Франсиско Гойя. Свет, который вырывается из бездны

Франсиско Гойя. Свет, который вырывается из бездны.

Гойя стоит на пороге. Он — последний из старых мастеров и первый из новых. Он видел, как рушится старый порядок, как наполеоновские войска входят в Испанию, как инквизиция ещё жжёт книги и людей, а разум уже провозглашает свободу. И он написал это столкновение. Не как «историю». Как «крик». Как «свет», который вырывается из бездны.

Он родился в 1746 году в Фуэндетодосе, в Арагоне, в семье позолотчика. Учился в Сарагосе, потом в Мадриде, потом в Италии. В 1775 году переехал в Мадрид и начал работать для королевской мануфактуры — писал картоны для шпалер. Это были «праздничные» сцены: «Зонтик», «Игра в пелоту», «Деревенская свадьба». Розовые, голубые, золотые. Типажи. Улыбки. Свет. Ничего не предвещало бури.

Но в 1792–1793 годах он тяжело заболел. И оглох. Полностью. Навсегда. Глухота изменила его. Он замкнулся. Перестал «нравиться». Начал «видеть». То, что другие не хотели видеть. То, что он сам, может быть, не хотел видеть. Но увидел. И записал. В дневнике: «Я слышу только тишину. И в этой тишине я слышу больше, чем слышал раньше».

Сатурн, пожирающий своего сына. Одно из самых страшных полотен в истории. Старик с безумными глазами. Он держит в руках обезглавленное тело. Он ест его. Кровь. Плоть. Тьма. Свет падает только на лицо Сатурна. И на руки. Всё остальное — чернота. Это не «миф». Это «страх». Страх времени, которое пожирает всё. Страх власти, которая пожирает своих детей. Страх человека, который пожирает себя. Гойя написал это на стене своего дома. Не для заказчика. Для себя. В «Доме глухого».

Маха обнажённая. Маха одетая. Две женщины. Одна нагая, другая в платье. Одна и та же поза. Одни и те же руки. Один и тот же взгляд. Но одна — «грех». Другая — «приличие». Инквизиция допрашивала его об «Обнажённой махе». Он не сказал, кто она. Говорят, герцогиня Альба. Говорят, нет. Но дело не в «кто». Дело в «что». Он написал тело. Живое. Тёплое. Настоящее. Без «идеала». Без «стыда». Без «страха». Просто тело. И этим всё сказано.

Третье мая 1808 года в Мадриде. Ночь. Фонарь. Солдаты. Расстрел. Люди. Не «герои». Не «мученики». Люди. С лицами. С руками. С страхом. С достоинством. Свет падает на белую рубаху одного из них. Он раскинул руки. Как Христос на кресте. Но он не Христос. Он просто человек. Который сейчас умрёт. И Гойя написал это. Не как «событие». Как «суд». Над всеми. Над собой. Над историей.

Капричос. Восемьдесят офортов. Сатира. Гротеск. Сон разума рождает чудовищ. Он сидит за столом. Спит. За его спиной — совы. Летучие мыши. Рысь. Чудовища. Они рождаются из его сна. Из его «бессознательного». Из «тьмы», которая есть в каждом. Гойя написал не «пороки общества». Он написал «пороки души». Своей. Нашей. Всеобщей.

Чёрные картины. Четырнадцать фресок на стенах «Дома глухого». Сатурн. Две старухи, едящие суп. Поединок на палках. Собака. То, что осталось от человека. Голова. Глаза. Тишина. Он написал их в 1819–1823 годах. В старости. В одиночестве. В глухоте. В «тьме». Он не хотел, чтобы их видели. Но они «есть». И теперь их «видит» весь мир.

Гойя умер в 1828 году в Бордо. В изгнании. В одиночестве. Но его свет — тот, который вырывается из бездны — остался. Он «научил» «видеть» «тьму». Не «бояться» её. «Смотреть» в неё. И «писать» её. Светом. Краской. Кровью. Жизнью.

Связь с линией. Гойя взял у Веласкеса — «правду». У Рембрандта — «свет» из «тьмы». У Караваджо — «резкость». И пошёл дальше. В «безумие». В «страх». В «человека», который «смотрит» в «бездну» и не «отворачивается». У русских художников эта «бездна» была «духовной». У Гойи — «тёмной». «Своей». Он «не» «писал» «идеал». «Не» «обличал» «пороки». Он «писал» «правду». Ту самую. Только «без» «утешения». «Без» «надежды». «Без» «света»? Нет. Со «светом». Но «светом», который «знает» о «тьме».