Слабое звено Часть 4 Что впереди Глава 5 и Эпилог

5. В середине сентября ночи уже дышали холодом, хотя дни стояли почти летние, порой удивляя июльским зноем. В одну из таких прохладных ночей Лагутин с Терентьевым выехали из Ростова в сторону Донбасса. Микроавтобус забили под завязку. За время сбора Кот превратился в ходячую энциклопедию матчасти и армейского быта: он теперь разбирался в классах брони, в нюансах камуфляжа, в системах РЭБ и спутниковой связи, а ещё в китайских дронах «Мавик», за которыми лично ездил в Саратов.

Ранним солнечным утром они пересекли границу и въехали в Луганск. Город не избежал войны, но изо всех сил старался её пережить. Столики кафе на тротуарах, распахнутые двери магазинов, стихийные овощные рынки, пёстрые осенние клумбы на бульваре. Людей на улицах в утренний час было много, среди них немало военных, что, собственно, и выдавало близость фронта. Военные сидели в тех же кафе, покупали сигареты и воду в тех же магазинах, и их присутствие давно стало частью уличного пейзажа.

Среди гражданских процветал стиль милитари: камуфляжные брюки, высокие ботинки, зелёные футболки, оливковые куртки. И это выглядело не просто данью удобству или безопасности, а новой эстетикой, новым языком, на котором город разговаривал сам с собой. В центре следы войны прикрывались суетой будней, но ближе к окраинам, особенно на выезде, уже виднелись разрушения в частном секторе, и мимо проплыли свежие развалины электроподстанции.
Вынырнув из луганских окраин, дорога уходила в степь, кое-где пересечённую лесополосами, которые темнели на горизонте жёсткими щётками. Поля уже были убраны и простирались чуть всхолмлённым жёлтым пространством, на котором особенно чётко проступали следы войны: воронки, окопы, разбитые блиндажи. Попадалась и подбитая техника. Через час пути она станет главной приметой окружающего пейзажа.
 
Проехали несколько изрытых взрывами полей подсолнечника – уже перезрелого, с поникшими чёрными корзинами. На одном из них стояла разбитая боевая машина пехоты, без гусеницы, с распахнутыми люками (значит, экипаж успел выскочить), а рядом на дороге чернели скелеты двух сгоревших грузовиков.

Дорога, поначалу вполне сносная, постепенно сужалась, покрывалась рытвинами, словно оспинами, и местами превращалась в месиво из асфальта, гравия и земли. Встречные машины поднимали облака пыли, долго висевшей в тёплом воздухе. Дальняя канонада, которая слышалась уже давно, с каждым километром становилась отчётливее, переставая быть просто гулом, распадаясь на отдельные, казавшиеся близкими, разрывы. Блокпосты встречались через каждые несколько километров, и на них звучало одно и то же предупреждение: маршрут простреливается, дальше небезопасно.

Окончательная остановка произошла у развилки дорог на основательно укреплённом блокпосту с глубоким окопом и бетонным укрытием. Двое бойцов, в полной экипировке без опознавательных знаков бегло просмотрели документы и, даже не заглянув в кузов, объявили без обиняков:

– Разворачивайтесь. Дальше проезда нет. Впереди бой, а вы – отличная мишень. Один залп арты, и вас нет. Так что двигайте назад.
Словно в подтверждение, за холмом несколько раз громыхнуло, и в небо поднялся столб чёрного смолистого дыма.
– Может быть, в объезд? – осторожно спросил Лагутин. – В прошлом месяце я проезжал, дорога была рабочей.
– В прошлом месяце! – загоготали соскучившиеся по праздной болтовне бойцы. – Там теперь разве что на танке, да и того прихлопнут на первом же километре.
 
Из бетонного укрытия, пригнувшись под низкой притолокой, вышел военный постарше. На груди у него темнел большой шеврон с изображением черепа.
– Куда следуете? – обратился он к Терентьеву, сидевшему справа.
– Фонд «Сила духа», везём гуманитарную помощь, – отрапортовал Кот. –  А вы, простите, кто будете?
Тот указал на шеврон:
– «Менестрели». Слыхали?
– Да.
– Мы здесь главная боевая сила. Куда именно направляетесь?
– Мы едем к Ковтуну, в н-ский добровольческий батальон, – сказал Лагутин.

– Отлично, – кивнул военный, – мы с Ковтуном соседи. Предлагаю следующее: я еду с вами и обеспечиваю проезд через блокпосты при одном условии: вы мне покажете весь груз, чтобы я не привёз чего-нибудь непотребного или, хуже того, опасного.
Лагутин открыл кузов и начал демонстрировать содержимое.
– Да у Ковтуна там не война, а санаторий, – усмехнулся военный, – бушлаты, спальные мешки.
– Впереди зима, – кратко и веско отозвался Лагутин.
– Окей, – согласился военный. – Ко мне можно обращаться Орёл. Нет, лучше Ястреб. Для вас я буду Ястребом. Документы держим наготове. Если начнётся обстрел, по моей команде рассредоточиваемся по сторонам дороги и залегаем в складках местности.

Он устроился на полуторном сиденье рядом с Терентьевым, и автомобиль тронулся дальше по разбитой дороге. Ехали медленно, объезжая воронки и выбоины.
– Впереди участок метров пятьсот, – сказал Ястреб, наклонившись вперёд и всматриваясь в дорогу, – его надо проскочить быстро, не сбавляя хода. А там уйдём под холм.

Лагутин, тоже прильнув к ветровому стеклу, сосредоточенно маневрировал между ямами, потом, взревев мотором, рванул на пониженной передаче по обочине. 
– Здесь на прошлой неделе был серьёзный бой, – прокомментировал Ястреб, кивая на глубокие окопы вдоль дороги. – Противник пытался вернуть укрепрайон. Видите, какая инженерная подготовка? Это вам не кустарщина, это профессионализм.
Один за другим они практически без задержек миновали несколько блокпостов.

Дорога поднималась на пологий холм, и с высоты открывался вид на то, что раньше было посёлком. Теперь это напоминало чертёж былого человеческого жилья, нанесённый на землю остатками фундаментов, грудами обломков и чёрными пятнами пожарищ. В центре композиции торчали несколько панельных пятиэтажек без крыш с обрушившимися стенами и пустыми окнами. Вокруг чернели пятна на месте частных домов.

– Здесь уже не живут, – заметил Ястреб, перехватив взгляд Терентьева. – А вы бы ещё Лисичанск с Северодонецком посмотрели. Вот где Сталинград. Всё, что не разрушено в боях, добито при отступлении. Беспощадные они.
Помолчал и добавил негромко:
– Ничего, мы тоже.

У подножия холма, где было больше деревьев, дома оказались целее, сохранилась котельная с трубой и грудами кирпича у основания.
– Двигаем вон к тем сараям у рощи, – скомандовал Ястреб. – Там встанем.
Местность, выжженная пожарами и солнцем, казалась безжизненной, но скрытое движение в ней всё же чувствовалось. Мимо бесшумно прошли несколько вооружённых бойцов, протарахтел мотоцикл. В роще, прореженной артиллерийским огнём, Кот заметил замаскированную технику.

– Может, объясните, куда мы приехали? – с подозрением оглядываясь по сторонам, спросил Лагутин.
– Это расположение «менестрелей», – дружелюбно откликнулся Ястреб. – Ковтун – в девяти километрах дальше по дороге. Я вас доставил в целости по самому безопасному коридору, и мне кажется справедливым, чтобы вы поделились частью груза. Мы с Ковтуном соседи и всегда друг друга выручаем. Так что поддержка нас – это поддержка и Ковтуна. По рукам?

