Ещё живая

— Ты мне не нужна! Достала!
— Сынок, да как же?
— Исчезни, я сказал!!! — буквально прорычал Георгий с такой ненавистью, что Матрёне Романовне стало не по себе.
Пожилая женщина всхлипнула, повернулась и тихонько поспешила в свою комнату, прикрыв за собой дверь. Там, сидя на кровати, она дала волю слезам.
В то время, как мать плакала, Георгий, как ни в чём не бывало, включил телевизор, открыл банку пива и упаковку вяленой рыбы и принялся есть, поглядывая одним глазом на экран, где футболисты гоняли по полю мяч. Время от времени он сопровождал просмотр негодующими высказываниями в адрес игроков. Сам Георгий считал, что сыграл бы гораздо лучше, ведь он всё детство ходил в футбольную секцию.

— Смотреть противно, — наконец, сказал он, а потом резко взял пульт и выключил телевизор.

Рядом с диваном стоял шкаф купе, а на двери было зеркало. Вот туда Георгию смотреть было приятно. Там отражался симпатичный мужчина средних лет, довольно стройный, с шикарной копной слегка вьющихся каштановых волос, постриженных в стильную стрижку. Он следил за собой и любил покупать себе вещи. Шкаф ломился от рубашек, брендовых джинсов и футболок, высокая цена которых никогда не смущала Георгия. Для себя ему было ничего не жалко. Он жил в своё удовольствие.

Портила ему настроение только мать. Всё зудела и зудела. То одно ей надо, то другое. Старая совсем, а всё живёт, ничего ей не делается, — раздражённо думал Георгий…

Он был у Матрёны Романовны поздним и единственным сыном. Родила она его вне брака в сорок два года. И вплоть до недавнего времени Матрёна Романовна ни о чём не жалела.

Да, было трудно. Мальчик рос болезненный, хулиганистый. Помощи не было, справлялась одна. Уговаривала, воспитывала, находила подход.

Кое-как Георгий вырос, выучился, устроился на работу. Звёзд с неба не хватал, но жил вполне достойно. Жениться не собирался, хотя с девушками встречался постоянно.

Матрёна Романовна гордилась сыном, ведь он был очень красив. Стройная спортивная фигура, рост под два метра. Весь в отца, который, к слову, его даже ни разу не видел.

Девушек Георгий водил домой, но никаких намерений жениться не выказывал. Просто наслаждался жизнью.

Когда Матрёне Романовне исполнилось семьдесят лет, она уволилась с работы и осела дома. С этим она тянула до последнего, она любила свою работу, а ещё ей очень не хотелось мешать сыну устраивать личную жизнь. Матрёна Романовна продолжала верить, что семья у Георгия всё-таки будет. И дети. И встретив свою «единственную» он остепенится, станет серьёзнее.

Георгий работал посменно два через два. И постепенно Матрёна Романовна стала понимать, что в те дни, когда сын дома — ей там места не было.

А ещё Лариса. Эта красотка поселилась с некоторых пор у них в квартире. Работала мало, ходила убираться на два часа по вечерам в какой-то офис. В остальное время сидела дома и ничего не делала.

Точнее, делала. Смотрела сериалы, красила ногти, принимала ванну по два часа. С ней Матрёна Романовна чувствовала, что находится в чужом доме в приживалках. Ни на кухню выйти, ни в туалет сходить, который, к слову, был у них соединён с ванной. И пока красотка Лариса мылась, Матрёна вынуждена была терпеть.

Постучаться в дверь ванной было нельзя. Однажды Матрёна Романовна так поступила и в ответ услышала такую отборную ругань, что от стыда у неё выступили на глазах слёзы и заколотилось сердце.

Но сын Ларису любил и позволял ей всё. С появлением в их доме этой дамочки, Георгий стал прикрикивать на мать и даже замахиваться. Характер у него всегда был вспыльчивый, но он сдерживался. Раньше Георгий при матери даже не матерился, а уж руку поднимать никогда и не думал. Но теперь всё изменилось.

