Васильковая парадигма, или Путешествие на бессвязн

Yung Sere




В нашем городе полно заброшек, и этого невозможно отрицать. Н;рсая, мой городок, как же я люблю тебя! В тебе всё наоборот. Мне нравится, что там все ходят в форме, предписанной им законом, что мальчики одеты как положено, а девочки — в юбочках. Существует даже мнение, будто это одно из нововведений, призванных сделать Казахстан больше похожим на Японию.


А там, за Каспийским морем, за песчаными барханами и другими впадинами, прорезающими землю и постепенно сливающимися с пресной водой, звучит мелодичная игра на инструментах в старом, заброшенном, никому не нужном сарайчике.


Васильковая парадигма вела меня дальше, к этому отчеканенному сарайчику. В нём было много досок, но мало перекладин.


Зато сундуков было в избытке. Именно там собиралась наша компания и покуривала свои старые, никому не нужные папиросы. Хотя это шутка: папиросы были обыкновенными сигариллами, а действие от них наступало куда сильнее, чем от одной крепкой сигареты. Не кури в затылок, а то получишь в ляшку.


Перламутровый ветер — останки моего прошлого. Меня выгнали с уроков, и я сам отправился гулять по земле, на которой ничего и никогда не было.


Смазанные сим-карты — отрезвление и одновременно новое забвение в пяти стенах, продуваемых приморским ветром.


Лиц так много, а сказать некому и нечего. Вообще, все люди лишены индивидуальности, как бы ни старались это скрыть. И даже какой-нибудь Конан Дойл ничем не лучше обычного пахера.


Тело у нас одинаковое. А всё остальное — дымок перегара, будущее или что-нибудь ещё, чему пока не придумали названия.


Меня это не интересовало. Я купил себе шоколад, просто признался в любви, а она оказалась немного стеснительной. Со мной был самокат, и я укатывал всё дальше по дороге, проложенной из самого гладкого бетона.


А за изгородями мне мерещились юрты, в которых я хотел укрыться. Там был шанырак, а дальше, вдоль бесконечной аллеи, тянулись рассказы о странных лисах и прочих диковинных существах.


Мне даже не придётся говорить ничего озадачивающего читателя моего блокнота, если я просто констатирую факт: в нашем краю водятся волшебные лисицы.


Моя Адия была той же породы, хотя ни с кем не перекидывалась даже полусловом об этом.


Лишь потом, по её выгулянной, выношенной одежде, мне стал виден этот мех, этот взгляд и её маленький пушистый хвостик.


Долго ничего подобного не замечалось. Да и мысли о том, чтобы заподозрить в ней кого-то другого, даже не возникало. Кто она такая? Этот вопрос попросту не имел права на существование.


Долгие ночи, укороченные моим собственным отдыхом, старая, покошенная миллионами лет луна — полчаса, которые становятся сутками. Ты заперт в том, чего и сам не знаешь. Ты часто привязан, обрезан и при этом закреплён в такой комнате, которая с невозмутимым спокойствием удерживает даже самые необшарпанные, дорогие и необходимые суда целых флотилий.


Перекинулся. Я сделал то, что должен был делать всегда, — опять сидел до глубокой ночи, вздремнул на две минуты и продолжил подливать из бутылочки спирт в самопроизвольно истошно ревущий костёр, который развёл собственными руками.


Ожидать кого-либо мне не приходилось. Да и было бы глупо: я никого не звал. А чтобы кто-то сам подошёл ко мне, для этого должно существовать по-настоящему веское основание. Каждый занят собственными проблемами с психическим устройством, так что не будем об этом.


Запылённые горошины покатились на меня. Я даже не заметил, как они приблизились. На каждой была только одна надпись:


«Читать надо больше. Ты же конкурируешь с филологами, а они самые придирчивые сволочи в мире, не умеющие вызывать ничего живого к существованию и при этом полные бюрократы буковного мира».


А ведь у них там так много того, чего нет во мне. Хотя я люблю лингвистику, я постоянно спотыкаюсь о пунктуацию, согласование и РПП. И всё же осуждения, которые встречаются дальше, открываются мне легко, словно двери в давно знакомом здании.


Я просто завидую им, потому что они имеют призвание, а я его лишён, напрочь отсечён от их мира, к которому так хотел бы прийти и приткнуться к нему, как клещ своими крохотными лапками.


Но в этом больше нет никакого интереса.


Я видел, как начали крушить витрины тех, кто шёл дальше, как забренчали выброшенные лютни.


Но всё это оказалось лишь обломком разыгранной драмы нового художественного направления — дадаизма во плоти. От него несло несмываемым даже самым едким шампунем запахом солярки.


Мы ходили с ней по крышам. В одну из ночей переходили вечные мосты, тянувшиеся вдоль купола, и долго наблюдали за генеративной лингвистикой — безошибочной, лишённой упоминаний о согласовании. Ох, как же я люблю это поле!


Букв было так много, что среди них даже проплывал Лотман со своими томами. Но и его мне не пришлось испугаться: она лишь раскрыла передо мной буквенный анализ ещё шире.


Падение редуцированных гласных — ъ и ь. Как это странно.


На фоне замкнутой идеалистической картины, где книги сливались в единое книжное месиво, начала проступать природа геометрии. И она больше меня не пугала.


Мир моглосования. Я видел бездымные словосочетания.

«В наши дни лицо человека — это просто то, что вырастает над его воротником».


В Мадриде нельзя было написать ничего более скромного, чем это, — Хемингуэй.


Нам пришлось спуститься до сложноподчинённого предложения, хотя ещё год назад я думал, что никогда до него не доберусь.


Я — придаточная часть её, а она — придаточная часть этой Вселенной, этого бесконечного путешествия, в котором каждому отведено своё место, даже если он сам не знает, к чему относится.


Расстанься, моё предназначение! Перевалки больше нет. Я еду на своём бессвязном глаголе.


Глаз-гора — моё предназначение.


Взор-гора. Египетские пирамиды. Я увидел смысл слова, и оно воскресло через синтаксис. Оно больше не имело привязки к материальному: освобождалось от первоначального значения и перерастало само себя, становясь непосредственной участницей вольного поражения.


Мои крохотные сто лет одиночества.


Мы вернулись в то же место, на ту же высоту, к той же горе.


Мы начали встречаться в том мире, где был большой город. И я люблю его, несмотря ни на что, не оглядываясь на то, что никто не признаёт другого равным себе.


Отгородившись от остальных, мы сказали миру, что неважно, кто ты. Можно гореть так, как никому и никогда не снилось. Самообразование — это вагон в бессмертие, если оно приходит вместе с фанатизмом.


В общем, мы продали наше имущество и наследство и сбежали туда, где нас приняли, туда, где не имеют значения ни образование, ни социальное положение.


Туда, где всем правит слияние морского запаха и человеческих тел, соединённых любовью, в которой они отвергают поверхностность и становятся деепричастием истории бессмертия. Своим противостоянием злу во всех его самых страшных и хитросплетённых формах они доказывают, что человек способен оставаться человеком даже тогда, когда мир пытается отнять у него последнее.


Человек, будь человечен, когда тебя прижимают к стене. Будь ещё более разъярённым, чем прежде. Не позволяй этому миру убедить тебя, что ты обязан стать его отражением.


Ибо даже бессвязный глагол способен довезти тебя туда, куда не добираются самые правильные предложения.


А если однажды ты встретишь волшебную лисицу, не спрашивай, к какой части речи она относится.


Просто иди за ней.


Возможно, именно там начинается твоя собственная грамматика бессмертия.