– А почему мы должны вам верить? – спросил Лагутин.
– А что вам ещё остаётся? – усмехнулся Ястреб, сверкнув безупречными зубами.
Он отошёл за ближайшее дерево. Кот услышал шипение рации и слова:
– Кусок, выйди на пятачок. Тут по твоей части.

Дальше голоса слились в неразборчивую кашу, а тем временем на площадке появился коренастый крепыш лет сорока в полевой форме, тоже с изображением черепа на груди. Его русую голову слегка подёргивало, а правый глаз смотрел в сторону. Лагутин жестом отозвал Терентьева в сторону.

– Броники, шлемы, оптику, РЭБ, генераторы отдавать нельзя. Ковтун очень просил. Что у нас сверх заказа: четыре «Мавика» и три комплекта «Старлинк».  Больше, чем на пол-лимона. Жалко.

Да уж, – покачал головой Кот.
– Давай так, – Лагутин помедлил и потом словно отрезал: – один «Мавик» и один «Старлинк». Остальное будем защищать… покуда сможем.
Кот вернулся к Ястребу:
– Мне нужно поговорить с вашим начальством.
– Проводи, Кусок, ему уже доложено. А я исчезаю.
– Иди договаривайся, – махнул Коту Лагутин и для ясности показал на пальцах: один плюс один.

Мужичок привёл Терентьева к котельной. Они спустились в подвал, где было обустроено штабное помещение: несколько сдвинутых столов, телевизионный экран, на стене карта, у входа вешалка с ровным рядом бронежилетов, за ней – оружейная пирамида, из которой торчали черные стволы «калашниковых». У стола, спиной к двери, стоял мужчина в форме, склонившись над открытым лэптопом и быстро орудуя мышкой. Услышав стук двери, он захлопнул компьютер и повернулся.

– Подполковник запаса Терентьев, благотворительный фонд «Сила духа», – отрапортовал Кот.
– Слушаю, – ровным голосом, сказал мужчина. На вид он был почти ровесником Терентьева, но лицо его было в ранних морщинах, а на крупных руках чернели трещины.

– Мы везём гуманитарную помощь командиру добровольческого батальона Ковтуну. Ваш сотрудник помог нам добраться до этого места. По договорённости готовы выделить вам из состава груза один «Мавик» и один комплект «Старлинк».
– «Мавик» – «тушка»? – спросил мужчина, демонстрируя знание матчасти.
– Нет, «Мавик-3» в комплекте, – профессионально ответил Кот.
– Добро. Кусок, забирай.
– Ещё бронезащиту бы, – подал жалобный голос тот, кого называли «Кусок», и голова его дёрнулась сильнее.
Мужчина посмотрел на Терентьева, но Кот отрицательно покачал головой.
– Всё, иди.

– Я лицо подотчётное, – подчёркнуто равнодушным тоном произнёс Терентьев, когда Кусок скрылся за дверью. – Возможна ли расписка в получении?
– «Менестрели» отчитываются только перед своим командованием и Господом Богом, – произнёс мужчина, и в его голосе зазвучал металл. У вас всё?

– Позвольте ещё вопрос. У вас служит Ирина Громова. Заключила контракт в мае. До этого окончила курсы медсестёр или что-то вроде этого.
Мужчина в первый раз внимательно посмотрел на Кота.
– С этого момента поподробней. Кто вы, откуда и чем занимаетесь?
Терентьев ещё раз представился и спросил:
– А с кем я?
– Родион, – назвался мужчина, – командир подразделения. В каких войсках служили, подполковник?
– Шестое управление Второго Главного управления Генерального штаба, – с достоинством произнёс Кот.

– Понятно, ГРУ. Мир тесен. В прошлой жизни мы были соседями. Какое отношение имеете к Ирине Громовой?
– Я сослуживец и друг её погибшего отца. Хотел спросить, как она, и есть ли возможность переговорить. Её семья нуждается в поддержке.
– Так, – протянул Родион, задумавшись. Он прошёлся по комнате, потом, видимо, приняв решение, шагнул к Терентьеву и произнёс, глядя вбок: – Предлагаю вам остаться здесь на какое-то время. Пусть ваш товарищ едет к Ковтуну, разгружается. А вы останьтесь.

– Прошу объяснить. – попросил Кот.
– Объясняю. Вы явились ниоткуда, вас никто не ждал. Зашли и задали вопрос про нашего сотрудника. Так что просто уйти я вам не дам, пока не проверю информацию. Без обид.
– Как я потом доберусь?
– Придумаем.

В проёме показался Кусок с двумя картонными коробками.
– Под стол, – бросил Родион, – а подполковника проводи в «готель», номер люкс, – он усмехнулся, – до последующих указаний.
– Мне нужно переговорить с товарищем, – сказал Кот. – Без этого я не останусь.
– Хорошо, идите вместе.
Они выбрались из подвала и пошли к микроавтобусу. Ещё издали Терентьев увидел Лагутина: тот мерил шагами площадку, взвинченный, как пружина.

– Не оставайся, – сказал он Терентьеву, – я им не доверяю. Смотри, уже темнеет.
– Дело касается близкого человека, который здесь служит, – не очень убедительно объяснил Кот. – Не волнуйся, Коля, поезжай. Будем на связи.
Лагутин кинул тоскливый взгляд на Терентьева, запрыгнул на водительское сиденье и завёл мотор. Играя желваками, он виртуозно развернулся на пяточке и двинулся по колдобинам вдоль разбитых домов.

Кот проводил его взглядом и оглянулся на стоящего рядом мужичка.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Василий.
– «Кусок» – это позывной?
– Ага. Погоняло. Знаете, откуда пошло?
– Прапорщиком случайно не служили?
– Так точно, – радостно воскликнул Василий. – Прапоров в армии кусками звали.
 Они прошли два дома, котельную и двинулись дальше.
– Далеко? – спросил Кот, скорее, для порядка.
– За этими развалинами. Там у нас хатка для постоя.

Вошли в полуразрушенный частный дом и, миновав тесные сени, оказались в горнице, где на крашеном рыжем полу стоял плюшевый диван в приличном состоянии, перед ним вместо ковра был брошен тканый половик. У окна – обеденный стол с тремя стульями, у входа шифоньер и этажерка с посудой. Окно забрано решёткой, рамы старые, рассохшиеся, но стекла мытые. В горнице было прохладно: за окном угасал сентябрьский день, и тепло утекало вместе со светом.

– Чувствуйте себя как дома. Света нет, мобильником пользоваться нельзя. Надеюсь, мы здесь не задержимся.
Кусок вышел, и Кот услышал, как в замке снаружи два раза провернулся ключ. Терентьев бегло осмотрел маленькое помещение и присел на стул у окна. В подобных обстоятельствах вопросы и сомнения теряют смысл, уступая место простому терпению. Оставалось ждать. Бывший прапорщик вернулся через час и объявил, что информация задерживается.

– Время позднее, так что располагайтесь капитально, – добавил он, и в его голосе послышалось сочувствие. – Я принесу чай. Тёплое одеяло – в шкафу. Переночуете, а утром ваш вопрос решится.
– Мне нужно связаться с товарищем, – сказал Терентьев, не очень удивившись услышанному.
– Можно, но коротко. Пусть не волнуется, у Ковтуна порядок: покормят и место найдут. Так что и вы отдыхайте. Учтите, вчера ночью шесть градусов было.
Он принёс горячий электрический чайник, а Кот поставил на стол два стакана.

