2. семя израиля

Глава вторая. СЕМЯ ИЗРАИЛЯ

Прошёл год. Ашкелон был взят первым и уже жил под властью Египта. Разобранные по приказу принца Сети стены перестали быть раной и стали частью порядка. Люди вернулись на улицы, торговцы — на рынок, рыбаки — к морю. Только отдельные каменные глыбы на месте укреплений напоминали, что когда-то здесь существовала другая власть.

Ашдод и мелкие поселения приморской долины без боя сдались на милость победителя.

Судьба Гезера оказалась иной. Этот город поднял знамя восстания, повёл за собой других и оказал сопротивление армии Сети. Около полугода длилась осада. Поэтому его не покорили — его уничтожили. Теперь город лежал грудой развалин среди холмов, где белый известняк выходил из земли острыми пластами. Оставались только камень, пепел и пустота, где прошлое не продолжалось, а заканчивалось.

Теперь настал черёд гор. Здесь земля не лежала спокойно. Она поднималась складками, словно застывшая волна. Камни выступали из склонов, как память о старых ранах. Между ними росли оливы. Колючие кусты. Всё, что могло жить без воды.

Здесь не было городских стен и ворот. Здесь стояли шатры, небольшие поселения у источников на террасах и склонах. Здесь жили люди, называвшие себя Израиль. Они держались за землю так, как человек держится за край обрыва.

Египетская армия стояла в долине. Работа была закончена. Оставались списки. Пленные. Порядок после приказов.

На вершине холма остановилась колесница принца Сети с защищавшим его от палящего солнца льняным балдахином, украшенным золотой бахромой. Принц был гладко выбрит. Белоснежный лён ниспадал мягкими складками. На лбу поблёскивала золотая налобная лента с амулетом — маленькой священной коброй.

Рядом стоял генерал Ани. Когда-то он был воином. Теперь в нём оставалось мало от человека походов: располневшее тело и неторопливые движения выдавали годы гарнизонной службы в богатой Газе. Спокойный взгляд выдавал человека, который давно сменил меч на тростинку писца.

Сети смотрел вниз долго. На дым. На разбросанные шатры. На людей, которых собирали в колонны.

— Это Израиль? — спросил Сети.

— Да, мой принц. Одно из их поселений.

— Они тоже восстали?

Генерал пожал плечами.

— Или просто забыли, кто приносит порядок в эти земли.

Сети некоторое время молчал.

— Они опасны?

— Сейчас нет.

— Тогда почему отец велел идти сюда?

Ани усмехнулся.

— Потому что память, мой принц, опаснее копья.


Принц повернулся к нему.

— Память?

— Есть вещи, о которых в Египте не принято говорить. А здесь их помнят до сих пор. Старики этих гор всё ещё рассказывают истории о людях, ушедших из Египта вопреки воле царя. Нам доносят, что в память о тех днях они ежегодно весной закалывают священного для нас барана, кропят его кровью жертвенник своего бога, а потом съедают его с пресной сухой лепёшкой и горькими травами.

Сети невольно поморщился от отвращения.

— Прошло больше ста лет, а они до сих пор помнят...

— И ты веришь этим рассказам?

— Неважно, во что верю я, — генерал указал на горы. — Важно, во что верят они. Пока они помнят, что однажды уже не подчинились Египту, они помнят и то, что Египет не всесилен.

Сети снова посмотрел вниз.

— Поэтому мы здесь?

— Поэтому мы всегда будем здесь.


Сети кивнул. Разговор закончился. Он давно перестал спорить о том, что изменить не мог. Ветер трепал край его одежды. Внизу девушка с длинной тёмной косой взяла за руку мальчика.
Она не плакала. Сети почему-то запомнил именно это. Через несколько дней он уже не мог вспомнить лица князей, названия селений и число пленных. Но тёмная коса девушки и мальчик, который старался не показать страха, почему-то остались в его памяти.

Перед шатром стоял князь Шамгар. Высокий. Широкоплечий. С густой тёмной бородой. Поверх льняной туники лежал полосатый шерстяной плащ.
Рядом стояли старейшины.

Позади — жена и дети: Шотельэль и Бея.
Шотельэль была старше брата на два года. Высокая девушка с длинной тёмной косой и внимательными глазами. На плечах лежало шерстяное покрывало цвета сухой земли.

Бея был ещё подростком. Худой. Загорелый. Слишком юный для войны и слишком взрослый для детства.

Шамгар уже знал, что будет дальше. Ему не нужно было слушать условия. Он слышал их раньше. В других селениях. От других людей.

Генерал Ани говорил без переводчика, коротко:

— Ты признаёшь власть фараона?

— Да.

— Будешь платить дань?

— Да.

— Будешь хранить порядок?

— Да.

Ани кивнул. Потом посмотрел на детей.

— Этих забираем.

Офицер сделал знак. Солдаты направились к детям. Чуть в стороне уже ждала закрытая колесница. Отдельная. Охраняемая.

— Нет.

Ани посмотрел на него спокойно.

— Это не обсуждается. — Пауза. Потом добавил: — Чтобы ты вёл себя правильно впредь.

Несколько мгновений никто не двигался. Потом Шамгар шагнул вперёд. И неожиданно опустился на колени.
Старейшины за его спиной вздрогнули. Князь Израиля стоял на коленях перед египтянином.

— Нет. — Голос его сорвался впервые. — Прошу...

Он показал на детей.

— Возьмите серебро. Возьмите скот. Возьмите землю... Но оставьте мне детей.

