Халва

                ЗАПИСКИ  ПАВЛА  КОЛОБКОВА


                АРМЕЙСКИЕ  ИСТОРИИ - 4
 
                ХАЛВА


                рассказ


   - Хочешь, Рамзан, я расскажу тебе одну историю? Ну вот. Мы ехали на учения в... в общем, это совершенно неважно,- куда. Тихо постукивали по рельсам колёса, наш воинский эшелон медленно, останавливаясь на каждом полустанке, спускался с предгорий Южного Кавказа к Каспийскому морю. В жёстком плацкартном вагоне, где разместилось наше подразделение, служба шла по тому же расписанию, что и в части: дежурный наряд, подъём рано, в шесть-тридцать, короткий приём пищи, политзанятия и прочее. В свободное вечернее время - бесконечные разговоры с сослуживцами в мерно пошатывающемся купе о по большей части выдуманных любовных приключениях и кропание писем к любимым папочкам и мамочкам, к дружкам и подружкам, оставшимся на гражданке. Прошёл день, за ним - второй. Проплыли мимо окон вагона предместья Баку, заблистала, наконец, бескрайняя сине-зелёная тарелка Каспия. Слева, вдали, в розоватом тумане, поднимались, подпирая небо, заснеженные вершины гор. Путь наш дальше лежал через город Г-с в одной из республик теперь уже на Северном Кавказе. Тут и происходит главная завязка моего рассказа.
   Ты и сам знаешь,  Рамзан, армейская служба трудна, и вовсе не потому, что нужно без конца, преодолевая собственное внутреннее неприятие, прыгать и бегать, подтягиваться на турнике, записывать в тетрадь, клюя носом от недосыпания, скучнейшие лекции по международному положению, хотя и это подчас становится невыносимо; а по некоему психологическому фактору; потому, что размеренная, свободная и независимая ни от кого и ни от чего жизнь вдруг кончилась. Раз - и всё. Кончились бесконечные пирушки по поводу и без повода, гулянки под луной, чтение книг, лёжа на диване с откушенным куском бутерброда во рту, просто праздное бездельничанье; и конфеты, медовые пряники, другие сладости - ешь их, не хочу; а наступило вдруг что-то непонятное, тяжкое, гнетущее, подавляющее волю, должное, кажется, продолжаться теперь вечно. О, эти бесконечные маршировки под палящим солнцем при полном обмундировании на плацу под злобное, отрывистое карканье сержанта! Казалось в те минуты, что этому наступившему аду, ломающему твою волю, действительно не будет конца. И честь отдавай налево-направо, вскакивай со скамейки в курилке при веде любого франтоватого офицерика, чуть по возрасту - всего на год или на два - который старше тебя.
   При слове "халва" у меня начинали течь слюнки. И дело вовсе не в том, что я законченный сластёна, и меня ничем другим, как говорится, не корми, а только дай "подсластить душу". Нет. Просто из всех сладостей, доступных тогда мне и всем другим пацанам были сдобные круглые булочки и зелёный напиток "Тархун" в стеклянных бутылках, которые только и можно было купить на солдатскую трёхрублёвую месячную получку в "чепке". Этого "Тархуна" я выпил за время службы в армии столько, что теперь при одном воспоминании об этой бурде со вкусом дешёвого шампуня меня начинает мутить. А сладенького хотелось, настоящего которое, которое тает во рту, принося божественное отдохновение, ах как хотелось!
   И тут по вагону пронеслась весть (знатоки говорили), что в городе Г-с, к которому приближался наш литерный поезд, производится и продаётся на каждом углу самая лучшая в стране, мягчайшая и сладчайшая халва различного ассортимента - с орехами и без, с изюмом и шоколадом, особая какая-то белого цвета с привкусом пастилы... Все невероятно возбудились, начали строить планы по закупке несметного количества данного продукта, скинулись тем, у кого что звякало в карманах - набралось несколько рублей. Жребий рисковать собой  пал на меня.
