Тихие родники. Глава 9. Дорога в Сибирь

        -«Бросай конец!», - услышал Миней призыв с пристани-дебаркадера и толкнул братана локтём,- Побежали Миха у борта постоим, пока тятьки не видят, посмотрим колёса, как пароход пристаёт да на людей. Во, смотри, дядька Фёдор тоже стоит!
Фёдор, стоя у борта, внимательно рассматривал толпу, встречающую пароход и переселенцев: увидел группу чиновников из губернского присутствия вперемежку с полицейскими чинами, окружённую зазывалами и заинтересованными лицами – извозчиками, грузчиками, деятельными представителями бараков и собственников жилья. При виде большого города, беспокойство  охватило его с новой силой, а азарт охотника закипел где-то в глубине души. Фёдор однажды познал это состояние и теперь целиком отдавался и доверял ему. Однако сегодня он уже не был охотником, а скорее таёжным зверем на обложенной флажками тропе.
Савва Комов стоял недалеко от Фёдора с чемоданом и котомкой за плечами и готовился сойти с парохода одним из первых – он уже заприметил старшего - Тимофея Дмитриевича и торопился доложить свои планы и передать «Единоверца» под наблюдение Игнату. Да и просто – пароход сидел у него уже в печёнке. 
Внезапно его затолкали и с боку пристроились племянники Фёдора,двое неразлучных                Миней с Михеем:  - Приехали, дядька! - утвердительно бросили Савве и тотчас же
повернулись в сторону Фёдора, закричали, замахали и запрыгали, привлекая внимание: - Дядька Фёдор! – и, здесь же, получили ответные жесты.
-Ребята, вы скажи своему дядьке да и  тятькам тоже, чтобы здесь не оставались,- на реке-то. На баржи жить предлагать будут – пусть отказываются, а едут сразу на вокзал к железной дороге – там бараки есть! – После  этих слов, Савва по-свойски кивнул Фёдору и, взмахнув рукой, направился к брошенному с дебаркадера трапу.
Всё время пребывания на палубе парохода он старался быть на виду у «Единоверца», но не торопил события и близкое знакомство оставил для Перми: там окажет какую-нибудь значимую услугу и завяжет доверительные отношения. И он уже знал как – подобное они проворачивали со своими «подопечными» десятки и сотни раз. Только в разных вариантах.
Пермь удивила размерами, суетой, особыми звуками и запахами. 
На дебаркадере  Савва получил от Тимофея Дмитриевича адрес снятой для конспиративных целей квартиры, передал Игнатию объект наблюдения и кинулся в губернское присутствие, где сделал отметку в переселенческом Свидетельстве. 
-«Слава Богу! Теперь в баньку и водочки! Как эти староверы без водки всю жизнь живут? Нет, это не для меня!»
Торговые бани Кашиной на Монастырской улице оказались недалеко и Савва Комов уже через час, заплатив 10 копеек, мылся в общем мужском отделении. Как не торопился, но всё же не утерпел и дважды сходил в парную комнату где, кряхтя и охая, безжалостно избивал себя березовым веником; после с удовольствием перекусил в банном буфете, пытаясь вытребовать с рыжего буфетчика водки:
-Уважаемый! Голубчик! Ну, плесни хоть что-нибудь, душку ублажить после баньки. Ну, будь человеком! – весело канючил Комов, предвкушая праздник,- ведь всё равно выпью сегодня. Две недели во рту не было!
-Экий ты, бестолковый мужик! Загоретый, как я! Право дело! Говорю же тебе русским языком – запрещены у нас спиртные! В ресторан иди - рядом здесь,- засмеялся.- Ну, вылитый, я! Иди - остыть не успеешь! Там и забегаловка-рюмошная есть!
Конечно же Комов употребил стаканчик, а потом ещё… и ещё… Насилу до квартиры дошёл и сразу уснул на коротком диване сном младенца, поджав ноги.
Услышал напряжённую тишину и почувствовав острый взгляд на себе, зашевелил затёкшим телом, но слова Тимофея Дмитриевича окончательно лишили возможности нежиться на диване:
- Проснулся, касатик? Вставай, докладывай. А мы здесь с Игнатом уж которое время ждём тебя, ужин знатный приготовили…
Проговорили допоздна, а утром Комов уже обживал своё место в переселенческом  бараке на железнодорожной станции, куда был водворён околоточным надзирателем Степановичем, как нарушитель спокойствия; он уже знал от Игнатия, что в том же бараке, но с другой стороны, размещался Фёдор с семьями братьев.
Два входа, посередине печь, нары в два яруса, узкие проходы, запахи тел и пищи, шум, крики и плачь детей – Комов шёл не торопясь, по центральному проходу, порой мешая другим, ловил все звуки барака и наконец, услышал то, что хотел услышать:
-Дядька… Савва, - Миней поймал и потянул его за рукав,- а мы тебя потеряли уже. Иди к нам, - Комов сделал три шага в сторону от прохода и оказался между широкими двух ярусными нарами, огляделся и весело проговорил:
-С новосельем вас люди добрые… Будьте здоровы, живите богато!
-Благодарю и тебе того же! Хорошо подсказал нам  сюда сразу идти. Сам-то куда едешь?- спросил участливо Еремей…
-А дядьку сегодня рано утром в барак околоточный привёл… Грозился посадить следующий раз в каталажку,- неожиданно вставил Михей.
-В Томск…, а пока до Тюмени - там остановка будет.- И пояснил:- Вчера устроился в комнату на ночлег, хозяин вечером назвал одну цену, а утром потребовал больше. Вот и повздорили, а околоточный вмешался… Да, я же не знал, что он в комнате свой интерес имеет?