Стала Матрёна Романовна уходить из дома, подолгу гулять на улице, общаться с соседями, ходить в парк. Хотела даже собаку себе завести, чтобы повод был выходить, но не решилась. Сын жёстко ответил ей, что животных в доме не потерпит. И если с ней что случится, «заболеет, попадёт в больницу или помрёт», то собачка будет просто-напросто выкинута на улицу.

Весь вечер прорыдала Матрёна Романовна от жестоких слов сына. После такого заявления она и сама уже была не против «помереть». Только у Бога на неё, видимо, были другие планы…

***

Женя повернула ключ и открыла старенькую дверь в дедушкину квартиру. На неё тут же пахнуло знакомым запахом чего-то очень тёплого и родного. На глаза навернулись слёзы. Женя смахнула их, заперла дверь, сняла обувь и прошла в комнату, чтобы покормить рыбок в большом аквариуме.

Дедушки Максима не стало три месяца назад, и она никак не могла смириться с произошедшим. Он был самым близким и родным для неё человеком.

Жене было двадцать восемь лет и с некоторых пор она жила одна в родительской квартире. Родители у неё находились в разводе с того времени, когда Женя пошла в детский сад. И квартира досталась матери после развода.

Мать растила Женю одна и повторно вышла замуж, лишь когда дочери исполнилось двадцать. Женя тогда училась в вузе, расположенном неподалёку от их дома, и была ответственной, самостоятельной девушкой. Мать, сочтя свой родительский долг выполненным, со спокойной душой переехала на постоянное место жительства к мужу, в другой город. Далеко, за пятьсот километров.

Рядом с домом, где Женя теперь жила одна, жил её дедушка по отцу, Максим Петрович, вдовец. Отца Жени — сына Максима Петровича, не стало почти сразу после развода, в результате аварии. И Максим Петрович долгие годы жил один.

Внучку Женечку он очень любил. С самого её малого возраста часто брал к себе в гости, водил в детский сад, встречал, кормил ужином. Потом и в школу водил, на кружки. И постепенно так вышло, что с дедушкой Женя стала проводить даже больше времени, чем с матерью. Которая, благодаря помощи Максима Петровича, построила успешную карьеру и стала неплохо зарабатывать.

А потом вышла замуж и уехала.

Остались Женя с дедушкой одни. Девушка по-прежнему часто заходила к нему в гости. Максим Петрович разменял седьмой десяток и находился теперь дома, на пенсии.

Перестав работать, он увлёкся аквариумистикой и, сидя дома, не скучал. Свой первый аквариум он сделал сам.

— Вот ещё! Покупать, деньги платить, — улыбался он, рассказывая Жене. — Я просто пошёл в хозтовары, купил герметик и стеклорез. А потом прошёлся по местным помойкам.

— По помойкам?! — поперхнулась Женя чаем.

— Ну я же не в контейнерах копался, — обиделся дед Максим. — Рядом с помойками люди чего только не выставляют. Мне повезло. Кто-то выбросил старый сервант, а в нём полки из толстого стекла. Вот я их и забрал. Смотри — налил с утра водички, стоит мой аквариум, не течёт!

Женя слушала дедушку, пила чай с баранками и улыбалась. В этом был весь дед Максим. Золотые руки. Найти, сделать, никого не обременить, всё сам…

***

Женя снова смахнула слёзы. Тёплые воспоминания о дедушке вызывали в её душе щемящее чувство тоски. Дедушкина квартира теперь принадлежала ей. Женя не собиралась продавать её. Пока даже не думалось об этом, рана была еще слишком свежа. Она просто приходила и кормила рыбок.

Женя достала с полки рыбий корм и, приоткрыв крышку аквариума, насыпала в воду разноцветные гранулы. Рыбки принялись весело кружиться, пытаясь ухватить кусочки корма.

Корм заканчивался, надо было покупать. Женя взяла стульчик, открыла шкаф, где на самой верхней полке в большой коробке хранились принадлежности для аквариума. Она надеялась найти там запасы корма. Дедушка был очень запасливым и наверняка пара пакетиков сухого корма там лежала.

Женя сняла с полки коробку, опустила её на диван и, присев рядом, стала разбирать содержимое. «Компрессор, старый, искрит, не включать» — прочитала она надпись на обрывке тетрадного листа, который лежал в пакете с компрессором. «Ракушки» — значилось на жестяной коробке из-под печенья.