   И вот - город Г-с, довольно крупная железнодорожная станция. Поезд, зашипев, остановился. Я, улучив момент, незаметно проскользнув мимо дежурного офицера, выскочил на перрон, низко пригибаясь, побежал вдоль вагонов к станции. Было холодно, стоял конец ноября. На низких деревцах - ни единого листочка. Наверху - серое, низкое, мрачноватое небо. Кажется, воздух уже скован лёгким морозцем. На мне лишь гимнастёрка-хэбэ, брюки и сапоги, панама с красной звёздочкой посередине. Перрон пуст - ни одного человека. Привокзальная площадь, куда умудрился я выскочить, совершенно безлюдна. Все магазинчики и ларьки наглухо законопачены металлическими перекладинами и пудовыми замками на них. И тут до меня дошло, что так оно и должно быть - всякая торговля, магазинная и уличная, и всякое лишнее движение прекращены по строгой команде, до прохождения воинского эшелона; чтобы, так сказать, не искушать пищевым и прочим изобилием советского солдата.
   И тут я заметил ЕЁ.
   Она стояла у беленого извёсткой высокого каменного забора и смотрела на меня; у ног её, обутых в туфли на низком каблучке, выглядывающих из-под длинного узкого тёмно-синего платья, вертелась молодая козочка. Козочка была хороша -  беленькая, кучерявая, с крошечными рожками и беспокойными цокающими копытцами, с голубыми, почти человеческими глазами, но девушка - была просто чудо... Да, это была девушка удивительной красоты... Я уже не думал ни о халве, ни о своих приятелях, жадно, наверное, высматривающих меня в окна вагона, только её образ - её светлый, истончённый, я бы даже сказал -  изысканный лик, её огромные, наполненные теплотой и каким-то трепетным, глубоким вниманием глаза стояли передо мной - вот же они...  Голубая, прозрачная косынка на её тёмных, почти чёрных, гладко приглаженных волосах, тёплая вязаная кофта, тонкие, подвижные кисти рук, в которых держала она поводок, и её лёгкая, невесомая фигурка - всё складывалось в чудную картину, будто вышедшую из-под кисти гениального художника.
   Едва дыша от поразившего меня в самое сердце какого-то сладкого, тончайшего чувства, от ещё никогда не переживаемого мной восхищения, я подошёл к ней... Мне показалось, что и в её сердце в тот момент происходило неладное, очень необычное и очень доброе.
   - Как тебя зовут?- спросил я.
   - Яхита, - мягким голосом отвечала она, смущённо потупив глаза.
   "Яхита,"- подумал я, какое необыкновенное, ласковое имя...   Драгоценный камень, янтарь...
   Тут наш поезд, скрипнув колёсами, тронулся; гулкое эхо от удара железа по железу, обминув невысокую крышу вокзала, пронеслось над площадью. Я поднял её руку, прижал к себе...
   - Я найду тебя!- крикнул я, убегая...
   Я выскочил на перрон: последний грузовой вагон-платформа поезда, на котором был проволокой прикручен армейский газон-шишига с кунгом вместо кузова, покачиваясь, медленно удалялся в утренний голубоватый туман. Я рванул, что есть силы... "Дезертир... Трибунал... Штрафбат... Идиот, халвы захотел..."- билось у меня в голове. Так быстро я ещё никогда в жизни не бегал, мне казалось, что ноги мои подлетают выше головы. Догнав вагон, я вскочил коленом на железный уступ, ухватился ладонями за борт, подтянулся и перекатился внутрь. Сердце стучало в груди, точно молот. Вот когда я с благодарностью вспомнил усатого сержанта из учебки со странной фамилией Брелис, который гонял нас, молодых бойцов, вчерашних призывников, вокруг казармы до изнеможжения.
   Я был спасён. Теперь нужно было дождаться следующей станции и перескочить в первый попавшийся вагон, где была бы открыта дверь. Это была ещё та задачка.
   Всё сильнее бил, посвистывая, холодный ветер. Я начал замерзать. Держась за скобы и уключины, ступая носками сапог на узкую полоску борта, каждую секунду рискуя свалиться под гремящие внизу колёса, добрался к кабине машины. На счастье, дверь была не заперта. Я влез внутрь и уселся на ледяное, обжегшее мне зад, сиденье. По крайней мере здесь не было ветра. Я выудил из-под сиденья кусок брезента и завернулся в него. Теперь, в относительной безопасности, я стал думать о красавице, в которую я влюбился - чего греха таить - с первого взгляда. Незаметно я приснул. Сколько времени прошло - не знаю; может час, а, может, всего минута. Вагон тряхнуло, поезд остановился. Не теряя ни секунды, сбросив с себя, брезент, хлопнув дверью, я спрыгнул в захрустевший у меня под ногами гравий и, не чувствуя ног, не замечая ничего вокруг себя, помчался вдоль рядов платформ с грузовиками к жилым вагонам. Дверь первого же вагона была открыта. Удача! Я взлетел по ступеням в тамбур и вошёл в тёплый, натопленный коридор. Кругом были незнакомые лица. Стремительно, каждой своей клеткой тела впитывая живительное тепло, я полетел через вагоны. Вот, наконец, и - наш. Никто не заметил моего отсутствия.
