Повесть о Кузьке. Глава 4

1 сентября утром мама разбудила Кузьку рано. Она даже не пошла на работу - такой день! Её любимый сыночек идёт во второй класс, и это событие поважнее всяких там дел. Мама хлопотала по квартире, как наседка: надо успеть собрать, накормить, причесать, проверить портфель и ничего-ничего не забыть.
А вот Пантелеймону вставать не хотелось совершенно.
Он лежал в кровати и сначала жмурился от яркого света, будто кот, которого сунули носом в солнечное пятно. Потом открыл один глаз. Потом - второй. Потом прикрыл глаза руками и попытался отвернуться к стенке, чтобы продолжить досматривать самые интересные сны.
Но мама была на страже.
- А ну вставай! - раздалось над ухом, и в ту же секунду одеяло куда-то улетело. - Умываться, чистить зубы и за стол!
Кузька сел на кровати, взлохмаченный, как воробей после драки.
- Зачем умываться? - возмутился он. - Я же чистый! Я вчера вечером в ванне купался!
-Вечером, - строго сказала мама. - А за ночь ты что, не испачкался?
- За ночь -нет! - логично возразил Кузька. - Я же спал!
Мама только рукой махнула - спорить с этим философом было бесполезно. Но и уступать она не собиралась.
- Марш в ванную! - скомандовала она. - И с мылом!
Кузька поплёлся, бормоча под нос: «И чего она ко мне привязалась с этим мылом?» Он вообще-то мылся часто. Ну, относительно часто. Просто за день успевал испачкаться так, что никто и не догадывался, что утром он был чистым. А тут - утро! Солнце только встало! Какая может быть грязь?
Он зашёл в ванную, набрал в ладошки прохладной воды и плеснул в лицо.
- Бр-р-р! - Кузьку аж передёрнуло всего. Сегодня с утра было совсем не жарко, вода показалась ледяной.
- Зубы не забудь почистить! - донеслось из коридора.
Кузька вздохнул. Он как раз хотел сделать вид, что забыл. Ну вот как она всё знает? Сидит там, на кухне, а будто рентгеном видит все его хитрые планы.
Пришлось чистить.
Из ванной Кузька вышел мокрый, взъерошенный и с запахом мятной пасты. Мама оглядела его критическим взглядом, осталась довольна и потащила завтракать.
На столе уже дымилась тарелка каши. Кузька посмотрел на неё с подозрением.
- А можно я просто бутерброд? - спросил он с надеждой.
- Нельзя, - отрезала мама. - В школе проголодаешься, а до обеда ещё дожить надо. Ешь давай!
Кузька вздохнул и взялся за ложку. Каша была манная, с комочками. Комочки Кузька не любил, но мама смотрела так, что спорить было бесполезно. Он зажмурился и проглотил первую ложку, мысленно уговаривая себя, что это не комочки, а... ну, скажем, острова в молочном море, а он моряк. А моряки комочки не выбирают, моряки едят что дают.
Кое-как расправившись с кашей, Кузька предстал перед мамой для финального смотра.
Форма - чистая, отутюженная, ни пылинки. Рубашка белая, воротничок торчит как положено. А главное - стрижка! Короткая, аккуратная и красивая. Мама обошла вокруг сына, осталась довольна.
- Красавец! - объявила она.
Кузька скромно потупился. Спорить не хотелось, да и в зеркало он уже глянул - действительно, вроде ничего. Хоть и коротко, зато солидно. Второклассник сразу видно.
- А теперь цветы! - Мама вручила ему огромный букет гладиолусов.
Кузька поморщился. Ну зачем эти цветы? Он же в школу идёт, а не на парад! Но мама смотрела так, что спорить было бесполезно. Он взял букет, и они вышли на улицу.
Сначала Кузька пытался нести цветы как положено - перед собой, красиво. Но букет был тяжёлый, гладиолусы длинные, и руки быстро устали. Тогда Кузька перехватил его поудобнее и понёс как веник, опустив вниз, едва не задевая верхушками асфальт.
- Пантелеймон! - возмущалась мама. - Ты что делаешь? Это же цветы!
Но букет снова и снова предательски съезжал вниз. Так они и шли: мама то и дело поправляла, Кузька делал вид, что старается, а гладиолусы волочились по земле.
И вдруг - знакомые голоса!
-Кузька! Пантелеймон! Здорово!
Из-за угла высыпала целая ватага одноклассников. Кузька мигом забыл и про букет, и про то, что он его как веник тащит.
- Привет! - заорал он и рванул вперёд.
Ранец за спиной подпрыгивал, гладиолусы мели асфальт, но Кузька уже был среди своих. Мальчишки загалдели, зашумели, каждый хвастался своим летом.
Мама едва догнав сына, отобрала у него букет, вздохнула, и пошла следом.
Впереди уже виднелась школа. На площадке перед входом были размечены места для построения. У каждого класса свой пятачок, чтоб не толкались и не путались.