Опять подступили слёзы. Это печенье Женя подарила дедушке на прошлый Новый год. Практичный дедушка, как обычно, не выбросил коробку, а приспособил под ракушки…

Женя перебрала всю коробку, но корма не нашла. Зато на самом дне коробки лежал не запечатанный конверт, из которого выпало несколько сложенных пополам тетрадных листов и старенькое черно-белое фото молоденькой девушки-доярки.

Женя перевернула фото и прочла надпись, сделанную перьевой ручкой: «М. 1974 год Усть-Каменогорск». А рядом была надпись уже современная, дедушкиной рукой: «Матрёнушка».

На одном из листочков был написан адрес. Между листочков нашлось ещё фото, цветное. На нём была немолодая женщина, нарядная, в красивом жакете и с платочком на шее. Глаза женщины были голубые, волосы светлые, стрижка каре, которая невероятно шла женщине, а ещё лёгкий макияж и цветочки-подвески на аккуратненьких ушках.

— Какая милая! — тихо проговорила Женя, любуясь женщиной. — Интересно, кто это?

Женя перевернула фото и снова увидела дедушкину подпись «Матрёнушка».

— И кто же такая эта Матрёнушка? — задумчиво сказала Женя.

Не в силах побороть любопытство, девушка раскрыла ещё один сложенный пополам тетрадный лист. Это было письмо, написанное дедушкиным почерком. Испытывая волнение, Женя принялась читать:

    «Матрёнушка, здравствуй.

    Пишет тебе Максим. Пишу и сам себе не верю: человеку за шестьдесят, а сижу, как мальчишка, два черновика перепортил. Рука не слушается — не от старости, от волнения.

    Вчера после прогулки вернулся домой, сел к аквариуму, корм насыпал. Рыбки кружат, радуются, а мне скучно. Думал-думал и решил: писать надо. Что скрывать. Ты мне не безразлична, Матрёнушка. Скажу прямо, потому что в наши годы так и надо говорить, пока совсем не поздно. Ничего я такого не затеял, не пугайся. Жизнь у каждого из нас устроена, дом у тебя, дом у меня, ничего переделывать не будем. И хорошо. А вот вместе погулять, в парк сходить, чайку попить, по душам поговорить — это нам по силам и по сердцу. Ходить к тебе буду с цветами, если позволишь. Куда хочешь — и в кино, и на аллею, где скамейки. Только скажи когда.

    Ты, я помню, говорила, что дома тебе неспокойно, что сын у тебя строгий. Скажи ему, что я человек мирный, плохого не сделаю. Ты не смейся над старым дураком, мне с тобой хорошо.

    Береги себя. Целую руки твои.

    Твой Максим Петрович»

Второе письмо было коротким:

    «Я ждал тебя на нашей скамейке у клумбы, Матрёнушка. Ждал три вечера. Ты не пришла. Не знаю, что случилось — обиделась ли ты на старика, или сын твой велел не ходить. Звонил я тебе, да бестолку. Гудит и гудит — а тебя нет. То ли аппарат у тебя сломался, то ли сын отнял. Не думай, что я обиделся. Просто подумал: раз молчит телефон — напишу старым способом, бумагой. Она надёжнее, её не выключишь»

— Да что же это… — Женя внезапно разволновалась и дрожащими руками стала складывать обратно содержимое коробки, попутно думая, как быть.

С этой Матрёной явно что-то случилось! Почему она пропала и не отвечала на звонки? И почему дедушка не отправил эти письма? Так и не решился признаться? Это на него похоже! Наверное, всё тянул, не решался. Он был очень деликатен, сомневался, боялся быть неправильно понятым, боялся обидеть.

А второе письмо? Женя снова развернула листок и посмотрела на дату, которая была написана внизу.

— Всё ясно… — проговорила она, и вздохнула.

Именно на следующий день после написания второго письма дедушки не стало. Сердце…

***

— Ты кто такая? Нет здесь никакой Матрёны, проваливай давай! — грубо проговорил мужчина и захлопнул дверь перед самым носом Жени. Она опешила от такой грубости и даже растерялась.

