцать лет через пропасть перекинула. А я тут сижу, веником машу...

— Алексей: (тихо, ноги со стенки опустил) Андрей, не надо. Ты вон как паришься — залюбуешься. Каждый мост свой строит. (пауза, смотрит на фото в телефоне) Жена мне шапки гладила. Утюгом. Каждую. А теперь внучка гладит. Вот и мост.

— Степан: (молчит. Долго. Потом тихо) Зверь не виноват. Он по природе живёт. А мы к нему с гонором.

— Александр: (вдруг резко) Степан, ну какой зверь?! Там девочка четырнадцати лет осталась одна с мёртвым отцом! Ты про своё, про зверей, а про неё-то что молчишь?

— Степан: (не обижается, вздыхает) Так я и про неё. Зверь её не тронул. Понимаешь? Не тронул. Вот и договорились.

— Александр: (остывает, крутит веник) Ну... может, и так. (пауза) Степан, ты прости.

— Степан: (молчит. Смотрит на него. Долго. Потом отворачивается, глядит в стену. Ничего не говорит. Тишина. Только вода шипит на камнях)

— Алексей: (тихо, чтобы разрядить) Мне жизнь второй раз дали. Чего я делю? Внукам читаю: «Мороз и солнце; день чудесный!» — вот оно, счастье.

— Андрей: (крестится) Тут не мост нужен — тут дверь. Каждый сам себе её открывает.

— Ильич: Судьба.

— Андрей: (смеётся) Ну всё, Ильич разговорился! Ещё пару слов — и в прорубь пойдём.

— Александр: (окатывается из шайки, пар взлетает) А ты, Максим, верующий? Или так, для разговора?

— Максим: Не бывает атеистов под обстрелом. Атеисты — те, кому ещё по-настоящему не было страшно. Когда страшно за близких, а помочь не можешь — включаются духовные резервы, о которых не ведал. Дверь хотя бы не закрываешь.

— Алексей: Пятнадцать лет молюсь! Профессор сказал: «Сына проси». Тот согласился. Каждый день — за него и за внуков.

— Андрей: (вскакивает, будёновка съезжает) Дверь! Психолог про мост, а ты про дверь! Одно и то же, ей-богу! А молитву вот так и не выучил. «Отче наш» — вроде короткая, а как начну — половину в пропасть унесёт. Память — паршивая овца, шерсти на одну рукавицу не возьмёшь.

— Гость: (берёт веник, машет, обжигается, ругается) Ох, горячо! (отдышавшись) А ты не заучивай. Ты просто помни. Одно слово. «Отче». И всё. И этого хватит. Потому что Бог — он не проверяет, сколько ты выучил. Он смотрит, сколько ты понял. (снова машет, снова обжигается) Да что ж за веник такой!

— Алексей: (не соглашается) Андрей, так ты не заучивай. Ты своими словами. Сын мне сказал: «Пап, бери». И я молюсь своими словами. Просто сын. И никакой религии.

— Александр: (крутит веник, не соглашается) А вот тут не соглашусь. Своими словами — оно, конечно, тепло. А молитва — она как печь: пока не растопишь по-настоящему, тепла не будет. Вера без религии — как парилка без печи.

— Алексей: (спорит) А вот и греет! Сын сказал «бери» — и греет!

— Андрей: (машет веником, мирит) Ладно, ладно! Каждый своей рукавицей шерсть собирает. У кого-то на рукавицу, у кого-то на целую шапку. А у меня — на палец.

— Гость: (откладывает веник, вытирает пот) А вот и нет. Молитва — она не в словах. Она — в том, что ты делаешь после слов. Сын сказал «бери» — и ты взял. Это и есть молитва. А «Отче наш» — это подготовка. Чтобы ты услышал, когда сын скажет. (берёт кружку, допивает) Всё. Хорош квас. Спасибо.

— Ильич: (вдруг, не открывая глаз) Слова.

— Все хором: (смеются) Слова! Вот тебе и весь Ильич!

— Гость: (усмехается, но не спорит. Просто кивает)

— Александр: (пауза, потом машет рукой) Ладно, спор закрыт. Каждый при своём. Движение воздуха — оно и в спорах есть.

— Максим: Подвозил батюшку в деревню Громотуху. Едет туда не за приходом — за уединением. Все тамошние деревни — леспромхозы пятидесятых годов. Истории глубокой нет.

— Степан: (мечтательно, тихо, почти себе) Уединение — оно и есть счастье. Я один по лесам хожу. Никого не трогаю — и меня не трогают. Договорились.