Разговаривая, двигаясь и заглядывая во все места, делая вид, что проявляет интерес к обустройству переселенцев, Савва внимательно просматривал их багаж, наконец, увидел чемодан и заплечный мешок Фёдора под нарами, с краю у окна, успокоился: - Смотрю, хорошо вы разместились, удачно. Пойдём в присутствие…, покажу…- отметку поставите и дорогу подтвердите.
        Здесь, с губернского города начиналась другая часть их дороги в Сибирь— сухопутная. На площади и на самом железнодорожном вокзале стоял сплошной гул, который пытались перекричать извозчики, зазывая пассажиров. И запахи были здесь совсем другими: не деревенскими и не речными; воздух загустел от угольной гари, повсюду запах горячего железа; над площадью висел низкий, тяжёлый гул, от которого у Минея даже зубы заныли.
- Слышь, Михей, - положив руку на плечо брата, будто держась за него, - а, что это такое, как земля трясётся?
Они не понимали, откуда идёт звук: он будто лился из-под земли, вибрировал под ногами, звенел в оконных стёклах. И тут из-за далёкого поворота, из серой завесы дыма, вырвался паровоз — чёрный, блестящий, с огромной трубой, из которой валил то ли пар, то ли дым; огромные колеса,  как у парохода, но только железные. Паровоз шипел, свистел, лязгал цепями и, казалось, пожирал саму дорогу, втягивая её под себя.
Рядом с паровозом люди казались маленькими и неловкими, будто дети, случайно забежавшие на чужой двор. Женщины крестились, отводя глаза, а мальчишки, наоборот, тянулись вперёд, вытягивая шеи. Миней замер, забыв про свой камешек в кармане.
-Вот она, сила бесовская попёрла, — тихо сказал Еремей, глядя на машину без восторга и без страха, а с какой-то тяжёлой внимательностью. — Не лошадь, не плот, не парус. Железо и пар. На таких теперь и города растут, и поля пашут, и муку мелют.
Климентий молча кивнул. Он не хотел признаваться даже себе, но эта железная громада пугала его: слишком уж она была равнодушной, слишком громкой и слишком чужой. Но в то же время он понимал: если хочешь жить в этом новом мире, надо уметь смотреть на него прямо.
-Ладно, - сказал он, встряхнувшись. - Нам не на паровоз любоваться, нам ехать.
Савва подвёл братьев к билетным кассам,  и вскоре они приобрели билеты на посадку в формирующийся для переселенцев железнодорожный состав до Тюмени, где им следовало  сделать пересадку.
А в это же время, Степанович, околоточный надзиратель, в комнате полицейского участка инструктировал главаря станционной шайки: воры должны были  под утро вынести из барака чемодан и котомку Фёдора и передать Тимофею Дмитриевичу для проведения негласного осмотра. 
В эту ночь Савве пришлось не спать, а страховать двух отроков - молодых воров, которых он заприметил с вечера: они какое-то время обживались в бараке, присматривались к переселенцам, знакомились со своими ровесниками и, наконец, устроились на ночлег почти рядом с вещами Фёдора. Всё у них получалось играючи, и Савва восхищался ими. Однако, пришлось всё-таки испортить молодым воришкам настроение: когда они возвращали вещи, и крадучись проходили по главному проходу барака, Савва вышел из темноты прямо перед ними и сипло прошептал: - «Бросили вещи! Уши надеру!». А как только за ними хлопнула входная дверь, громко крикнул: - «Держи вора!». Люди просыпались и проверяли свои вещи; Фёдор обнаружил пропажу, подошёл за вещами к Савве, долго благодарил его, а потом в своём углу проверял содержимое мешка и чемодана.
А через день они загрузились в вагон и отправились в долгий путь, который продолжался более месяца. Им достался вагон четвёртого класса, поделённый на четыре отсека по десять человек в каждом; он пропах деревом, железом, дымом и людским духом. Места были жёсткие, но люди не жаловались: ехали молча, смотрели в окна, где мелькали земля, деревья и дома, старались запомнить каждый поворот, каждый мостик, каждую станцию, чтобы потом рассказать о своём путешествии.
Доехали до Тюмени, где задержались почти на неделю и отлежали все бока в бараке, пока не отправились дальше. За время дороги Савва близко сошёлся с Фёдором и его братьями и много узнал нового о них, но сам особо не откровенничал и не выходил за рамки  легенды. Однако, однажды в разговоре всё-таки невольно проговорился о том, что когда-то был в Усть-кате по делам торговли, чем удивил и озадачил Фёдора.
Минька прижался лбом к холодному стеклу и что-то шептал про себя под стук колёс. И вдруг стук изменился, паровоз сбавил ход и издал протяжный гудок:
      -Миха, Миха… Смотри - река впереди, на мост заезжаем…, - по мосту через Обь паровоз шёл медленно и осторожно,  вода в реке была тёмной, - вот это да…длиннющий…  Я, Миха, вчерась к дядьке-кондухтору подходил, спрашивал когда приедем. А он, мол, скоро уже… завтра. 
        И всё-таки на разъезд Томск-Таёжный прибыли неожиданно: следующей жаркой июньской ночью вагоны вдруг замедлили ход, состав задёргался, а паровоз, издав истошно-радостный гудок, остановился и запыхтел на месте. Разгрузились быстро и заселились в старые, уже обжитые деревянные бараки, которые ещё при строительстве железной дороги использовались рабочими; несколько суток прожили в ожидании и в губернский город прибыли только накануне Иванова дня.