Кузька нашёл табличку «2 В» и встал, куда положено. Рядом уже стояла Мария Ивановна, их классная, та самая, что и в прошлом году была. Она взглянула на Кузьку, на его знаменитый фингал, который после вчерашней стрижки стал ещё заметнее на лице, и сказала коротко:
- Потом расскажешь!
Кузька вздохнул. А что рассказывать-то? Про рогатку? Про котёнка? Да разве ж это объяснишь...
Он огляделся и быстро юркнул в последний ряд. Во-первых, так его фингал меньше видно. А во-вторых, чего он там не видел, на этой линейке? Не первый класс, чай, опытный!
Из-за чужих голов и букетов сцены было почти не разглядеть, но Кузьку это нисколько не огорчало. Рядом стояли такие же «бывалые» - мальчишки из класса, которым в школе тоже ничего не интересно, кроме перемен и буфета. У каждого в руках букет. У кого гладиолусы, у кого ещё что-то длинное и торжественное.
Кузька стоял хмурый, уставившись в землю, и думал о предстоящем разговоре с Марией Ивановной. Как вдруг кто-то легонько пощекотал его кончиком гладиолуса по щеке, прямо в то место, где красовался фингал.
Он обернулся. Рядом стоял Сенька Семёнов - рыжий, конопатый, с противной ухмылкой. В руках у него был длинный гладиолус, которым он снова провёл по Кузькиной щеке - опять по самому фингалу.
- Хи-хи, - захихикал Сенька противным голосом.
Кузька промолчал. Он стиснул зубы и отвернулся.
Но Сенька не унимался и снова пощекотал по больному месту. И ещё. И ещё. И это дурацкое «хи-хи-хи» противно звенело над ухом.
У Кузьки внутри всё закипело.
Он резко развернулся и со всей силы хлестанул Сеньку своим букетом поперёк физиономии.
Гладиолусы жалобно хрустнули, лепестки брызнули в разные стороны. Сенька охнул, но тут же ответил - и понеслось!
Кто-то из мальчишек, стоящих рядом, увидел заварушку и мигом подключился. У кого-то букет был покрепче, у кого-то послабее, но каждый норовил ткнуть соседа или отбить чужую атаку. Гладиолусы скрещивались, как шпаги, лепестки летели во все стороны, стебли гнулись и ломались. И всё это молча, почти бесшумно - мальчишки понимали, что они на линейке, и действовали исподтишка. Только сопение да лёгкий шелест выдавали тайное сражение.
Мария Ивановна стояла впереди, рядом с другими учителями, и не сразу заметила возню на заднем плане. А когда заметила . было уже поздно.
- А ну прекратите! - раздался её грозный шёпот.
Мальчишки замерли.
Ни одного красивого букета в мальчишеских руках не осталось. Гладиолусы превратились в жалкие огрызки, от роскошных соцветий остались одни воспоминания, лепестки устилали асфальт, как после урагана.
- Ой... - выдохнул кто-то одними губами.
Кузька посмотрел на свои бывшие цветы и чуть не застонал. Уши загорелись. Что же он теперь любимой учительнице дарить будет? А ученики и правда любили, Марию Ивановну. И было за что.
И вдруг такое.
Мальчишки переглянулись. В глазах у всех было одно и то же: позор!
Линейка ещё шла, директор что-то говорил в микрофон, первоклашки старательно маршировали, а в последнем ряду второго «В» стояла тишина. И только ветер шевелил обломанные лепестки под ногами.
Наконец торжественные речи закончилась, выступления учеников тоже. Первоклашек, нарядных и немного растерянных, повели на какие-то развлекательные мероприятия - для них это был праздник. Но второй класс - это не первый! У них всё начиналось солидно, по-взрослому: с классного часа.
Колонна второго «В» потянулась в школу. Кузька плёлся в самом хвосте, глядя себе под ноги и чувствуя, как уши до сих пор горят огнём. Букета у него больше не было - только жалкие остатки стволов, которые он сжимал в руке, сам не зная зачем.
Вдруг кто-то поравнялся с ним.
Кузька поднял глаза - рядом шла Мария Ивановна. Она не смотрела на него, шла как будто просто так, но голос её прозвучал тихо и совсем нестрого:
- Откуда синяк, Пантелеймон?
И Кузька... рассказал.
Сначала робко, потом смелее, а потом его понесло. Про рогатку, которая резанула по лицу. Про котёнка, которого он спас от чужих мальчишек. Про футбол, где он ловил мяч лицом, но не пропустил ни одного гола. Про всё рассказал, ничего не утаил.
Потому что в душе у него сидело тяжёлое, липкое чувство вины. За испорченные букеты. За сорванную дисциплину на линейке. За то, что Марии Ивановне теперь, наверное, попадёт от директора - он вон как строго смотрел на неё, когда дети начали расходиться по классам.
Мария Ивановна выслушала молча. Ничего не сказала. Только кивнула и остановилась у двери, пропуская второклассников.