   - Где ты был?- спросил меня друган мой, Толян.- Гони назад мой полтинник."
   Запустив руку в карман брюк, отягощённый позванивающей грудой мелочи, я стал раздавать пятаки и гривенники их хозяевам.
   Спустя месяц, успешно проведя учения, мы вернулись в часть. Служба потекла по-старому. Яхита не выходила у меня из головы, неустанно я думал о ней - на занятиях ли, в солдатской ли столовой. Сяду за стол обедать, она будто напротив меня сидит и тихо улыбается...
    Полгода мне ещё оставалось тянуть срочную. Я стал "дедом", отпустил усы, как у того грозного сержанта из учебки, да ещё гуще, пышнее, стал готовиться на дембель; молодые, только что по призыву прибывшие в часть, по ночам рисовали мне и другим "старикам" дембельские альбомы, разукрашивая их пышными лентами.
   И тут грянула эта проклятая война.
   Командование нашей части набирало добровольцев в зону боевых действий. Я сам, сделав шаг вперёд из строя под изумлённые взгляды моих сослуживцев, вызвался ехать... Вот та причина, Рамзан, по которой я отбыл туда, в самое пекло, - чтобы снова увидеть её, мою Яхиту...
    Бронеколонна наша как раз направлялась к городу Г-с, где я когда-то искал сладкую халву, а нашёл свою любовь.
   Мы выдвинулись к предместьям города. Начался бой. Я прыгнул с брони, повалился в кювет, плюхнулся прямо в грязную лужу, схваченную тонким ледком... Не дай Бог знать, что такое настоящий бой, без художественной выдумки, без прикрас, когда над головой ухают мины и гудят, свистят осколки, когда ещё секунду назад живой твой боевой товарищ хрипит и бьётся в предсмертной агонии, и из пробитого пулей горла у него хлещет алая струя... Я палил из автомата, сам не зная куда - вверх и в стороны... Честно сказать, сердце моё ушло в пятки. Я забыл обо всём на свете - и о Яхит, и о моих бедных отце с матерью, не ведающих, куда запропал их сын, и о халве, чёрт её дери, только одна мысь билась в голове - выжить! Орудуя мокрыми, промокшими насквозь локтями и коленями, я зашился в густые кусты. Шум боя постепенно утих. Потрескивая, догорал наш подбитый из гранатомёта БТР. Я выполз наружу и уткнулся в чьи-то ноги, обутые в ботинки какого-то неведомого мне образца. Мне на русском с кавказским тягучим акцентом приказали бросить оружие и подняться. Вот так я и попал в плен, не сделав ни одного прицельного выстрела.
   Меня, расспросив, кто я такой, из какой части, откуда родом, поместили в сырой, холодный подвал до определения дальнейшей моей судьбы, поставили у ног кружку с водой. Я рассказал свою странную историю этим угловатым, удалым молодым парням, кто во что в разнобой одетым, страшноватым своей какой-то отчуждённой, холодной решительностью, сверкающим из-под чёрных бровей гордыми орлиными взглядами, обвешанным с головы до ног пулемётными лентами, автоматами и гранатами-лимонками. Среди них особенными своими неуёмными дерзостью и злословием выделялся один - Асланбек, невысокий паренёк моих, пожалуй, годов, их командир.
   Я сказал ему, когда меня под вечер вытянули из подвала и провели в комнату, все стены которой были увешаны пёстрыми коврами:
   - Теперь решай, что будешь делать со мной. Но сперва скажи, может знаешь ты, кто та красавица, которую тогда я повстречал, её зовут...
   И тут из-за шторы вышла она, Яхита... Я не мог поверить своим глазам...