– Спасибо, – скромно сказал Василий.
– Как вы к «менестрелям» попали, если не секрет? – спросил его Терентьев.
– Не секрет, – ответил он, дуя на чай. – Я прапорщиком служил в погранцах – на хозяйстве. Вот чёрт и попутал, загремел на четыре года. Два отсидел, два осталось, но вот решил ускориться, сыграть в русскую рулетку. «Покупатели» уж больно уговаривали: какой-никакой, а военный. Так и попал... Не жалею. Лучше здесь, чем обратно на зону, а потом в общагу… ещё и не пустят.

Он достал с этажерки пачку вафель и высыпал на блюдце.
– Воевал неделю. Два штурма от и до. Пол-отряда за это время вынесло, через одного – двухсотые. Перед третьим штурмом попал под миномёт и получил тяжёлую контузию. Теперь вот долечиваюсь в расположении, поставили опять же по хозчасти, в порядке исключения. Наш брат ведь должен умереть на передке. Но больше, видно, некого.

– А вы, наверное, начальником были где-нибудь в центре, когда служили, – с неожиданным любопытством спросил он. – Да?
– С чего вы взяли?
– Поведение у вас... – он задумался, – уверенное.
Кот не нашёл, что ответить, и лишь пожал плечами.

Допив чай, Василий заторопился:
– Пойдёмте, провожу до туалета. Ночью из дома нельзя – застрелят: свои или чужие, без разницы. И может быть шумно, но не бойтесь, шансов, что попадут, мало.
Оставшись один, Терентьев присел, а потом прилёг на диван, укрывшись пыльным пледом, и стал смотреть сквозь зарешёченное окно на ночное небо в обрамлении тёмных деревьев. В комнату постепенно затекал сырой холод. Время от времени невдалеке ухало, так что знаменитое «тиха украинская ночь» в этой обстановке звучало бы по меньшей мере странно.

Терентьев лежал, перебирая в уме случившееся, и вынужден был ещё раз признать, что играет не по своим правилам. Спросив об Ирине, он вторгся в чужое пространство, возможно, задев чьи-то интересы. Считать ли это своеволием? Необдуманным, или даже безрассудным, поступком? В памяти всплыли слова отца Константина, сказанные со спокойной убеждённостью человека, знавшего не понаслышке: сомневаешься – обратись к Господу.

«Что ж, – сказал себе Терентьев, – обращаюсь», и произнёс вслух: – Господи, дай ответ.
За окном послышались голоса, раздался громкий смех, зашаркали шаги. Потом хлестнула резкая команда, густо приправленная военным матом, и всё стихло. Терентьеву сделалось одновременно смешно и тоскливо. В голову пришла не новая мысль о том, что ответ Божий – в осознании нелепости собственного вопроса. Он явился на войну, бравируя штатским мышлением и неуместным задором, не почуяв нутром, до какой степени это выглядит чужеродным. Или хуже того, почуял, но пренебрёг.

Терентьев задремал уже глубокой ночью под отдалённые раскаты, которые, как ему казалось, становились всё тише, а проснулся от резкого свиста и двух близких ударов, тряханувших дом и зазвеневших стёклами в оконной раме. За окном было уже светло. Терентьев поднялся, толкнул дверь, которая оказалась незапертой, и вышел наружу, в свежее утро, пропитанное горьковато-сладким запахом прелых листьев, знакомым и обманчиво мирным, точно явившимся из прерванного детского сна.

Ополоснув лицо, он присел на влажную деревянную скамейку перед входом, на краю которой утвердился луч скромного утреннего солнца. Снаружи за ночь всё переменилось: разрывы слышались теперь совсем близко, так что стена дома периодически вздрагивала. Из рощи доносился гул моторов и голоса. Как и предполагал Терентьев, вскоре из-за развалин соседнего дома появился Василий. Вид у него был бодрый. Он помахал Терентьеву рукой и крикнул с лихим задором:
 
– Начинается! К соседям с утра прилетело. Не к Ковтуну, не бойтесь, там пока тихо.
Неожиданно он отпрянул и вытянулся в струну, пропуская вперёд Родиона, который появился на тропе в полной боевой экипировке в сопровождении двух вооружённых бойцов.
– Как настроение? – спросил Родион, подойдя к Терентьеву, но не протянув руки.
– Бодрое, – ответил Кот.
– Мы решили вашу просьбу выполнить. Сейчас вы встретитесь с Громовой. Даю двадцать минут, потом ей нужно будет ехать по делам. А вы поедете по своим.
– Спасибо.
– Девицу не лапать, – добавил Родион вполголоса. – Это понятно?
Терентьев промолчал, выдержав его холодный взгляд.
– Ну вот и славно. Ждите в доме.

Через какое-то время за окном застучал мотор, и в оконном проёме появился УАЗ защитного цвета, покрытый густым слоем пыли. Из него вышел водитель, молодой парень в бронежилете и шлеме. С другой стороны открылась дверь, и на пыльную дорогу выскочила Ирина – в тактическом костюме расцветки «мох» и в такого же цвета форменной бейсболке. Она что-то сказала водителю, тот кивнул, показав большой палец.

Ирина вошла в помещение, и, как это было всегда, тут же завладела всем окружающим пространством. Военная форма лишь подчеркнула её безупречную фигуру. Похудевшее загорелое лицо выглядело серьёзнее, а мягкие тени под глазами добавляли к их глубине ещё и толику драматизма.

За спиной у Ирины на пороге возник водитель, который оказался не парнем, а зрелым спортивного вида мужиком. Он кинул взгляд на Терентьева, удовлетворённо хмыкнул и со словами «Занимайтесь» исчез за дверью.
Ирина шагнула к Коту, быстро и целомудренно поцеловала в щеку, потом отстранилась, зарделась и, улыбаясь, присела на стул с прямой спиной, как школьница. Терентьев присел рядом.
В это время в дверь постучали, и на пороге материализовался Василий с подносом, на котором стояли две кружки с кофе, сахарница и блюдце с пряниками.

– Кофе хороший, трофейный, – доложил он, водрузив всё на столе, и, уже уходя, оглянувшись на Терентьева, попросил:
– Можно вас на пару слов?
Терентьев подошёл.
– Мы уже не увидимся, – проговорил Василий очень тихо. – Обманул я вас. Я грех на душу взял посерьёзнее: убил человека. Жену. Можно сказать, что не нарочно. Из девяти с половиной лет отсидел четыре. Вот так. Не поминайте лихом.
Он повернулся и вышел, аккуратно притворив дверь.

Терентьев вернулся к столу.
– Я рад тебя видеть, Ирина.
– Я тоже, Кирилл, — сказала она, и щеки её снова зарделись. – Ты здесь в командировке?
– С гуманитарной миссией. Если бы мне кто сказал полгода назад… – он не договорил и махнул рукой. – Тебе сообщили, кто именно наводит о тебе справки?
– Конечно. Я сразу сказала, что хочу с тобой встретиться.
– Времени мало. Рассказывай… Нет, подожди, – Терентьев достал мобильник и включил через динамик ритмичную музыку группы «Radiohead», которую любил слушать в лучшие времена.