— Алексей: (перебивает) Да что ты всё — договорились, договорились! Я по России колесил — шапки продавал. Все хотят денег! Все! А я нашёл. С внуками. С Пушкиным.

— Степан: (не сдаётся, но тише, с улыбкой) И я нашёл. В лесу. (и снова молчит)

— Алексей: (смеётся) Ну и сиди в своём лесу, Толстой ты наш!

— Андрей: (хохочет, веник пляшет) Во дают! Как на базаре!

— Гость: (смеётся, впервые, громко и раскатисто) Вот! Вот это — жизнь! Когда спорят, смеются, не соглашаются — и при этом рядом. Не уходят. Не хлопают дверью. Спорят — и остаются. (пауза) Я вот всю жизнь смотрел на людей. И знаешь, что я понял? Самое главное — не то, что они говорят. А то, что они при этом вместе.

— Александр: (мирит) Ладно, ладно. Каждому своё. Кому лес, кому Пушкин.

— Степан: (оживляется, но без прежнего напора) По Иркуту четыре опасных места. Сплавлялся — знаю. Свернёшь не в ту протоку — затянет в заломы. Выбираться пешком.

— Александр: (тут же) Вот так и в жизни! Думаешь — безопасный путь. А там протока.

— Алексей: (вздыхает, ноги на стенку) Две бутылки в день — это была моя протока. Вытянул сын.

— Ильич: Проводник.

— Андрей: (хлопает по полке) Тему закрыли! Проводник нужен, разведка нужна! Ильич, ты сегодня в ударе — два слова!

— Ильич: (едва заметная улыбка) Два.

— Степан: (тихо, как бы себе) Охотник встретил медведя. Тот лапой по плечу — отлетел на пару метров. А добивать не стал. Охотник — старовер: если помнишь, что поставлен над зверем Богом, — не тронет. Молись. Страх запустил — ты лягушка. Кольцо работает — зверь чувствует.

— Алексей: (перебивает, горячо) Я когда пил — себя забыл! Кто я? Шапочник? Американец? А теперь знаю: отец, который за сына молится! И дед, который внукам Пушкина читает!

— Андрей: Опять дверь! Помолился — открыл. Забыл — пропасть. Хоть своими словами, хоть «Отче наш» — лишь бы от сердца. А у меня и своими-то не всегда выходит — память овца паршивая.

— Степан: (негромко) У охотников правило было: заходишь в лес — помолись, не хами, бери сколько надо. Медведь — не медведь, полевая структура. Как гаишник: хулиганишь — остановят.

— Андрей: (хохочет) Гаишник в лесу! Ну, Степан, уморил!

— Степан: (чуть улыбается, но тут же серьёзнеет) Мы его «прокурором» зовём. Истребим медведей — природа другого прокурора найдёт. Клеща.

— Александр: (хмыкает) Клеща не истребишь. Тема закрыта. У леса свой порядок.

— Ильич: Порядок.

— Андрей: (смеётся) Три! Ильич, ты сегодня разговорчивый — как балалайка!

— Степан: (задумчиво) В одной деревне дети купаются среди крокодилов — и никто не трогает. Крокодилов там роднёй считают. Договор. У хантов так же: убил медведя — прощайся, «извини, дедушка». А у нас — бахвальство: «Я трёх замочил!» Гордыня. Лечиться надо. Покаяние.

— Алексей: (не выдерживает) Тарбаган — сурок! Я его шкурки скупал, шапки шил! А ведь зверь живой! Может, и с ним договориться можно было?

— Степан: (с надеждой, тихо) Вот! Понимаешь!

— Алексей: (машет рукой) Да не понимаю я! Не понимаю! Но думаю — может...

— Андрей: (мирит, веник крутит) Смирись — и пропасть не страшна. Всё, тему закрыли.

— Степан: Монголы — простые. Сказал цену — бери. А вот из Индии приезжают — повадки животные, морали нет. Хотя и русские разные: скажешь «алкоголики» — ошибка.

— Алексей: (подхватывает) Я в Кяхте тарбаганов скупал, а племянник из Чикаго мне кепки шлёт! Американец — а русский!

— Александр: (не соглашается) Фильтр фильтром, а людей под одну гребёнку нельзя. Тему закрыли.

— Андрей: (смеётся) Закрыли! А то сейчас опять до драки доспоримся. Хотя какая драка в бане? Веником только.