Генерал тяжело вздохнул. Будто перед ним оказался человек, который никак не может понять очевидного. Он подошёл ближе. Наклонился.

— Не проси о том, что уже решено.
Потом помог Шамгару подняться за локоть. Как взрослый помогает ребёнку.

— Придёт время, и твой сын займёт твоё место, — он хлопнул князя по плечу. — Вернётся грамотным. Будет читать. Писать. Знать языки. Научится дворцовому этикету. Вернётся настоящим князем, а не начальником пастухов.

Ани кивнул на Шотельэль:

— И девочка не пропадёт, — потом усмехнулся: — Ты главное веди себя правильно. Тихо сиди. Плати что положено. Не создавай проблем. И через несколько лет получишь их обратно... Лучше, чем они были. Ладно. Можешь поговорить с ними. Пусть только хорошо ведут себя в дороге.
Шамгар выпрямился не сразу. Несколько мгновений он стоял неподвижно, словно ещё надеялся услышать другое решение. Но военный лагерь уже жил дальше. Солдаты переговаривались. Лошади били копытами. Для Египта всё было закончено.

Мать шагнула вперёд. До этого она молчала. На ней была простая льняная одежда и тёмное покрывало, покрывавшее голову.

Она подошла к дочери первой. Взяла её лицо в ладони. И долго смотрела. Словно старалась запомнить. Потом сняла со своей руки бронзовый браслет и надела его Шотельэль.

— Береги его.

Шотельэль кивнула. Она держалась прямо. Как дочь князя. Но пальцы её дрожали. Мать обняла её. И впервые по щеке девушки скатилась слеза.
Потом женщина повернулась к Бее. Прижала сына к себе.

— Смотри людям в глаза.
Он кивнул.

— И помни дом. Не стыдитесь плакать по дому, — сказала она. — Но никогда не плачьте перед теми, кто считает вас своей добычей.

Бея попытался что-то сказать, но голос не послушался его. Мать отпустила сына. И только тогда слёзы потекли по её лицу свободно.

Шамгар подошёл ближе. Положил руки на плечи детей.

— Слушайте меня.

Они подняли головы.

— Мы — Израиль. Так назвал нас сам Бог наших отцов, потому что в судьбе нашего народа проявляется Его власть.
Он посмотрел на юг. Туда, где за пустыней лежал Египет.

— Когда я был мальчиком, старики рассказывали о наших отцах, которые вышли из Египта. О людях, которые ушли оттуда. О рабстве. О дороге. О море.

Бея слушал молча. Шотельэль не отводила глаз.

— Тогда Египет был сильнее, чем сейчас, — он усмехнулся. — И всё же он не удержал их... Потому что нельзя удержать народ навсегда.
Шотельэль тихо спросила:

— Тогда почему теперь он берёт нас?
Шамгар ответил сразу:

— Потому что теперь он уверен, что может взять всё.

Он посмотрел на сына:

— Сынок.

— Да, отец.

— Когда ты родился, я назвал тебя Бе-Йа Цур: «опора в Боге». — Рука Шамгара легла ему на плечо. — Придёт день, когда рядом не будет ни меня, ни дома, ни нашей земли. Тогда помни своё имя.
Потом он повернулся к дочери:

— Дочка.

— Да, отец.

— Тебя я назвал Шотель-Эль: «Божий росток». — Ветер коснулся её волос. — Росток не выбирает землю, в которую его сажают. — Он посмотрел на юг. — Иногда его переносят далеко от дома.
Шамгар коснулся её щеки:

— Но если его посадил Бог, он будет жить и на чужой земле.

Шотельэль опустила глаза.

— Египтяне научат вас своим словам. Покажут свой мир. Может быть, вы даже начнёте думать по-египетски. — Он посмотрел на обоих. — Но сохраните в памяти, кто вы. Они думают, что сделали вас своей добычей. Но придёт день, когда их сердца будут принадлежать вам. Никогда нельзя знать заранее, кто изменится раньше — пленник или его хозяин.

Потом обнял детей. Коротко. Крепко. Как человек, который не умеет отпускать правильно.

— Учитесь у них всему, чему сможете... Но оставайтесь Израилем.

Солдаты подошли ближе. Шамгар отпустил детей. Не потому, что решил. Потому что выбора больше не было.

— Идите.

Шотельэль взяла брата за руку. И первой пошла к колеснице.

Колесница тронулась. Дети не были в колонне. Они исчезли отдельно. Как решение. Как мера. Как знак для остальных.

Шамгар остался стоять на холме, пока фигуры не растворились в пыли. Рядом плакала его жена. Он смотрел на дорогу. И молчал.

Далеко на юге, в священном Уасете, когда в Египте утихнет грохот войн, камнерезы выбьют на камне победные формулы.

Они не будут вспоминать поход. Они его создадут. На рельефах фараон будет поднимать врагов за волосы. Колесницы пройдут сквозь бегущих. Города будут падать под копытами боевых коней.

На чёрной гранитной стеле вырежут надпись:

«Ханаан в плену с великим горем.
Ашкелон пленён,
Гезер повержен,
Иеноам уничтожен,
Израиль опустошён, семени его нет,
Хару сделалась вдовой для Египта»
Как факт, который должен быть высечен навечно.

Молотки будут бить по камню ровно. Потому что камень не сомневается. И потому что всё, что написано на нём, станет правдой для тех, кто придёт позже и не увидит ничего, кроме камня.

А пока по дороге в порт Яффо уже двигалась закрытая колесница. И в ней начиналась история, которую камень ещё не знал.