– Эти три месяца для меня как три года, – начала Ирина и её голос задрожал, – даже думала, не сумею с собой справиться. Поначалу был такой шок, что хотелось сбежать. Ты же видишь: сёла, города разрушены, люди уезжают, теряя всё. Те, кто остался, бедствуют. При этом большинство жителей относятся к нам хорошо, верят, что мы их не бросим, и ждут помощи.
Она сделала паузу, успокаиваясь, и не без изящества пригубила из солдатской кружки кофе.

– Мне повезло, я оказалась в привилегированном положении. В зону боевых действий меня не пускают. Я практически не занимаюсь медицинской помощью, да и, по правде сказать, не умею – опыта нет, только самые простые вещи. Моя задача здесь – организация помощи местному населению. Боевым подразделениям не до этого, а в зоне работы «менестрелей» осталось много гражданских, вот мне и поручили. Это моя миссия теперь. Про «менестрелей» ведь много слухов ходит, что они отличаются особой жестокостью, равнодушием к местным. Так вот, это не так. И я это докажу.
– Ну что ж, достойно, – с уважением сказал Кот. – А кому ты подчиняешься? Кто у тебя непосредственный начальник?

– Мой начальник достаточно высокого ранга, называть не буду. Так что я здесь не брошена, у меня есть защита.
– Это главное.
– Я тебе ещё вот что скажу, – она придвинулась к Терентьеву, – бойцы с той стороны, не все, но некоторые, тоже к нам нормально относятся. Там, где можно, мы пытаемся наладить контакт. Разумная идея: примириться непосредственно на поле боя, правда? В Первую мировую войну это называлось «братание». Ведь и с той, и с другой стороны – наши. Воюем сами с собой. Ничего такого в моём контракте нет, но… – она улыбнулась, чуть кокетливо.

– Только это между нами. Никому, ладно?
Терентьев взял холодную руку Ирины и забытыми уже движениями стал гладить её тонкие пальцы. Он смотрел на её нервное, чувственное лицо, красивые, слегка подведённые глаза, и думал о том, знает ли она, чем кончилось братание на фронтах Первой мировой? Такая инициатива в Донбассе могла быть санкционирована только высшим руководством «менестрелей». И не похоже, что это было согласовано с командованием спецоперацией.

– На денежное довольствие тебя поставили? – спросил он.
– Да, уже получила, пошлю Лизочке и маме.
– Я хотела тебя попросить, – помолчав, сказала она, – Лизочка с мамой возвращаются, может быть, уже вернулись. Лизочке же в школу. Ты прости меня за сказанные когда-то глупости. Не бросай её, ладно?
– Не брошу, – пообещал Кот.
– Спасибо. Я все контакты оставила тёте Вере. Если можешь, узнай про Лизочку: где она и как. Может быть, поговори с ней. Про нашу встречу не рассказывай, просто успокой: скажи, что я в тылу, занимаюсь гуманитарной помощью. Это ведь правда.

– А тебе можно покидать расположение? – спросил Терентьев. – В отпуск там или по семейным обстоятельствам?
– Нет. Здесь забирают гражданские документы и выдают жетон. Разве что через год, когда закончится контракт.
– Я понял. Скажи, чем ещё я могу тебе помочь? Прямо сейчас?
– Пока у меня всё есть, – просто и с достоинством ответила Ирина. 
– Я на связи в любое время дня и ночи.
– Знаю. Здесь не поощряется активное общение, но, если что… конечно.

– Послушай меня, – Терентьев заговорил о важном, подбирая слова, чтобы не показаться ментором: – Спецоперация, похоже, переходит в стадию войны, так что контакты с противником на поле боя, возможно, уже не актуальны, а скорее всего и небезопасны. Будь разумна и осторожна. Ты всё знаешь и умеешь. Просто береги себя. Ты нужна Лизочке, маме, – он хотел сказать «и мне», но что-то его удержало.
– Да, – ответила Ирина и, как девчонка, шмыгнула носом. – Спасибо, что ты меня нашёл, поговорил, поддержал…
Она взяла со стола салфетку, промокнула глаза и встала.
– Пойду. Не провожай. А то очень тут все любопытные.

Её фигура тенью промелькнула за окном, хлопнули дверцы, послышался звук стартёра, и всё разом откатилось в прошлое: у Кота не было ни времени, ни сил, чтобы обдумать и отрефлексировать произошедшее. Около полудня приехал Лагутин, который в бронежилете и в шлеме смотрелся молодцом. Они пожали друг другу руки и в первый раз крепко обнялись. Их вышел провожать парень, дежуривший в ночь и потому постоянно зевавший и мечтавший только о чашке крепкого чая.

– Если ехать, то прямо сейчас, – сказал он, задумчиво глядя в белёсое осеннее небо. – Вас наверняка отследили, над дорогой утром птичка висела, значит, будут ждать. Но прикинут: часа три на разгрузку, то да сё. Тут вы и проскочите. Главное, не останавливаться на дороге, тогда не успеют отреагировать. В крайнем случае положат пару мин, но уже за спиной. Давайте. А то к вечеру такое начнётся, что уже не удерёте.

За ночь дорогу измочалила гусеничная техника, и Лагутин вёл машину как по марсианской поверхности. Старичок «Сузуки» ревел, преодолевая ямы и буксуя в разрытом грунте, потом дёрнулся раз, другой, и наступила тишина. Лагутин завёл мотор и стал раскачивать автомобиль, но правое заднее колесо с визгом всё глубже уходило в рыхлый грунт.

– Пойду найду доску, – крикнул Терентьев, открывая дверь. Он лишь успел поймать ухом протяжный приближающийся свист, как его выдернули за башку из кабины, словно редиску из грядки, и с размаху бросили в чугунную кастрюлю, припечатав тяжёлой крышкой. Снаружи теперь слышалось только бу-бу-бу да бу-бу-бу. Кастрюлю пинали и били палкой, и это всё отдавалось острой болью в голове и алыми вспышками в мозгу.

Когда крышка открылась, он оказался в окружении незнакомых голосов, самый близкий из которых – крепкий мужской бас – произнёс:
– Не вставайте!
– Николай! – позвал Кот, не узнав собственного голоса и мучаясь от удушливой смеси беспокойства и вины. – Где Николай?

– Галя, придержи его, – сердито ответил бас. – Живой ваш Николай, в соседнем помещении ему руку пришивают. А будете резко двигаться, то вам придётся голову пришивать. И пришьём, не сомневайтесь. Галя, давай премедикацию, посмотрим, что у него там.

– Слава Богу! – Терентьева накрыло незнакомое спокойствие, и он стал мягким, как расплавленный воск. Голова потекла на плечи вместе с замедлившимися мыслями, а плечи оседали и, капля за каплей, ползли вниз по телу, таявшему как свеча… свеча перед алтарём… нет, в приделе... в дальнем приделе… заслуженно ли? Но ведь живы! Слава Богу – живы. 

*    *    *

Между прошлым и будущим

Его разбудили громкие щелчки, перемежавшиеся с протяжным гудением и влажным бульканьем. Звуки показались знакомыми, и, напрягшись, Кот сообразил, что так работает аппарат МРТ во время исследования головного мозга. Потом его толкали и мутузили, перекладывая на каталку, перед тем как отправить в бесконечное путешествие, сопровождавшееся болезненной встряской на каждом стыке неровного пола и закончившееся в светлом, невыносимо светлом помещении.