Парилка раскалилась до предела. Американец кряхтел, ноги со стенки сползали. Красноармеец махал веником, и было видно, что ему уже тяжело, но он не останавливался. Вентилятор крутил и крутил, губы шевелились. Жердь сидел не шевелясь. Ильич дремал в углу.

И тогда Александр не выдержал — вышел. Дверь хлопнула. Пар повалил в предбанник. Все замолчали. Слышно было, как он там дышит — тяжело, с хрипом. Потом вернулся. Мокрый, красный, но живой.

— Александр: (садится на миг — и тут же встаёт) Всё. Теперь можно. А про смерть, Максим?

— Максим: Толстой — «Неприятие смерти». Что ты видишь в бухгалтерии Бога? Всё дано не для оправдания, а чтобы закалить. Не принимаем смерть близкого — воюем с Богом. И начинается патологическая боль. А это и есть война. Тебя как новогоднюю игрушку тянет не туда — падает с ёлочки, разбивается. А ты полежи, отдохни.

— Гость: (долго молчит. Взял веник, положил на колено. Смотрит на пар) Смерть. Я много про неё думал. И знаешь, что я понял? Смерть — она не враг. Она — соседка. Она всегда рядом. За дверью. И когда ты это понимаешь — ты начинаешь жить. Не бояться. А жить. (пауза) А смерть — она просто закрывает дверь. Чтобы не дуло.

— Степан: (тихо, глядя в сторону) Я и не воюю. Толстой научил. Только не со всеми договоришься. Но стараюсь.

— Алексей: (снимает кепку, долго молчит) Чуть не умер. Сын сказал: «Пап, бери». Пятнадцать лет. Вот это — приятие. Я принял. И живу. (пауза) Внукам Пушкина читаю. И молчу. Иногда просто молчу — и это тоже молитва.

— Андрей: (снимает будёновку, долго молчит) Вот это... в самое сердце. Я ж воюю каждый день с пропастью. А надо — мост. Спасибо, Максим. Услышал. (пауза) Может, и молитву осилю. По словечку. Как шерсть на рукавицу.

— Александр: (тихо крутит веник) Не воевать. Полежать. Хотя веник крутить буду. Движение воздуха и в смерти есть.

— Ильич: (вдруг) Живи.

— Андрей: (хохочет) Всё! Четыре слова! Рекорд! Наливай чаю — Ильич сегодня оратор!

— Андрей: (поправляет будёновку) История про дом. Добротный дом на халяву отдают. А ночью — кашель, спички чиркают, кто-то шарит по дому. Бобыль жил, умер, хоронить некому было. Похоронили — тишина. Тонкая структура.

— Александр: (кивает) Дом дышал — его не слышали. Похоронили — выдохнул.

— Алексей: (усмехается) И меня похоронили пятнадцать лет назад. А я живой! Внукам Пушкина читаю!

— Андрей: (хлопает по полке) Тему закрыли! Хоронить — надо!

— Степан: (вдруг, тихо) А может, и не надо? Может, он там, в доме, просто... договориться хотел?

— Андрей: (замирает с веником) Степан! Ну ты даёшь! Дом — и договориться!

— Александр: (смеётся) Движение воздуха! Он же просто выдохнуть хотел, а его похоронили!

— Степан: (смущённо) Ну... я так... по-своему...

— Алексей: (хохочет) Толстой! Толстой ты наш! Всё, закрыли! Хоронить — надо!

— Гость: (тихо, но так, что все слышат) А ведь Степан прав. Дом — он не просто брёвна. Дом — он живой. В нём люди жили. И когда человек умирает — дом не сразу понимает. Он ещё ждёт. И шарит. И кашляет. А когда его хоронят — он понимает. И выдыхает. (пауза) Вот и весь разговор про дом. А вы — «закрыли».


— Андрей: Максим, а ты про Ленина говорил. Расскажи.

— Максим: Нашёл в интернете блог — «Ленин и революция». Статья: «Чтобы сейчас сказал Ленин». Читаю — будто про нынешнее время: всё продано, всё обман. Пригласил на тот блог второй голос — пусть спорят. И Ленин говорит: революция — изнутри, не вовне. Если человек не созрел — вернёт его на те же грабли. Изнутри лечить людей. Сбалансировалось — и сплю спокойно.

— Гость: (кивает, но без монолога) Ленин. Большой был человек. Только думал, что человека можно снаружи переделать. А его только изнутри можно. (пауза) Он это понял. В конце. Но было поздно.