Из оцепенения её вывел громкий звук поворота замка в соседней двери. Через мгновение из неё выглянула аккуратно постриженная голова пожилой женщины. Женщина высунула руку и поманила Женю к себе.

— Матрёну ты здесь не найдёшь, — шепотом проговорила она, когда Женя подошла. — В пансионат сынок её отправил. Могу адресок подсказать, случайно узнала. Знакомая мне рассказала, что видела там Матрёну нашу, когда посещала своего отца.

— В пансионат? — растерянно переспросила Женя. — Зачем? И как это отправил? Нужно же согласие! Так просто не возьмут, и вообще сложно всё это, я слышала, что…

— Просто или сложно, не знаю, только сынок её постарался, — перебила Женю соседка. — Мать ему мешала, сумасшедшей считал, даже врачей на дом приводил. Да не вышло, Матрёна в здравом уме. Никак не получалось у него от неё избавиться. А теперь вот, видишь, получилось.

На следующий день рано утром, Женя ехала в электричке в то заведение, адрес которого дала разговорчивая соседка Матрёны. Какая-то неведомая сила тянула её к этой женщине. Письма дедушки аккуратно лежали у Жени в сумочке. Она твёрдо решила завершить то, что не удалось сделать дедушке.

***

— Извините, к этому постояльцу посетителей не допускают, — строго ответили Жене.

— Я… Я гостинцы хочу передать, апельсины и яблоки. И печенье. Бабушка Матрёна любит печенье, — проговорила Женя.

— А вы ей кто? — насторожилась женщина.

— Внучка!

— Передачу можно, — смягчилась женщина. — Ждите здесь.

Женщина ушла, а Женя осталась стоять в коридоре. Она рассматривала его стены и постояльцев, которые проходили иногда по коридору.

Это был частный пансионат. Похоже, сын этой Матрёны расстарался. Так хотелось ему избавиться от матери, что даже готов был платить деньги. Хотя… Пенсия Матрёны наверняка шла в счёт оплаты. Но посещения ограничил именно он. Так сказала администратор.

— Вы к Матрёне? — вдруг спросила её старушка в красивом спортивном костюме. — Плачет она всё время, всё Максима какого-то вспоминает… Кто он ей? Муж? Сын? А вы сама кто? За что ж бабушку-то сюда, а? Не стыдно?! Ладно я, я сама захотела! Но Матрёна явно не по своей воле сюда попала… Э-эх!

Старушка неодобрительно покачала головой и ушла.

В тот день Женя с Матрёной Романовной так и не увиделась. Зато смогла передать ей гостинец и письма дедушки. А ещё своё письмо, где вкратце рассказала, кто она и как её нашла. И ещё кое-что…

После визита Жени Матрёна ожила. Она несколько раз перечитывала письмо Максима Петровича и плакала, отвернувшись к окну. Она грустила о своем сердечном друге, но чувствовала, что уже не одинока, как прежде. У неё снова появились силы и желание жить.

— Так вот, значит, что… — задумчиво повторяла она. — Женечка… Знаю. Говорил мне про тебя Максимушка. Хорошая девочка.

В записке Женя написала свой номер телефона и Матрёна Романовна, попросив телефон у соседки по комнате, однажды позвонила ей.

***

— Мне нужно заявление на выписку! — решительно произнесла Матрёна Романовна, когда, постучавшись, вошла в кабинет директора пансионата. — Постоялец вправе расторгнуть договор, ведь так?

— Так, — согласился директор. — Да вы не волнуйтесь, присядьте. Никто не собирается удерживать вас здесь насильно. Просто нужно соблюсти некоторые формальности. По правилам выписка возможна только при наличии места проживания. И не прямо сейчас.

— У меня есть место проживания, меня заберёт внучка, — гордо сообщила Матрёна. — Сын воспользовался тем, что я была подавлена горем. У меня умер близкий друг и я сама была на грани. Вот он и смог уговорить меня. А теперь ситуация изменилась, и я поняла, что не хочу больше здесь находиться. Давайте свои бумаги, я подпишу их!