Он попытался разлепить веки, но они сопротивлялись до тех пор, пока мужской голос не велел задёрнуть шторы, наполнив помещение рассеянной мглой, и тогда Терентьев, сделав усилие, распахнул глаза. Вместо чёткой картинки он сначала увидел мутную плёнку собственных слёз, сквозь которую проступила белая стена, а на ней школьная доска с надписью крупными буквами: «Доктор Артём Круглов». Терентьев скосил глаза влево – там было окно, с опущенной серой шторой. Направо взгляд не поворачивался, и вообще больше ничего, как ни напрягался, он сделать не мог.

Справа скрипнула дверь, и перед глазами Терентьева предстал молодой человек со свежим румяным лицом, в медицинском халате и шапочке, который любезно обратился к нему по имени-отчеству.
– Давайте пообщаемся, – предложил он. – Если вы прочли надпись на этой доске, дайте мне знать: моргните один раз или пошевелите пальцами.

Терентьев выполнил просьбу.
– Я доктор Артём Круглов, – продолжил молодой человек. – Если вы меня сейчас услышали и поняли, кто я, моргните ещё один раз.
Терентьев моргнул.
– Я писатель Лев Толстой, – сказал Круглов, сделав строгое лицо. – Если вы согласны, моргните один раз, если нет, моргните два раза.
Терентьев выполнил.

– Отлично! – Доктор Круглов заметно повеселел. – Мы сегодня проведём несколько экспериментов, и потом я смогу объяснить, что с вами происходит.

К вечеру, обессиленный, Терентьев наконец осознал своё положение, и это оказалось страшнее любых фантазий. Ум его был ясным, работал быстро и цепко, жаждал новых задач и был готов предлагать решения, но существовал как бы отдельно от тела. Тело было определённо его: оно болело, чесалось, ощущало холод и тепло, но ему не подчинялось. Он хотел говорить, мысли теснились в голове, но не было инструмента, чтобы вытолкнуть их наружу. Всё, что он слышал, видел, запоминал, обдумывал, чему радовался и о чём переживал, оставалось запертым внутри без малейшей возможности поделиться с кем-либо.

Доктор Круглов назвал это синдромом запертого человека, однако тут же оговорился:
– Неполным, очень даже неполным, и это позволяет нам быть оптимистами. Вы получили тяжёлую травму головы и поступили к нам в коме, в которой находились девять дней. По выходе из комы у вас сохранилось движение глаз, в том числе по горизонтали, а это очень хороший признак. Есть ограниченное движение пальцев правой руки, присутствует ослабленный глотательный рефлекс и имеются предпосылки к переходу на самостоятельное дыхание. Это значит, что у вас очень большой шанс на полное выздоровление. Так что выше голову. Всё могло быть хуже.

Вокруг неподвижного, но напряжённо следящего за происходящим Терентьева закрутилась деятельная жизнь. Круглов за два дня обучил его невербальной коммуникации с помощью доски с буквами, и дело пошло на удивление легко. Кот взглядом указывал на символы, из которых складывались слова, а потом целые предложения. Это увлекало: он заказывал музыку, требовал новости, мог наконец сообщить о боли, неудобстве, холоде – взглядом, морганием, движением пальцев правой руки.

За ним ухаживала молчаливая женщина без возраста по имени Марина. Она ни разу не поглядела Терентьеву в глаза, словно избегала контакта с его личностью, предпочитая напрямую общаться с его неподвижным телом. У неё были мягкие сильные руки, которые без лишних усилий переворачивали его, выполняя все нужные манипуляции. Вообще в течение нескольких дней над его телом суетились почти непрерывно. Несколько раз приходил говорливый массажист, затем появилась красивая гладкая женщина, представившаяся кинезиологом.

Кот указал взглядом на знак вопроса, и она пояснила:
– У вас острый и быстрый ум. Ваше тело должно ему соответствовать. Это наша с вами задача.
Терентьев усмехнулся про себя и вспомнил Штефана, с которым они в своё время ломали голову над тем, зачем в Гамбургском университете целый факультет кинезиологии, а теперь он знал ответ и, возможно, даже сподобится пожать плоды новых технологий. Он ещё не раз вспомнит друга, когда из новостной ленты узнает о диверсии на газопроводе «Северный поток» – проекте, которым Штефан занимался в России и который в некотором роде был детищем его усилий, таланта и темперамента, и это событие показало Терентьеву, что он сейчас плетётся в хвосте мировой истории, рождающейся прямо на глазах, и строит свой анализ от точки, которую мир миновал, или, точнее, – проскочил.

Манипуляции с телом, поначалу унизительные, скоро стали рутиной и перестали раздражать. Терентьев перестал концентрироваться на телесном и однажды, во сне или наяву, он увидел свою жизнь сверху. Она лежала перед ним широкой донбасской степью, иссечённой оврагами, балками, старыми руслами высохших рек. На ней отпечатались последствия жизненных штормов и землетрясений, затяжных засух и благотворных ливней, успехи и неудачи – всё, что оставило след на пространстве его существования.

С высоты многое из того, что раньше казалось важным, сделалось незаметным, зато отчётливо проявилось многое из забытого и незначительного. Явившись разом во всей полноте, прошлое потом станет постепенно отодвигаться, теряя очертания, как удаляющийся в туман берег. Оно перестанет манить и тревожить. Одно он знал теперь точно: в его жизни не было случайных событий. «Спасибо за то, что дано было всё это пережить, – думал он, – значит, умру не дураком».

Пока же он ощущал себя зависшим между прошлым и будущим. Задача, которую ему предстояло решить, находилась в настоящем и сводилась к одной «короткой цели», как говорил Булочников, а именно: овладеть собственным телом. Всё остальное: далёкие пока стратегические планы и заботы мужчины, отца, друга, профессионала, гражданина – всё это потом. Он лишь не мог не отметить с ироничным любопытством, что тела у него нет, а ощущение мужчины осталось, даже усилилось. Где же в человеке сидит мужчина? Интересно было бы поговорить об этом со Штефаном или с Ильёй.

Прошлое оживало только через гостей, а они приходили часто: доктор Круглов позаботился об этом. Он обращался с Терентьевым так, словно собирал расколотый на части сосуд. Каждая встреча что-то склеивала внутри Терентьева, возвращала ему по кусочку потерянной опоры и поддерживала веру в возможность не просто вернуть себе способность дышать, говорить и двигаться, но и полностью собрать себя заново.
 
Первой пришла Вера, непривычно сдержанная, в строгом костюме, словно явилась на собеседование. Она сильно волновалась, и Кот всячески подбадривал её взглядом. Вера почитала ему из Священного писания, и некоторые строки задели Терентьева:

…мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы; нас наказывают, но мы не умираем; нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем… – с этими словами апостол Павел обращался к первым христианам.

Иисус Христос же проповедует:
Не может укрыться город, стоящий на верху горы. И, зажёгши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме…

Слова запечатлевались в обострённом сознании обездвиженного Терентьева, обретая яркую эмоциональную окраску. Ему казалось, что перед ним открывается полнота и завершённость бытия. Он видел, что эти антитезы, дополняя друг друга, замыкают мир, исчерпывают его до дна. В них весь диапазон человеческого удела, каким он угоден Господу. Свет истины не нуждается во внешнем величии. Его нельзя скрыть, даже когда он исходит из самого слабого источника, незаметного и ничтожного для мира. Сколько таких свечек освещают дорогу идущим и отогревают замёрзшие души…
Вера навещала его часто, и каждая встреча добавляла Терентьеву тем для раздумий и переживаний. Новые знания, впечатления и эмоции не вносили хаоса, а укладывались в его праздном уме в удивительной гармонии.

