Без ума. 5. Память подсказывала имена

Но мертвые не отпускали. Не только они. Память подсказывала и подсказывала имена: а та, а тот, где они? – одних уж нет, а те далече. Но даже те, кто близко, буквально в двух шагах от того места, где они собрались, не пришли, конечно же, на это были веские причины. Назвали Мошонкина. «Его уже нет. Я знаю. Он как ни как мой родственник. Его жена и моя – родные сестры», - сказал Мовчан.

-Это не те, к кому вы пошли из суда? Помнишь, когда мы были на суде Батыря, - спросил его Корниенко.

-Не те. Те другие.

-Вы еще это.., - тут он замялся: не говорить же обо всем, здесь женщины.

Тогда они и сами не знали, зачем стояли в коридоре суда. За дверью слышались голоса. Шло судебное заседание. Лонский, которого они тут встретили, спросил: «Вас тоже вызвали свидетелями?» Никто их не вызывал. Их привело простое любопытство. Там был и Мошонкин. Корниенко представил его, его лицо, его выражение, именно в тот момент, когда он чем-то озабочен.  Он позвал Мовчана, мол, пошли к девицам, они дома, ждут участкового.

-И она работала на шелковом комбинате. Поэтому стала депутатом…

Вот портрет Мовчана. На нем черная кофта с белыми вставками на пуговице. У него короткая бородка клином без усов. Бородка седая. Только брови чернеют над глазами. Лицо не оплывшее, сохранило свою форму, все так же было в пределах  правильного овала, теперь он был даже правильнее, главным образом, из-за отсутствия волос на голове. Губы тонкие в пределах глаз. Нос небольшой. Глаза открыты. В потухших глазах легкая усталость.

-Кстати, Батыр женился на Масальской? – Бурлаков спросил Корниенко.

Тот помнил ее. Левковская дала ее точный портрет: «жопа-ноги».

-Нет, наверное. Он не женат. Вроде, есть ребенок.

-Где он теперь: не ребенок, а он сам?

-Ему досталось наследство от дяди из Австралии. Он построил дом в Черноморске. Да ты ведь должен его знать еще и по техникуму. Вы вместе учились. Правда, он на курс старше. И факультет другой. У него гражданского строительства.

-Отец у него был бухгалтером.

-Учителем. Сначала работал в нашей школе завучем. А когда завучей сократили, обиделся и пошел работать в тюрьму, поэтому и апелляцию написал. Ему сначала дали восемь лет. А после апелляции – десять.

-Ты тоже там был? И видел? – Корниенко Мовчану. – Он сам признался. Трубу домой принес.

-А я не назвал тебя, - опять обращаясь к Мовчану, заметил Корниенко, - когда следователь спрашивал, кто, мол, был с тобой.

-Не выдал подельника.

Коломин:
-Ты все так же делаешь наживки и продаешь?

-Да, да.

Все вдруг заинтересовались их разговором.

-И что? Покупают? – продолжал Коломин.

-Да они со мной. Я всегда их с собой ношу. На всякий случай. Где же? – он начал рыться в сумке. – А вот.

Он достал коробочку и, открыв ее, протянул Коломину.

В коробочке реалистичные имитации насекомых,  изготовленные из силикона и эпоксидной смолы: муха с большими глазами, усиками и совершенно прозрачными передними крыльями, кузнечики, у них, как у настоящих, сжатое с боков тело, три пары ног, лошадиная голова, крупные глаза и, конечно же, голову венчали длинные-предлинные тонкие усики.

Он взял в руку майского жука. У него  выпуклое, продолговато-овальное тело, голова и переднеспинка черные, надкрылья  красно-бурые,  короткие усики.

-Не отличить от настоящего, – Коломин.

-Дай посмотреть, -  Кравец протянула руку к жуку. – Это что? Какой красивый! И сколько стоит?

-У тебя столько нет, чтоб его купить, - сказал Коломин, растянув тонкие губы в улыбке, которая доходила чуть ли не до ушей.

-Да, - произнес Широченко, рассматривая в свою очередь силиконовую вещицу.

-Поехали весной на рыбалку. У меня две лодки, - как бы обращаясь к Мовчану, и в то же время, мимо Корниенко, к Широченко, сказал Коломин. Его слова предназначались Широченко.