— Алексей: (тут же) Революция изнутри! Это как у меня! Снаружи — шапки, водка! А изнутри — «Пап, бери»! Пятнадцать лет!

— Андрей: (хохочет) Ленин из пропасти! А ведь верно: изнутри! Я изнутри мост строю!

— Степан: (не соглашается, но тихо) А я вот не верю в революции. Толстой тоже не верил. Надо не революцию, а чтобы каждый зверь и человек договорились.

— Александр: (перебивает) Степан! Ну какая революция в бане?! Тут пар, а не баррикады!

— Степан: (упрямо, но с улыбкой) А я и говорю — не надо баррикад. Надо договориться.

— Алексей: (машет рукой) Всё, Степан, хватит! Ты сегодня Толстого перечитал!

— Александр: (крутит веник) Умершие с нами взаимодействуют: яви, нави, славь. Мёртвых читать можно. Но будить без повода — не согласен.

— Андрей: (крестится) Духовность духовностью, но с разной интерпретацией! А умершие живут! Помогают! Портал комбат, конечно! (смеётся)

— Александр: Тему закрыли! Мёртвых не будить без повода! А разбудил — слушай! И пересказывай! В бане!


И тут Ильич — молчун — достал телефон. В парилке стало тихо. Даже пар, казалось, замер. Американец перестал кряхтеть. Красноармеец опустил веник. Вентилятор замер с поднятой рукой.

— Ильич: (медленно) Я на Байкал ходил. Летом. Утром встал — а он синий-синий. И небо чистое, голубое. Красиво.

Он протянул телефон. На экране — густая, невозможная синева и голубое небо без единого облачка. Камера дрожит: держал человек, который стоял и смотрел, забыв дышать.

Гость взял телефон, поднёс к глазам, потом дальше от лица — то ли зрение уже не то, то ли не понял. Потыкал пальцем в экран, картинка не увеличилась.

— Гость: А как это... приблизить? (Ильич молча показал. Гость посмотрел ещё раз, долго. Потом вернул телефон) Хорошо. Синий. Одно слово. И в нём — всё. (пауза) Спасибо, Ильич. Не за телефон. За то, что показал.

— Андрей: (долго молчит, снимает будёновку) Вот и мост. Синий-синий.

— Александр: (перестал крутить веник) Ну и движение воздуха. Вот это — движение.

— Степан: (тихо) Красота. С ней бы — да со всяким зверем — договорился.

— Алексей: (достаёт свой телефон) А это мои внуки. На Байкале. Внук читает: «Мороз и солнце; день чудесный!» Вот мой Байкал. Синий-синий.

— Максим: Ильич, ты за вечер десять слов сказал. А про Байкал — больше всех. И самое главное.

— Ильич: (убирает телефон, закрывает глаза) Синий.

Гость встал. Надел рубаху. Взял свой веник, положил на полку. Вытер лицо ладонью — потно, жарко. И сказал просто:

— Гость: Ну, спасибо, мужики. Хороша баня. И разговор хорош. (кивнул) Пойду. У меня ещё дела.

Он вышел. Дверь закрылась. Пар осел. И стало тихо-тихо. Только вода шипела на камнях.

— Андрей: (тихо) Кто это был?

— Ильич: (не открывая глаз, пауза) Человек.

— Все: (молчат. И это — лучшее, что было сказано за вечер)


    Парилка постепенно остывает.
Красноармеец снимает будёновку — мост построен, а молитва, может, и подождёт. Вентилятор уже не крутит веник — устал. Но его стремление придавать всему движение перешло на мимику лица. Оно то улыбалось, то хмурилось, то на мгновенье становилось печальным.
 Жердь сидит в своём узле — то ли с Толстом беседу ведет, то ли уже касается чего-то Вечного Безмолвного.
Американец лежа на спине смотрит в потолок, улыбается широкой улыбкой. Наверняка вспоминает внуков: вот она, новая жизнь.
Ильич закрыл глаза, улыбается — перед ним синий-синий Байкал.
А Максим допивает свой чай и думает: - "И этот разговор когда-нибудь улетит в пропасть. Но пока — держится. Мостом. Синим-синим".

И как сказал бы Василий Макарович: «Живёт человек на земле — и всё ему надо: и баню, и Байкал, и чтобы кто-то рядом веником махал, и чтобы перебили тебя вовремя, и чтобы согласились хоть в чём-то. А молитву не выучил — так и Бог с ней, с молитвой. Главное — человек хороший. А без этого — какая же это жизнь? Одно недоразумение».