Доктор Круглов принёс записанную на телефон весточку от Лагутина:
«Кирилл, привет. Наконец-то, нашёл тебя. Доктор сказал, что ты всё видишь и слышишь и вообще на пути к выздоровлению. Это здорово. Что у нас? У нас тяжеловато, противник наступает, мы крепимся. Ковтуна подбили немножко, он в госпитале в Ростове. Делаем всё, что можем, держится хорошо. Бойцы нас с тобой благодарили за помощь. Она помогла им продержаться почти неделю. Представляешь, целый автомобиль, целый микроавтобус, и всего на неделю. Сколько же ещё потребуется для победы! Сообщи, что тебе нужно: лекарства, деньги, я сказал доктору, обращайтесь без колебаний – найдём, соберём. Так что давай, не задерживайся в своей лечебнице. Проснись, друг, ты нужен Родине и нам. Позвони, как сможешь. Буду ждать».

«Спасибо, Коля, – молча ответил ему Терентьев. – Сколько, интересно, придётся ждать? Ну-ка, прикинем: на этой неделе удалось скосить глаза вправо и увидеть дверь, что сильно обрадовало Круглова. Зашевелились пальцы левой руки. Круглов обещает скоро вынуть из горла трубку и позволить дышать самостоятельно. Речевой аппарат пока не очень, но есть ощущение контролируемого напряжения в губах и в языке, не подавиться бы только, когда вынут трубку. Так что дело движется, Коля. Спасибо, друг, за добрые слова. Выхаживай комбата, а мы продолжим решать «короткие» задачи по Булочникову. Как он, кстати?»

Пётр Булочников появился неожиданно. Терентьев сначала не узнал его: модная стрижка, лихая ковбойская рубаха, стильные брюки, в руке деревянная инкрустированная трость. Пётр вёл себя с Терентьевым как с отцом: поправил одеяло, присел рядом на стул и стал рассказывать о том, что получил статус ветерана СВО и его представили к государственной награде. На инвалидность решил не подавать, так как рассчитывает на полное выздоровление. Продолжает сотрудничать с Ильёй и Саввой. В работе новый проект: виртуальная вселенная для творчества, который Илья посчитал вполне окупаемым.

– А как же философия? – глазами спросил Терентьев.
– Будет там место и для философии, – ответил Булочников. – При работе с такой заразой как искусственный интеллект без прочной философской базы не обойтись. Иначе он сам её придумает и нам в головы вобьёт.

– Приятно говорить с оптимистом! – беззвучно прокомментировал Кот. Будь возможность, он бы вставил после этих слов улыбающуюся рожицу.
– А что, я действительно сделался оптимистом. Сам не ожидал. Парни с войны возвращаются – с опытом, с идеями. Они же не для войны родились, правда? Теперь у них будет место, где можно себя проявить. Не только же масонам с искусственным интеллектом развлекаться.

Булочников говорил ещё долго, но Терентьев устал и слушал вполуха. Пётр почувствовал это и закончил:
– Вам привет от мамы. Я рассказал ей про вас как про человека, направившего меня на путь, к которому я предназначен.
Кот не очень понял, когда, как и, главное, куда он успел направить Петю Булочникова, но всё равно растрогался. Похоже, болезнь сделала его беззащитно сентиментальным.

К приходу Лизочки Терентьев готовился тщательно. Марина одела его в модную синюю пижаму, его постригли, побрили, пересадили в кресло, и доктор Круглов, наконец, вынул трубку у него из горла, позволив дышать самостоятельно. В зеркале он выглядел вполне пристойно: благообразный мужчина в расцвете лет. Только лицо застыло в холодной маске – без улыбки, без гримасы. Живыми оставались одни глаза.
Лизочка явилась в голубом платье, с сумочкой на тонком ремешке и модным смартфоном, зажатым в ладошке. Подростковая угловатость исчезла, уступив место девичьей грации, в которой уже угадывалась будущая женская сила – та самая, что так восхищала Кота в её матери. И внешне она всё больше походила на мать: те же мягкие черты лица, тот же глубокий взгляд серых глаз.

– У меня всё хорошо, – отчиталась она, – получила посылочку от мамы. В школе две пятёрки по химии. Тётя Вера написала, что мама перевела деньги для меня и для бабушки… – И дальше всё в таком же духе. Но вдруг сквозь бодрую скороговорку пробивался жалобный голос забытого ребёнка:
– Я очень скучаю по маме. Скажи ей, чтобы возвращалась домой. Скажи ей, что я никуда больше не уеду. Никогда!
А под конец, уже совсем по-взрослому, с тихой тоской:
– Пожалуйста, выздоравливай. Мне так тебя не хватает…
 
Больше всего Терентьев ждал приезда Ильи. Они провели вместе почти неделю, и это был праздник. Первый день, как водится, ушёл на притирку – так всегда бывало после долгой разлуки. Технологию невербального общения Илья освоил за считанные минуты, поэтому их диалог почти не прерывался. Он много рассказывал Терентьеву об Аннете. Начал с печальной новости: в сентябре в стокгольмской клинике умерла Джулия. Незадолго до смерти она вспоминала Терентьева и всё порывалась ему что-то сказать. Илья, приехавший поддержать Аннету, заметил, что после ухода матери она изменилась: стала спокойнее, собраннее, полностью сосредоточившись на том, кого носила под сердцем. Врач сказал, что это девочка.

На фотографиях Аннета предстала с мягким бледным лицом, округлившимися плечами и животом, целомудренно прятавшимся в полах широкого платья. В её спокойствии была первозданная сила, что-то от самой вечности – той, что застывает в текучем времени и позволяет вслушаться в чудо, которое происходит внутри независимо от тебя и должно завершиться появлением на свет нового человека.

Илья фотографировал Аннету в знакомом Терентьеву доме на острове, и это их кратковременное пристанище, оставившее так много воспоминаний, казалось сейчас на другой планете.
«Мы с тобой построим свой дом», – беззвучно обещал Кот. Больше всего его тревожило, знает ли Аннета о том, что он ранен в Донбассе, и о его нынешнем состоянии.

– Информационную работу я провёл, – улыбаясь сказал отцу Илья, – и, думаю, что справился с этой непростой задачей. Прежде всего, я с самого начала решил, по возможности, не врать. Рано или поздно всё прояснится, тем более что Аннета – поистине ясновидящая, во всяком случае, в том, что касается тебя. И нужно было ещё учитывать её положение. Пока ты бродил по высоким кабинетам, всё было легко и понятно. Потом ты уехал в Ростов к Пете Булочникову и задержался там. Аннете об этом не сообщил, ну и я молчал.

А она почувствовала женской интуицией даже не тревогу, а конкретно: опасность. Нет, она помнила, конечно, что ты уехал не воевать и всё такое, но ведь ситуация менялась с каждым месяцем, и новости оттуда шли одна другой страшнее. Словом, я рассказал ей про Булочникова и про твою гуманитарную миссию в Ростове. Хочу сказать, что всё, чем ты занимался в Ростове, она приняла как должное. Попробуй-ка так при той ненависти, которая льётся в Европе. Удивительная женщина.
 
– А потом?
– А потом получилось вот что. Она приехала по делам в Германию, и я пригласил её к нам в Игельдаль. Ничего о твоём ранении говорить не собирался, мне и посоветоваться-то было не с кем. Но когда она вошла и я увидел её лицо, мне стало ясно, что она знает. Ну или чувствует – это одно и то же. Моё молчание измучило бы её ещё больше. И я рассказал, как ты вёз гуманитарный груз, автомобиль подорвался на мине, ты получил лёгкое ранение и сейчас в Москве на долечивании. Есть проблемы с координацией, но они временные. Врачи сказали – пройдёт.