   - Ты? Но как?- только и смог я выдавить из себя. Она глядела на меня и, казалось, что вот-вот из уст её сорвется крик - повзрослевшая, ставшая ещё более нежной, ещё более вдохновенной; в каждом её движении, во взгляде её прекрасных чёрных глаз чувствовались теперь настоящая женственность и та сила, какая присуща только пылким особам, способным горячо, всем сердцем своим любить.
   - Что тебе, сестра? - повернув голову, спросил Асланбек.
   - Яхита...- сказал я, не отрывая взгляда от её волшебного лица.
   Асланбек помрачнел.
   - Так это, значит, ты тот незнакомец, русский солдат, которого, едва увидав, полюбила она, и поклялась выйти замуж только за него одного...
      Я не верил ни глазам своим, ни ушам. Может ли такое случиться? Ничуть не изменилась она, всё так же горячи и глубоки были её глаза, свежи и румяны её щёки, разве только чуть тонкая, живая строчка, морщинка пробежала по её белому чистому челу.
   Он сказал, строго глядя на сестру:
   - С тех пор, как отец и мать наши с тобой, Яхита, волей Всевышнего покинули этот мир, теперь я старший в семье, я теперь твои отец и мать, и только мне решать, как поступить тебе. Этот человек (он указал на меня) не может быть твоим мужем, так как он иноверец, кафир. Ваш союз претит закону наших предков, ты сама прекрасно это знаешь...
   Они заговорили на своём, непонятном мне, языке. Асланбек напирал, Яхита же, сестра его, стойко возражала ему - вот всё, что я мог понять из их разговора.
   - Вот что, Юра,- снова заговорил Асланбек по-русски,- сейчас я убью тебя, так должно быть,  и никто мне ничего не сделает...
   Он поднял автомат и направил его на меня. Я приготовился умереть. Сердце моё неистово билось в груди. Умереть у ног своей возлюбленной, показалось мне, это было высшее счастье на земле... Соединиться потом, через года, через века, в райских кущах... Она решительно, насупив грозно брови, встала между мной и им, сбросив с плеч платок и взмахнув им.
   - Стреляй, брат,- тихо, но твёрдо, сказала она, - я не отойду ни на шаг...
   - Он пришёл на нашу землю с оружием в руках, значит он...- хотел возразить ей её брат. Она перебила его, с вызовом вздёрнув кверху свой истончённый, словно сделанный из белого мрамора, подбородок:
   - Земля, Асланбек, не может быть ни твоей, ни моей, ни чьей-то ещё, она - общая для всх людей, Всевышний дал нам её всем в равной степени...
   Он глубоко задумался, опустил автомат.
  - Слова твои мудры, о дорогая сестра моя... Что ж, будь по-твоему... Любишь его?
   - Очень, брат,- глаза её вспыхнули, в них заклубились два дрожащих, чистых озерца.
   Только нужно будет позаботиться о том, чтобы он,- не глядя на меня, с некоторыми пренебрежением и оттенком высокомерия, которые он, очевидно, не мог в себе преодолеть, Асланбек указал на меня,- чтобы он принял нашу веру, вот моё непреложное решение.
  Когда на минуту её брат вышел из комнаты по какому-то делу, мы коротко, но крепко обнялись. О, что за сладостный взрыв ощутил я в груди. Если на свете есть счастье, то в ту минуту я был счастливый человек.
    Вошёл Асланбек, поставил автомат к стене. Лицо его, обрамлённое длинной рыжей бородой, делавшей его намного старше своего возраста, было задумчиво и серьёзно.
   - Аллах велик и мудр,- задумчиво сказал он,- Раз так, раз снова свёл он вас вместе, то - будь по-вашему... Подойди ко мне, сестра, и ты тоже, о счастливец, иди сюда, я благославлю вас на вечный союз...  Живите дружно и счастливо...
   С тем меня снова спустили в мой подвал.
    Стемнело. В крошечном окошке над моей головой погас день. Укрывшись курткой, я растянулся на грязном матрасе и задремал.
   Меня разбудили настойчивые, но не слишком сильные, толчки в плечо. Утро едва разгоралось в маленьком квадрате под самым потолком. Надо мной сверкали прекрасные глаза Яхиты.
