Жан Антуан Ватто. Праздник, который кончается

Жан Антуан Ватто. Праздник, который кончается.

Он родился в 1684 году в Валансьене, на границе с Фландрией. Сын кровельщика. В Париж приехал около 1702 года, работал копиистом. Учился у живописцев Жилло и Одрана. Изучал Рубенса в Люксембургском дворце. Это важно: от Рубенса он взял не мощь и не плоть, а цвет. Тот самый, который потом назовут ваттовским: серый, коричневый, бледно-сиреневый, жёлто-розовый. Тонкие нюансы. Никаких криков. Только шёпот.

В 1717 году он представил в Академию картину Паломничество на остров Киферу. Академия дала ему звание, но не такое, как всем. Его приняли как живописца галантных празднеств. Это был новый жанр. Придуманный им. До Ватто никто не писал галантных празднеств. После него это стало модой. Но мало кто понял, что за этой модой стоит.

Паломничество на остров Киферу. Восемь пар. Остров Афродиты. Остров любви. Но Ватто написал не любовь. Он написал её тень. Пары не спешат. Они медлят. Они смотрят друг на друга. Но в их позах нет страсти. Есть нежность. И есть грусть. Огюст Роден говорил, что здесь три стадии любви: встреча, сама любовь и верность. Собака у ног последней пары — символ верности. Но даже верность у Ватто выглядит так, будто она уже знает, что всё кончится. Статуя Венеры справа смотрит на них. Она видит то, чего они не видят. Она знает то, чего они не знают. Это не рай. Это мечта о рае. И потому она печальна.

Жиль. Огромный белый балахон. Маленькая голова. Стоит не по центру. Чуть левее. Смотрит не на зрителя. Куда-то в сторону. Взгляд, как у Моны Лизы: можно увидеть всё, не увидев ничего. Вокруг него другие актёры. Они в тени. Они смеются. Они играют. А он один. Он выпал из сцены. Он не смеётся. Он не играет. Он просто стоит. И в этой неподвижности больше трагедии, чем в любом крике. Ватто написал актёра, который устал быть актёром. Который снял маску. И остался один. С собой. Со своей меланхолией.

Вывеска лавки Жерсена. Последняя работа. Вывеска для антикварной лавки. Не картина. Вывеска. Он написал её за несколько месяцев до смерти. Лавка. Стены завешаны картинами. Слуги укладывают в ящик портрет Людовика XIV. Король уходит. Эпоха уходит. Знатоки рассматривают картины. Пейзажи, натюрморты, мифологические сцены. Всё смешалось. Всё кончается. Ватто написал не лавку. Он написал историю живописи. И свою собственную историю. Как завещание. Его друг Жерсен уговаривал его не соскабливать новые картины, а лучше уступить их ему. Ватто часто сетовал. Он знал, что уходит.

Он умер в 1721 году в Ножан-сюр-Марн, близ Парижа. Ему было тридцать шесть. Туберкулёз. Он жил всего тридцать шесть лет, а влияние его длилось далеко за пределами жизни. Французское рококо, Фрагонар, Буше — все они вышли из него. Но они взяли только праздник. Только легкость. Только игру. А он взял и другое. То, что за праздником. То, что после праздника. Меланхолию. Одиночество. Иронию, которая знает больше, чем говорит.

Связь с линией. Ватто взял у Рубенса цвет. У Пуссена — ничего. Пуссен строил. Ватто разбрасывал. Пуссен знал. Ватто чувствовал. Пуссен был разумом. Ватто был нервом. И если Пуссен — это классицизм, то Ватто — это рококо. Но рококо не просто легкомысленный стиль. Это стиль, который знает, что легкомыслие не спасает. Праздник кончается. И Ватто это знал. Потому его картины такие нежные. И такие грустные. Потому что он писал не праздник. Он писал память о празднике. Пока он ещё длится.

Он не писал идеал, как Иванов. Не обличал пороки, как Перов. Он писал мечту. Ту самую, которая знает, что она мечта. И всё равно остаётся мечтой. У русских художников она была духовной. У Ватто — светской. Тихой. Своей.