Как только Матрёна Романовна покинула кабинет директора, он тут же набрал номер Георгия…

Они разминулись всего на один день. Георгий пообещал директору «приехать через пару дней и разобраться с матерью», с тем, «что она там задумала», но не сильно спешил. Он не волновался. Телефона у матери не было, к ней никого не пускали, приехать за ней тоже было некому.

Но Георгий ошибался. Женя приехала раньше.

После звонка Матрёны Романовны она поняла, что счёт идёт на буквально на минуты и, не раздумывая, тут же взяла такси.

Директор действительно не имел права удерживать Матрёну Романовну в пансионате насильно. Женя, в качестве сопровождающей, выглядела благонадежно и скоро все необходимые бумаги были подписаны.

Вскоре взволнованная Матрёна Романовна уже загружала в такси свои две сумки с вещами. Садясь в машину, она оглянулась на здание пансионата и в который раз удивилась, как её угораздило согласиться?

Всю дорогу Матрёна молчала и смотрела в окно. И, только когда Женя, открыв дверь дедушкиной квартиры, пригласила её пройти туда, слёзы брызнули из глаз пожилой женщины. Она плакала о безвременно ушедшем Максиме Петровиче, о жестоком сыне, который избавился от неё, о том, что на старости лет вынуждена скитаться, потому что домой к Георгию путь ей был заказан.

— Ну… Ну… Не плачьте, — растерялась Женя. — У вас есть дом! Дом дедушки Максима. Который очень любил вас. Хитрец… Я ведь даже не догадывалась о том, что у него была тайная жизнь! Оказывается, не только рыбками он интересовался.

Женя улыбнулась и Матрёна Романовна тоже. Она вытерла слёзы и крепко обняла девушку.

— Спасибо тебе, девочка. Максимушка очень хорошо про тебя говорил. И я вижу, что ты и правда, такая. Я ведь в тот день, когда от знакомых узнала, что Максимушки нет, то сама была готова в пруд броситься. Бродила по парку и не знала, зачем дальше жить. А Георгий со своей Лариской меня искали. Полицию вызвали. Я домой возвращаться не хотела, на лавочке в парке сидела и плакала до самого утра. Там меня и нашли. Отвели домой. Сын наговорил им, что я дементная. А потом оформил меня в то место. А я бумаги подписала, мне всё равно было. А он чуть не подпрыгивал от радости, помню его лицо. Вот как я ему мешала…

Так и поселилась Матрёна Романовна в квартире Максима Петровича. Обжилась там. И даже в память о любимом увлеклась аквариумистикой.

Женя часто приходила к ней в гости. И именно бабушка Матрёна (так стала называть её Женя) первая узнала о том, что Женя выходит замуж. И потом, через год, другую хорошую новость. О том, что у Жени скоро родится малыш.

Так и получилось, что Матрёна Романовна обрела внучку и даже правнука. А Женя — бабушку, которой у неё никогда не было.

Георгий предпринимал попытки искать мать. И нашёл. Приходил по адресу Максима Петровича, звонил в дверь, кричал, скандалил.

Только Матрёна Романовна и Женя, которая как раз была там, не открыли ему. Самое горькое, что запомнила Матрёна из того визита, это то, как сын прокричал: «Ты ещё живая?! Да сколько можно?! Карга старая!»

Матрёна заплакала, а Женя вызвала полицию. Ведь именно она была теперь хозяйкой той квартиры и имела право на неприкосновенность жилища. Полиция приехала быстро, Георгий тут же ретировался. И больше не приходил, боялся.

— Захочу и продам свою долю, — иногда мстительно заявляла Матрёна Романовна. — Пусть живёт с чужими людьми и хлебает лихо полной ложкой… Только знает ведь, что не поступлю так, и потому, небось, спокоен…

— Не думай о нём, бабушка Матрёна, — говорила Женя. — У нас всё хорошо, а будет ещё лучше.

— И то верно, — улыбалась Матрёна Романовна. — Ещё бы Максимушку сюда, вот тогда бы счастье было полным…

Женя кивала и грустно улыбалась. Ей тоже очень не хватало дедушки.