   - Беги,- сказала она мне, показывая на открытую дверцу в углу, которуя я даже не заметил.- Встретимся после войны, я буду ждать тебя... Ночью к Асланбеку приходили его товарищи, они переубедили его, они неперменно погубят тебя...
   На прощание мы обнялись. Невозможно описать словами, что я чувствовал в ту минуту...
  Я бежал без остановки час, два. Поднимался вверх на лесистую гору и спускался с неё. Я задыхался, пот градом катился с меня, мне нужно было остановиться хоть на минуту, на две, чтобы прийти в себя, но ноги сами несли и несли меня вперёд. Наконец, я почти без чувств рухнул на сухую, осыпанную лёгким снежком траву. Белое небо и чёрные ветки деревьев закружились надо мной. Кровь стучала у меня в ушах. Потом стало тихо.
   Вдруг я услышал почти рядом с собой протяжную речь чужаков, их весёлый, беззаботный смех. Среди стволов деревьев в тридцать шагах от меня двигалась цепочка - человек десять или двенадцать - ополченцев, вооружённых автоматами. Я вскочил и рванул вверх по склону. Меня заметили и стали стрелять мне вслед. Пули свистели справа и слева, над самой моей головой. Я петлял, как загнанный заяц, приседал, шёл ползком, кувыркался в уступах...
   Казалось, что мне удалось уйти от погони. Я углубился в чащу. Вдогонку мне пустили несколько очередей. Пуля ударила мне в ногу, перебив колено, жгучая боль облила бедро. Я рухнул на землю, хрипя и ругаясь... Ещё одна через секунду, хлопнув, попала прямо в лицо, на этот раз - никакой боли я не почувствовал, и чёрная пелена мгновенно накрыла меня...
   Я очнулся в госпитале. Лицо и вся голова мои были туго забинтованы, лишь узкая полоска была оставлена, чтобы я мог смотреть. Во рту торчала трубка, мешая мне дышать. "Глаза целы, это главное..."- с облегчением подумал я. Нога - вдруг дошло до меня - что моя нога? Я совершенно не чувствовал её... Я представил себя сидящим в инвалидной коляске с болтающейся, пустой штаниной брюк... Я с трудом приподнял голову... Слава Богу, обе ноги были на месте; та, в которую угодила пуля, была подвешена на верёвке к крюку в потолке. Мало-помалу я вспомнил свои приключения...
   Навестить меня приехали мать и отец. Им, видел я, тяжело было смотреть на меня; ещё тяжелее на них было смотреть - мне.
   Через пару месяцев, после нескольких операций, сняли повязку с лица. Я уже мог сидеть, вытянув перед собой раненную ногу, по самую задницу закованную в каменный гипс.
   - Поверь, сынок, мы сделали всё, что могли,- с сожалением в голосе сказал пожилой доктор с добрым, усталым лицом и протянул мне зеркало.. Не сразу, с трепетом я взглянул в него и едва не лишился чувств: на меня смотрел урод... Вместо носа -две чёрные дырки, тяжёлые красные рубцы стянули кожу на скулах...
   Я долго лежал, отвернувшись лицом к стене, слёзы нескончаемым ручьём текли из моих глаз с воспалёнными, опухшими веками. Понемногу я успокоился. Теперь невозможно было и думать, чтобы предстать перед Яхитой в таком виде. Конечно, она бы, наверное, не оставила меня, но сделать её по жизни несчастной - на это я никоим образом не мог пойти...
   Ещё через месяц сняли гипс. Мне было всё равно теперь - с ногой, без ноги... Послали на медкомиссию... Едва взглянув на меня, доктора - две немолодые женщины и старичок в очках - подписали бумаги. Я был комиссован навечно.
   Время полетело быстро. Я приехал домой, безвылазно осел в квартире, не принимал никого... Вероятно, узнав в чём дело, старые друзья перестали тревожить меня... Стаканчик вина, в который, по правде сказать, я всё чаще гляжу, теперь мой самый верный друг - что ж, пусть...
   - Может, ты её встретишь, Рамзан... Если тебе посчастливится её встретить, если это случится, знаешь что - передай ей, что я погиб в бою с её именем на устах...
    - Где моя Яхита, не знаю; жива ли она, здорова ли...  Только когда подумаю о ней, так горячо становится у меня на сердце...

1995


Заставка из И-нета.