Гусёнок Кешка и баба Валя повар. Сборник О жизни ж

«Но одноногий-то как раз и оказался самым замечательным из всех».
Ганс Христиан Андерсен

"Другие люди", назовём их так, хотя бы потому что наша героиня рассказа мыслит совсем иначе чем они, купили гусят. Слабенького, за ненадобностью швырнули на мусорную кучу. «Что ж вы творите, он же живёхонёк», — в сердцах сказала баба Валя. И со вздохами, волоча хромую ножку, подобралась к животинке, легонько тронула рукой и поняла: живой. Да в домик понесла, к себе на кровать. Набрала в шприц водички, да придерживая кривую шейку стала вливать в клювик. Ан, вот, сглотнул. Значит и жить будет, подумала восьмидесятилетняя старушка. Непременно выхожу и звать тебя будет Кешка. Вспомнилось, так внучок, будучи маленьким собачку назвал.

Внуки у бабы Вали были уже взрослые, жили в разных больших столицах. А малышами то, завсегда, каждое лето здесь, в деревеньке у родникового озера.

Завернула Кешку в пелёнку, да давай лекарства разные давать, человеческие. Потом из ложечки рыбий жир, да рисовую кашу. Так ведь и расти начал! А когда подтянулся, стала во двор выводить. Да не тут то было. Стайка гусиная хорошо подросла и не приняла бывшего «инвалида». Баба Валя думала, да за что они его щиплют да тюкают. Да ладно птицы неразумные, а люди! Прямо взъелись, что моими стараниями выжил. Спасибо бы надо сказать. Эх, бестолковые...

Бытует у людей, которые скотину держат, мнение, что слабого сразу надо уничтожить. Ну, чтобы хозяйство здоровое было, не хилое, да и чего с больными возиться. Не согласна была баба Валя. Любая скотина, любовь и ласку и заботу понимает.

Весна была в разгаре, солнышко так нежно пригревало. Баба Валя с палочкой по двору, старалась делать по хозяйству, что под силу. А за ней, как на привязи вышагивал большой красивый белоснежный гусь. Куда она, туда и он. Рано утром выходит во двор, а он крылья распустит, бежит на встречу, гогочет радостно. Как душа то радовалась у пожилой женщины от того, как радовался гусь встрече с ней.

«Другие» люди, хоть и жили рядом, да не в привычку было у них спросить как здоровье, мол. А гусь то, вона как радуется.

Соорудила бабуля отдельную купальню Кешке. Наберёт воды, он и рад плескаться. Вылезать то тяжеловато было, шея так кривая и осталась. Подтолкнёт его, он и выскочит, да давай брызги во весь двор. Люди ворчат, мол забавляется старуха, а нам уборки лишней. Так баба Валя до осени дожила и думала про себя, а жива я благодаря Кешке моему. Пил он самостоятельно, но трудно, выгнет шею до земли, наберёт воды, да как будто восьмёрку головой сделает, потом сглотнёт. Но приноровился, и развивался не хуже всей здоровой стаи.

Пришло время и стая стала убывать, да к холодам и кончилась. Сядет баба Валя у окошка, а там Кешка «зарядку» делает: гоняет по кругу, крыльями машет и на окошко смотрит.

Сильные морозы ударили в конце декабря, вода замерзала быстро, а гусь без воды не может. И не спасал домик, который баба Валя с соседом соорудила и сама по лестнице забиралась на сеновал, чтоб подстелить для тепла. Дома большого гуся уже никак не удержать.

Перед самым праздником «другие» пришли за ним. Баба Валя сама открыла им калитку. Молча стояла, опираясь на палочку, пока ловили белого красавца. Только пальцы побелели. Она смотрела на него и думала то же, что восемь месяцев назад у мусорной кучи: живой. Живёхонёк.

Вечером сквозь двойные рамы долетел глухой стук тяжелого эмалированного ведра. На кухне зашумела вода. Валентина Николаевна  ведь была шеф-поваром, всю жизнь проработала с мясом. Никто во всей деревне не знал устройство скотины лучше неё. И когда нож вошел под крыло, она знала наперед каждый сустав, каждую мышцу. Но сейчас ей нужно было увидеть другое.

При разделке блюда все столпились вокруг стола. Было видно, на какой тонкой, почти прозрачной жилочке держался пищевод. Как он вообще умудрился дышать, есть снег и набрать вес к новогоднему столу? Рядом лежала искривленная птичья шея. Мужики пожимали плечами, вытирая руки о холстину — мол, повезло старухе, откормила доходягу. Они видели анатомию.

А баба Валя видела восьмёрку. Тот самый невозможный изгиб головы, которым он каждое утро тянулся к воде, чтобы сглотнуть хоть каплю жизни. Одноногого стойкого солдатика, которого судьба отлила последним, пустив весь металл на здоровых.

Об этом знали только Бог, да она, старый повар, глядя на эту тонкую жилочку. И еще сам Кешка, чей белоснежный пух навсегда остался лежать теплым слоем на сеновале.