Седьмой голос

Глава первая. Ключ от запертой комнаты

Следователь Андрей Громов приехал в усадьбу «Липки» в четыре утра. Дождь стучал по крыше машины, будто торопил его.
– Ректор мёртв, – сказал дежурный у ворот, не поднимая глаз. – Заперся в кабинете изнутри. Дверь пришлось выбивать.
Громов поднялся по скрипучей лестнице. Профессор Аркадий Левандовский сидел за столом, откинувшись в кресле. Лицо было спокойным, почти умиротворённым, а перед ним стоял нетронутый стакан воды. Окна закрыты на шпингалеты, дверь заперта на засов. Ключ лежал в кармане покойного.
– Самоубийство, – вздохнул судмедэксперт. – Остановка сердца, следов насилия нет. Таблетки в ящике стола.
– Он оставил записку?
– Нет. Только вот это.
На столе лежал листок с шестью фамилиями, выведенными дрожащей рукой. Пятеро были вычеркнуты. Не тронутой осталась одна: Громов.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал холод. С Левандовским он не встречался никогда в жизни. По крайней мере, так он думал до этой минуты.
Он вышел в коридор и по очереди опросил тех, кто ночевал в усадьбе. Племянница Левандовского Вера нервно крутила кольцо на пальце. Секретарь Павел отвечал слишком гладко, как заученный текст. Садовник божился, что слышал ночью шаги на чердаке, а чердак давно заколочен.
– Вы ведь не из-за дела приехали, – вдруг тихо сказала Вера. – Он ждал вас. Говорил, что вы единственный, кто поймёт.
– Что именно?
– Что в тот вечер в вашем деле двенадцатилетней давности он дал ложные показания.
Громов замер. Дело, которое он считал закрытым навсегда, было о гибели его отца. Тогда в нём обвинили случайного человека, а сам Андрей ушёл в полицию, чтобы однажды докопаться до правды.
Он вернулся в кабинет и ещё раз осмотрел засов. Тот был старый, тугой, и закрыть его снаружи, казалось, невозможно. Но на косяке, у самого пола, Громов заметил свежую царапину, а рядом блестела тонкая нить рыболовной лески.
Дверь заперли снаружи, а значит, всё это время убийца был в доме.
Он выпрямился и медленно обернулся. Павел стоял на пороге и смотрел на него без тени испуга.
– Вы быстро, – улыбнулся секретарь. – Он говорил, что вы сообразите за час. Жаль, что вы не спросили главного, следователь. Почему в списке пять вычеркнутых фамилий, если умер всего один человек?
Свет в коридоре погас.
Продолжить? Могу написать вторую главу, где вскроется, кто вычеркнул остальных, или перестроить завязку под другой сеттинг, например Москву, северный городок или дореволюционный Петербург.


Глава вторая. Четыре вычеркнутые фамилии

Темнота длилась секунд десять, но Громову хватило. Он рванулся к двери, плечом ударил в пустоту, и коридор оказался пуст. Только по лестнице внизу быстро простучали шаги, хлопнула дверь, и всё стихло.

Пробки выбило в подвале. Электрик, которого подняли из постели, нашёл их через двадцать минут: кто-то аккуратно вывернул автоматы и положил рядом, ровным рядком, как на витрине.

– Павел Сергеевич уехал, – доложил дежурный. – На «Ниве» Левандовского. Я не посмел остановить: он сказал, что вы разрешили.

– Я ничего не разрешал.

– Он показал вот это.

Дежурный протянул листок. Почерк был тот же, что в списке на столе, но писали уверенно, без дрожи: «Следователь Громов в курсе. Не задерживать».

Андрей перечитал записку дважды. Левандовский написал её заранее, до смерти. Значит, он знал, что умрёт, и знал, что Громов приедет. Знал даже, что секретарь уйдёт на машине.

Он вернулся в кабинет и разложил на столе список. Шесть фамилий: Лисицын, Баранова, Ковальчук, Мирский, Седых и его собственная. Первые пять были перечёркнуты одной и той же линией, ровной, прижатой линейкой. А вот руки, выводившей сами фамилии, она не касалась: те были написаны дрожащим почерком больного человека.

– Вера, – позвал он. – Вы знаете этих людей?

Племянница долго молчала, потом сказала:

– Это присяжные. Тот самый процесс, двенадцать лет назад. Дядя был председателем коллегии, а они вынесли приговор человеку, которого обвинили в смерти вашего отца.

– Присяжные? – Громов нахмурился. – Но Левандовский был ректором, а не присяжным.

– Он был старшиной. Единственным, кто голосовал против, – Вера подняла на него глаза. – Приговор вынесли шесть против одного. Дядя не мог с этим жить. Он потом всю жизнь собирал доказательства, что осудили невиновного.