– И что Аннета? – беззвучно спросил Терентьев.
– Поблагодарила меня, и ей стало легче. Вот прямо у меня на глазах.
Илья замолчал, отдыхая и давая отцу возможность перевести дух.
– Она потом ещё сказала, что ни о чём не жалеет и гордится тем, что ты выбрал её, а она тебя. Из сотен тысяч людей, которых встречали, вы выбрали именно друг друга.

У Терентьева громко, казалось, на весь кабинет, билось сердце, да и сын взволновался, и Кот сделал знак, что хочет прервать тяжёлый разговор, однако Илья, наоборот, нагнулся к нему и быстро заговорил:
– Человеку очень важно, чтобы его выбрали. Чтоб даже не он, а его. А когда взаимно... ну, это – счастье. Вам повезло. Поэтому не дай ей забыть, что ты её выбрал. Что бы ни случилось в вашей жизни, это всегда будет великой поддержкой.
 
Терентьев молчал, умеряя дыхание. Ему страстно хотелось обнять сына и, представив эту картину, он даже почувствовал резкую боль в предплечьях, но руки остались недвижимыми. Только пальцы шевелились на обеих кистях, будто играли гамму.
После отъезда Ильи Кот какое-то время пребывал в умиротворении, которое было нарушено странными и тревожными новостями про Ирину. Вере два раза звонил незнакомец, назвавшийся её сослуживцем. Он сказал, что Ирина пользуется большим уважением у «менестрелей», и ни на какие вопросы отвечать не захотел. Во второй раз сообщил, что Ирина находится в месте, откуда невозможно звонить и писать. На вопрос: жива ли она, ответил: конечно, более чем. Потом в телефоне заиграла гитара и хриплый голос спел песню – про любовь, войну и солдатские мечты.
 
– Песня посвящена Ирине Громовой, – произнёс он, после чего зазвучал сигнал отбоя. Вера пыталась связаться с незнакомцем, но его номер больше не отвечал. На следующий день к Терентьеву прибежала растерянная Лизочка. Терентьев, как мог, успокаивал её, а она лишь повторяла:
– Выздоравливай скорей, ведь надо искать маму. Вместе мы обязательно найдём маму. 
Всё это легло на оголённую душу недвижимого и безмолвного Терентьева, и доктор Круглов забеспокоился. К Коту пару раз приходил психолог, и его стали вывозить в инвалидной коляске на балкон, откуда были видны россыпи тёплых огоньков окон соседних домов и первые следы снега на крышах.

*    *    *
Двадцать пятого октября был обычный осенний денёк. Во внеурочный час, без стука, в палату, где лежал Терентьев, вошёл доктор Артём Круглов. Вид у него был слегка озабоченный и даже загадочный. За ним вошла Марина, которая тут же стала поправлять на Терентьеве одеяло, проверять, хорошо ли прикрыто окно и не дует ли оттуда. Ещё пришла красивая женщина-кинезиолог.

– Ну что ж, – сказал Круглов. – Раз команда в сборе, позвольте мне на правах старшего донести до уважаемого Кирилла Олеговича радостную весть и представить доказательство великого события.

Он стал доставать из целлофанового пакета что-то завёрнутое в бумагу, потом долго шуршал, разворачивая, и наконец водрузил на грудь полулежавшего Терентьева большую фотографию в деревянной рамке. На фотографии Терентьев увидел счастливую Аннету, и на руках у неё маленький кулёк, из которого, как из венчика ромашки, выглядывало в мир круглое розовое личико. Ниже на фотке фломастером было написано: Natalie.

– Вчера в четыре часа утра у вас родилась дочка, – торжественным и чуть дрогнувшим голосом произнёс Круглов, – вес два килограмма восемьсот граммов, здоровая и похожая на вас. Поздравляем!
Все радостно засмеялись и захлопали, словно в женском сериале. Сиделка Марина впервые подняла на него глаза, и Терентьев увидел в них слёзы.

– Дочку вы подержите, когда выздоровеете, – тем временем весело продолжил Круглов, – а фотографию подержать можете уже сейчас. Вот, возьмите, – он уверенно протянул снимок Терентьеву. Забытые мышцы рук отозвались острой болью. Руки судорожно дёрнулись, приподнялись и смогли лишь неловко обхватить фотографию. Снимок выскользнул, но Круглов ловко подхватил его почти у самого пола.
Во рту у Терентьева шевельнулся язык и несколько раз ткнулся в стиснутые зубы. Кот изнутри услышал три мучительно выдавленных звука:
— Н-н-ы-ы… т-т-ы-ы… з-з-и-и…

Он закрыл глаза, и ему показалось, будто голова без сил откинулась назад. Когда он снова открыл глаза, женщин в комнате уже не было. Доктор Круглов задумчиво сидел у окна. Заметив движение, он подошёл к Терентьеву и, нагнувшись, сказал:
– Ну вот и произошёл перелом. Я надеялся, что это произойдёт, но не так рано.

– Терентьев указал глазами на знак вопроса, и у него непроизвольно дёрнулись обе руки.
– Вот-вот, – поглядев на это, произнёс Круглов и засмеялся счастливым детским смехом. – Вы перешли рубикон. По вашему кейсу можно диссертацию писать.
– Она родила раньше срока? – составил вопрос Кот, указав озабоченным взглядом на настенный календарь.
– Немного, – ответил Круглов, – это нормально. Ребёнок здоровый, вес хороший. Если хотите знать, она для вас старалась, поторопилась, чтобы вы скорее стали здоровым. Женщинам это дано, их организм так устроен, они эти вещи тонко чувствуют. Так что теперь ваша очередь: выздоравливайте.

У Терентьева закружилась голова, и ему снова показалось, что он откинулся назад. Глаза впервые в жизни наполнились лёгкими благодатными слезами, которые щекоча потекли по щекам, и ему не было стыдно, наоборот, в него вливались силы, будто его подключили к аккумулятору мироздания.

*    *    *
С того дня восстановление пошло быстро. В начале ноября его полностью отключили от систем жизнеобеспечения. Организм включился в работу, и блоки, сковывавшие движения, стали сниматься один за другим. Постепенно возвращалась речь. Терентьев уже мог вставать с кресла, хотя первое время передвигался с ходунками: руки обрели силу, а ноги по-прежнему отставали. Перед Новым годом его выписали из клиники. Прощаясь, доктор Круглов предупредил: блоки, ограничивающие движения, могут сохраняться долго, а некоторые остаться навсегда.

Терентьев въехал в съёмную квартиру в том же жилом комплексе на проспекте Вернадского, где жила чета Гончаренко, и Павел с рвением взялся ухаживать за бывшим патроном. Свой дом Кирилл Олегович выставил на продажу и стал подыскивать себе квартиру в Москве.

*    *    *
По-прежнему не было вестей от Ирины. Это тревожило всё сильнее, тем более что «менестрели» вели тяжёлые бои в Донбассе. Терентьев посылал запросы, от своего имени и через людей, имевших нужные связи, но ответов не получал. По выходным они ходили с Лизочкой гулять, и однажды она сказала незнакомым взрослым голосом:
– Я хочу жить с тобой. Я хочу, чтобы ты меня усыновил.

