Бортик. Глава 7. Правила игры

Петя пришёл на следующий день. Не с пустыми руками — с термосом какао и маленьким фонариком.
— Ты вернулся, — сказал Бортик, и огонёк на пульте стал чуть ярче, как будто корабль улыбался.
— А ты думал, я не приду? — Петя поставил термос на край панели, туда, где металл был гладким.
— Я не знаю, как ведут себя люди, — честно ответил Бортик. — Те, шестеро, только ломали.
Петя помолчал. Ему вдруг захотелось сказать что-то очень взрослое, но вместо этого он просто пожал плечами:
— Ну, я не такой.
Бортик тихо выдохнул — не воздухом, а звуком, похожим на долгий, тёплый гудок.
— Тогда слушай, Петя, сейчас будет твой «курс молодого броанца».
— Чего? — Петя даже приподнялся на цыпочки от неожиданности.
— Так у нас на Броане называют первые правила, которые дают тому, кто пришёл не ломать, а понимать. Бортан говорил: «Обучай любого, кто придёт играть». А учиться по-броански — это «шаву»: и учиться, и играть — одно слово. Значит, будем играть так, чтобы было интересно.
И он начал с самого простого.
Язык Броана был наполовину свистом, наполовину жестами. «Спасибо» — два пальца к груди и выдох. «Привет» — свисток, и свистеть надо было честно: соврать в свисте нельзя, все слышат. «Прости» и «начнём всё заново» — тоже одно слово, и Петя подумал, что это самое правильное слово из всех, какие он знал.
Потом пошли правила выживания: «Если небо загудело — беги под купол: это не гроза, это летят жуки-быки. Красных фруктов натощак не есть. Если старший сложил все шесть конечностей — он не злится, он думает. Не мешай». И главное: «На Броане никого не хвалят за таблицу умножения. Там хвалят за то, что ты хороший». Петя запомнил это сразу, будто слово легло в самое нужное место.
В ответ Петя учил Бортика земным играм. «Камень — ножницы — бумага» не пошла: Бортик пытался показать знак всеми шестью манипуляторами и каждый раз выдавал все варианты сразу, а потом смеялся так, что мигали даже обломанные огни. А вот «классики» получились отлично: из-за низкой гравитации прыжки выходили длинными, и Бортик рисовал клетки светом на полу, считал: «Раз… два… три… прыжок!» — и Петя прыгал, чувствуя, как мало весит его обида и как много — дружба.
Какао они пили по ритуалу: Петя наливал немного в жестяную крышку, потому что «кораблям какао не положено», а Бортик принюхивался и говорил: «Запах — это тоже подарок». И почти не врал.
Один раз они поссорились. Петя потянулся к рычагу с белой точкой — просто посмотреть поближе, — и Бортик запер его в гостиной на десять минут: стена поднялась прямо перед носом. Петя надулся, ушёл домой и не приходил целый день. На следующий день всё равно вернулся: скука на Луне сильнее гордости.
— Прости меня, — сказал Бортик. — Я сомневался в тебе.
— А ты прости меня, — ответил Петя. — Я подумал, что ты запер меня навсегда.
Они помирились по-броански: одним словом на двоих. Оно означало «прости» и «начнём заново», а если переводить честно — «я виноват» и «я оступился».
А потом Бортик сказал:
— Я хочу домой, Петя. К родным моего создателя. Там остались те, кто свистнет мне привет. Но мне нужны карты. Они в полевой лаборатории создателя: за поворотами, в соседней пещере, за расщелиной. Мне туда не пролезть — я для этой расщелины слон в посудной лавке. А тебе…
— А мне? — Петя почувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, будто он впервые по-настоящему нужен не просто «помочь», а для чего-то большого.
— Ты маленький. Ты единственный на Луне, кто туда пролезет.
— То есть я — самый нужный?
— Самый нужный, — сказал Бортик.
Петя вышел на следующий день: с фонарём, с верёвкой и с термосом какао на всякий случай, как у них теперь было заведено.
Расщелина оказалась узкой и длинной. От страха и собственного дыхания Пете казалось, будто она дышит сама: то сжимается, то разжимается. Он протиснулся, стуча сердцем о скафандр, и вылез в круглую пещеру, где стоял прозрачный купол полевой лаборатории.
Внутри всё оставалось неизменным сто пятьдесят четыре года: телескоп, стул на шести ножках, стены в чертежах. Звёздные карты были нарисованы от руки — уверенно, с пометками на языке, который Петя уже начал узнавать.
А над картами висел рисунок: синий шар, слишком много воды и слишком много песен. «Мокрая Синь». Рядом — детский рисунок: маленький смешной кораблик с шестью огоньками.
На столе, в гнезде из тёмного металла, лежала прозрачная капля — семечко памяти. Петя взял её двумя руками, как берут яйцо из гнезда, и принёс обратно. Расщелина в этот раз не сжималась — будто тоже знала, что он несёт.
Конец седьмой главы.