Андрей почувствовал, как под ногами уходит пол. Шесть присяжных, шесть фамилий. Выходит, в списке не жертвы. В списке те, кто проголосовал «за». Левандовский был седьмым, и его имени там не было.

– Где сейчас остальные? – спросил он.

– Лисицын умер в прошлом году. Баранова разбилась на машине в марте. Ковальчук утонул в мае. Мирский... – Вера запнулась. – Мирского нашли неделю назад в гараже. Угарный газ.

– Четверо за год, – медленно произнёс Громов. – И никто не связал это в одно дело?

– Каждый раз выглядело как несчастный случай.

– А Седых?

– Седых жив. Он живёт в Подмосковье, под другой фамилией. Дядя перед смертью говорил, что только он знает, кто на самом деле убил вашего отца.

Громов взял телефон, но связи не было: сеть глушили, судя по всему, давно. Он вышел на крыльцо. Дождь прекратился, и в сером рассвете у ворот, на мокром гравии, он увидел то, чего не заметил ночью: следы двух машин. Одна ушла в сторону шоссе, это «Нива» Павла. Вторая стояла здесь и уехала ещё до его приезда.

Он присел, провёл пальцем по отпечатку шины. И вдруг понял, что за всё утро ни разу не спросил себя о главном: кто сообщил в полицию о смерти ректора?

Дежурный на звонок не отвечал, потому что звонить было некому. Усадьба была отрезана от мира. Вызов пришёл в отдел за два часа до того, как кто-либо в доме обнаружил тело.

– Вера, – тихо сказал Громов, не оборачиваясь. – Во сколько вы нашли дядю?

– В половине четвёртого.

– А мне позвонили в два.

За спиной скрипнула половица. Он обернулся и увидел, что Вера держит в руке не кольцо, а маленький чёрный пистолет. Лицо у неё было усталым и очень спокойным.

– Вы слишком умны, Андрей Николаевич, – сказала она. – Дядя так и говорил. Он просил меня только об одном: дождаться, пока вы дойдёте до Седых. Но вы дошли слишком быстро.

– Это вы перечёркивали фамилии, – произнёс Громов.

– Нет, – она покачала головой. – Я их спасала. Тех, кто остался.

Выстрел прозвучал глухо, как хлопок двери. Но стреляла не Вера.


Глава третья. Седьмой голос
Вера вскрикнула и осела на пол, прижимая ладонь к плечу. Пистолет отлетел к стене. В дверях, тяжело дыша, стоял седой грузный старик в мокром плаще с охотничьим карабином в руках.
– Седых, – выдохнул Громов.
– Он самый, – старик не опустил ствол. – Не двигайтесь, следователь. Эта девочка вас и пальцем бы не тронула. Опасен не тот, кто с пистолетом.
– Вы стреляли в Веру!
– Я стрелял в того, кто стоял у вас за спиной.
Громов медленно обернулся. В окне первого этажа, за разбитым стеклом, мелькнула и исчезла тень. На подоконнике остались капли крови.
– Павел вернулся, – сказал Седых. – Он не уезжал. Загнал «Ниву» в лес и вернулся пешком. Ему нужны были вы.
Вера, морщась, прохрипела:
– Дядя просил... рассказать вам всё... до этого. Я не успела.
Седых опустился на ступеньку и вдруг показался Громову очень старым.
– Двенадцать лет назад мы осудили Жукова, – начал он. – Шестеро были уверены в его вине. Левандовский голосовал против и потом всю жизнь «искал доказательства невиновности». Все считали его честным человеком.
– А он?
– Он убил вашего отца, Андрей Николаевич. Ваш отец был аудитором университета и нашёл, что ректор разворовывает фонд. Левандовский не мог его выпустить. Жукова подставили, коллегию он обработал заранее, а голосовал против, чтобы остаться чистым в глазах всех. Я понял это только в прошлом году, когда начали умирать остальные.
Громов смотрел на него и не мог вымолвить ни слова.
– Павел – сын Жукова, – сказала Вера. – Он устроился к дяде секретарём три года назад и всё это время искал доказательства. Нашёл. И начал мстить всем, кто поднял руку.
– Но четверо присяжных были лишь обмануты...
– Для него они были виноваты не меньше, – тихо ответил Седых. – А Левандовского он убил последним. Вода в стакане. Шесть таблеток, растворённых заранее. Засов закрыл леской снаружи: потянул за конец, когда дядя уже терял сознание.
– А список? Моя фамилия?
– Её дописал сам Левандовский, – Вера подняла голову. – Дрожащей рукой. За час до смерти. Когда понял, что Павел всё знает, он пытался убить вас чужими руками. Позвонил Павлу и сказал, что вы приедете за правдой, что вы опасны. Хотел, чтобы Павел расправился с вами.
Громов вспомнил ровную линию линейки на пяти фамилиях. И чистую строку рядом со своей.
– Павел не стал вычёркивать меня, – медленно произнёс он.
– Он ждал, – кивнул Седых. – Хотел, чтобы вы дошли до конца сами.
За окном хрустнула ветка. На крыльце, шатаясь, зажимая простреленную ногу, появился Павел. В руке он держал не оружие, а потрёпанную коричневую папку.
– Здесь всё, – сказал он хрипло. – Бухгалтерия, переписка, диктофонные записи. Ваш отец оставил копии в архиве. Левандовский годами их разыскивал.
Он бросил папку к ногам Громова и поднял руки.
– Теперь можете меня арестовывать, следователь. Только сначала откройте вторую страницу.
Андрей наклонился, раскрыл папку и увидел знакомый почерк отца. На полях бухгалтерской ведомости было выведено: «Если со мной что-то случится, ищите Седых. Он знает, но боится».
А под этой строкой другой рукой, чернилами, свежими, не старше недели, было приписано: «Седых тоже лжёт. Спросите, кто вызвал полицию в два часа ночи».
Громов медленно поднял глаза на старика.