– Ты меня совсем не знаешь, – улыбнулся Терентьев. – Давай я расскажу тебе про себя, а потом ты сама решишь, нужен ли тебе такой папа.
– Ничего себе, – воскликнула Лизочка, выслушав его рассказ. – Про тебя нужно сериал снимать сезонов на пять. Мне бы такую жизнь.

– Вот этого не надо, – добродушно возразил Кот. – Зачем тебе чужая жизнь, делай свою. Но знай: что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне.

*    *    *
Ещё одно печальное известие пришло из Ростова. Позвонил Лагутин и сообщил, что в ростовском госпитале от осложнений после очередной операции умер комбат Ковтун, а его батальон, понёсший потери, расформирован. Голос друга обеспокоил Терентьева.
– Приезжай в Москву, – предложил он Лагутину, – выпиши себе краткосрочный отпуск и приезжай.

– Ты что! – услышал он ожидаемый ответ. – Здесь дел немерено. Давай, сам приезжай. Погостишь, подсобишь и на своём «Мерине» вернёшься домой.
– Рад бы, но пока не в кондиции, Коля. Надеюсь, уже скоро. А на «Мерс» я тебе доверенность пришлю, пользуйся.

*    *    *
Несколько раз звонил Илья, и в его голосе Терентьеву слышался оптимизм. Жизнь толкнулась вперёд: из Сербии вернулся Савва – по-прежнему в коляске, но с новыми идеями и планами. Они с Мартой расстались ещё в октябре и та, не заехав в Игельдаль попрощаться, отправилась в Канаду – может быть, и впрямь спасаться от войны. Эта новость удивила и даже расстроила Терентьева: ну не вертихвостка ли: бросить человека, связанного тяжёлыми обстоятельствами.

Илья, напротив, был великодушен. В его спокойной уверенности Терентьев увидел признаки превращения молодого человека в зрелого мужа. Сын становился центром притяжения: в деле, в семье, в дружбе. И, главное, Кирилл Олегович разглядел в нём союзника – не в политике и не в идеологии, а в стремлении не поддаться логике распада, продолжая созидать в условиях, где всё толкает к разобщению, вражде, войне. 

*    *    *
В начале января покинул Россию Леонид Маркович Пейгин. Обосновавшись в Англии, он сделал всё возможное, чтобы информация об этом не попала в публичное пространство. Терентьев воспринял его отъезд как сигнал: военный конфликт выходит из-под контроля, и возможно расширение его географии, в том числе и с распространением на территорию России. Если Леонид Маркович и вправду принадлежал к международному сообществу теней, ему лучше других была видна несвоевременность и надуманность идеи о «единой мировой цивилизации» – в мире, где все, как один, озаботились сохранением и конструированием собственных «цивилизаций» в том виде, как их сами понимали.

Отойти в сторону, занять позицию наблюдателя, а может, и модератора, или арбитра, было, в общем-то, ожидаемым шагом с его стороны – оставив Россию один на один с официальной Европой, которая, окончательно определившись в выборе, последовательно рвала отношения, презрительно отметая посредничество и сводя на нет те личные политические и профессиональные связи, на которые как на последний бастион дипломатии уповал отставной дипломат Борзый.
России предлагалось воевать.

Терентьев торопился, понимая, что застоялся. Теперь, познав почти все грани бытия, он по-особому чувствовал ответственность за своё будущее – словно судьба и впрямь предназначила ему стать тем самым «слабым звеном», способным удержать хрупкий мир от распада, соединяя несоединимое, сшивая расходящееся и держа удар там, где другие ломаются.

Торопясь, он изнурял тело: ходил, плавал, часами не вылезал из спортзала и столь же настойчиво загружал ум – чтением, анализом, составлением информационных справок, которые ложились в стол, но держали ум в тонусе. Впереди ждала долгожданная встреча с Аннетой, и мысль о том, как он возьмёт на руки дочку Наташу, толкала его вперёд сквозь усталость и одиночество борьбы с самим собой.

*   *   *
Однажды вьюжным февральским утром раздался телефонный звонок, и Терентьев услышал голос старого приятеля из МИДа, с которым вместе работали у Генерала:
– Привет! Ты китайский язык не забыл ещё? Большие шефы встречаются в марте, и там может всплыть европейская тема. Нужно перетереть кое с кем, уточнить позиции, чтобы без неожиданностей. Как? Здоровье позволит?

– А как же, – у Терентьева перехватило дыхание, – пусть только попробует...
Вечером он возвращался из спортзала и, поднимаясь пешком на свой двенадцатый этаж, ощутил внезапный толчок между лопатками. Ему почудилось, что некая доселе сжимавшая его длань разом разжалась, отпуская на свободу. Тело качнулось вперёд, он стал падать, но успел подставить ладони и не удариться о ступени.

Обескураженный, Терентьев поднялся – неожиданно легко и быстро, как будто скинул с плеч тулуп, сковывавший движения. Последние блоки были сняты, ум и плоть пришли в согласие, он полностью владел собой.

Время, до того стоявшее на запасном пути, тронулось и пошло, набирая ход, как поезд, которому наконец дали зелёный и перевели стрелку на главную магистраль. Терентьев теперь был готов найти ответ на мучивший его и весь мир вопрос: что впереди?

ЭПИЛОГ

Как же быстро и незаметно произошла подмена. Мир, который ещё недавно казался распахнутым, единым, наполненным воздухом и светом, вдруг сжался, становясь тесным, душным, обращённым внутрь себя. Человек больше не плыл в океане возможностей; он теперь двигался по туннелю. Тысяча дорог сократилась до двух-трёх, и ни одна не вела к заветной цели.

Чем скуднее становился выбор, тем дороже он обходился. Эта скудость порождала странную уверенность: она гасила метания, отсекала сомнения, выстраивала людей в шеренги, разделяя на своих и чужих. То, что ломало одних, возвышало других. Сильные обретали опору и новую силу, но изводили её на борьбу, не зная иного применения. Ненавистная Терентьеву игра с нулевой суммой сделалась законом жизни, обратив политику в войну, а войну в гладиаторский бой, где один умрёт сегодня, а убивший его – завтра.

Исход решался за пределами арены, но всегда под рёв трибун.
Чем бескомпромисснее становилась схватка, тем ожесточённей делались сильные и тем безжалостней они были к слабым. Те тщетно пытались укрыться, захлопывая ставни, но ураган выбивал рамы, и холодный дождь врывался внутрь, ломая скромный уклад. Приходилось выходить под град и ветер, потому что дела не спрашивают разрешения у бурь. Заткнув уши, чтобы не слышать упрёков, люди продолжали свои маленькие неотложные нужные дела, не подозревая, что именно их скромными усилиями держится на плаву тонущий мир, который с упорством, достойным лучшего применения, крушат и топят сильные.

Иногда, в редкие минуты покоя или в снах, лучшим людям приходила мысль о том, что любая буря когда-нибудь стихнет, и мир вновь откроется во всей своей весенней красе и разнообразии, каким его знали, но стали забывать. Тогда люди выдохнут и скажут друг другу: «Мы выдержали, мы сделали всё, что могли. Разве мы не заслужили счастья?» И наступит Пасха, и забудут люди о горе.

Не трогайте их, не разубеждайте, ибо не ведают, что их ждёт.
 
Закончился 2022 год. Человечество устало от самого себя. Мир замер на пороге новой эры, нового летоисчисления, про которое никто ничего не знал и которому кто-то в далёком будущем должен будет придумать правильное имя.


конец