Глава четвёртая. Звонок в два часа ночи
Седых не шелохнулся. Только карабин в его руках едва заметно качнулся, и Громов понял, что старик решает, в кого стрелять первым.
– Вы сказали, что Левандовский убит водой, в которую растворили шесть таблеток, – медленно произнёс Андрей. – Откуда вам это известно?
– Павел...
– Павел ничего не говорил. Экспертиза ещё не проводилась. Судмедэксперт назвал причиной остановку сердца и упомянул таблетки в ящике стола. О стакане знал я, потому что видел его. И знал тот, кто его готовил.
Седых молчал. Дождь снова зашумел по крыше крыльца.
– Это ваша машина стояла у ворот до моего приезда, – продолжил Громов. – Вы приехали раньше, ближе к полуночи. Левандовский решил во всём признаться и позвал меня. Вам этого допустить было нельзя, ведь вы не свидетель, а исполнитель. Ваш почерк в записке отца Павла выдаёт вас: чернила свежие, ему не больше недели, и подсказка про звонок в два часа нужна была вам, чтобы свалить вину на Павла.
– Бред, – сказал Седых.
– Тогда зачем вы застрелили человека, который нёс мне папку?
– Он не нёс, он...
– Он бросил её и поднял руки. Вы стреляли в окно, прежде чем увидели, что у него в руках.
Вера с трудом приподнялась на локте.
– Дядя мне сказал, – прошептала она. – Позавчера. Что в тот вечер двенадцать лет назад он только заказал бумаги подделать. Убивал другой. Человек, который тогда служил у него начальником охраны.
Громов посмотрел на старика. Грузный, седой, в мокром плаще. Он вдруг вспомнил, что в деле отца была строчка, на которую никто не обратил внимания: «охрану университета в ночь происшествия возглавлял С. Седых».
– Вы не присяжный, – сказал он. – Вас внесли в коллегию позже, чтобы вы голосовали «за» и следили за остальными. А когда они начали сомневаться, вы стали убирать их одного за другим. Лисицын, Баранова, Ковальчук, Мирский. Линейкой вы вычёркивали тех, кого уже убили. Моя фамилия стояла следующей.
– Вы тоже вернулись слишком умным, – тихо сказал Седых, и в его голосе не осталось ничего стариковского. – Весь в отца.
Он вскинул карабин. Но Громов уже держал пистолет Веры, который успел подобрать, пока говорил. Он выстрелил первым, не в грудь, а в плечо. Карабин грохнул по доскам крыльца. Павел, хромая, навалился на Седых всем телом, и они вдвоём покатились по ступенькам в грязь.
Ровно через сорок минут к воротам подъехали машины его отдела. Дежурный оказался умнее, чем выглядел: пока все были в доме, он вышел к шоссе, где ловила связь, и вызвал подмогу.
Седых молчал всю дорогу. Заговорил он лишь раз, уже в кабинете, когда Громов положил перед ним коричневую папку.
– Знаете, что самое смешное, Андрей Николаевич? Ваш отец перед смертью спросил меня то же самое: «Зачем?» Я не ответил ему тогда. И вам не отвечу.
Через месяц дело Жукова пересмотрели. Приговор отменили, с Павла сняли часть обвинений: он признал, что запер дверь и не вызвал врача, но ядом отравил Левандовского не он. Вера поправилась и уехала в Петербург.
В тот день, когда Громов подписал последний протокол, он наконец раскрыл папку на самой последней странице, которую не читал раньше. Там, под ведомостью, рукой отца было выведено всего четыре слова:
«Андрей, не мсти. Разберись».
Он закрыл папку, подошёл к окну и долго смотрел на мокрую московскую улицу. Впервые за двенадцать лет ему было нечего искать.

Конец.