Сущность, внимание, не предшествует существованию

Сущность,внимание, не предшествует существованию — она  не  как  придётся, а  нами   самим  создаётся.
Сущность не предшествует существованию
Вступление: перевёрнутая формула
Вся классическая метафизика держалась на одном незыблемом убеждении: у каждой вещи есть сущность — её подлинное, сокровенное определение, её «что» — и существование лишь разворачивает эту сущность во времени. Нож предназначен резать, семя предназначено стать деревом, человек предназначен служить Богу, обществу, разуму. Сначала замысел — потом воплощение. Сначала чертёж — потом дом.
Жан-Поль Сартр одним движением перевернул эту схему: «существование предшествует сущности». Человек, в отличие от ножа, не изготовлен по чертежу. Он сначала появляется, существует, оказывается в мире — и только потом, своими выборами и поступками, определяет, кем он был всё это время. Это не техническая поправка к философскому словарю. Это переворот, после которого вся ответственность за человеческую жизнь перекочёвывает извне — внутрь.
Нож и человек
Сартр любил сравнение с ремесленником. Бумажный нож рождается из замысла мастера: до того, как он был сделан, его форма и назначение уже существовали — в голове мастера, в понятии. Бытие вещи опережается её определением.
Но человек не сделан никем. Даже если верить в Творца — Сартр указывал, что atheist existentialism проводит эту мысль до конца: «если даже Бог существует, это ничего не меняет», потому что человек брошен в мир без инструкции, и никакая высшая инстанция не пришлёт ему разъяснений по факту. У человека нет чертежа. Есть только голый факт присутствия — и бесконечное пространство, в котором этот факт надо наполнить смыслом.
Отсюда следует тёмная и одновременно освобождающая вещь: человек не имеет природы, но имеет историю. Он не находится «до» своих поступков как готовая сущность, которая их лишь проявляет, — он и есть сумма своих поступков. Герой — это тот, кто поступил героически. Трус — не тот, кто «по натуре» трус, а тот, кто раз за разом выбирает бегство. И потому трус может перестать быть трусом, а трус-герой — оступиться. Сущность не приговор; она — летопись.
Бремя беззащитности
Франкфуртский мысль, что у человека нет готовой сущности, пугает. Куда безопаснее верить, что ты родился с предназначением, что твой характер задан, что твоя роль в жизни прописана — звёздами, генами, обществом, хоть гороскопом на кухне. Тогда за твою жизнь отвечает что угодно, кроме тебя.
Экзистенциализм эту анестезию срывает. Если сущность создаётся нами самими, то нет оправданий. Нет «такие уж у меня обстоятельства», нет «мне так приказали», нет «я не мог иначе». Сартр называл человека «осуждённым быть свободным»: свобода здесь не привилегия, а срочная повинность, с которой нельзя сбежать, потому что сам побег — тоже выбор.
Отсюда же знаменитое «человек обречён на свободу». Мы не выбираем факт своего рождения, эпоху, тело, родной язык — это «фактичность», заданная как стартовые условия. Но всё, что мы делаем с этими условиями, — нашей рукой. Один и тот же голод, одна и та же война делают одного человека предателем, а другого — святым. И Сартр настаивал: не обстоятельства выбирали за них.
Создание себя как ежедневная работа
Фраза из темы — «не как придётся, а нами самими» — указывает на самое трудное: сущность не создаётся однократным волевым актом, не декларируется раз и навсегда. Её приходится создавать постоянно, как дом строят кирпич за кирпичом, пока строишь.
Здесь экзистенциализм расходится и с примитивным волюнтаризмом («хочу — стану кем пожелаю»), и с фатализмом («кем суждено»). Сартровское «создание» — это непрерывное проектирование: человек есть то, что он делает из того, что сделали с ним. Честь в этой формуле не отменяет фактичности — она её превосходит. У тебя нет выбора, где ты родился; у тебя есть выбор, что с этим рождением делать дальше.
Есть и второе, менее очевидное измерение: создавая себя, ты создаешь образ человека вообще. Каждый выбор — маленький законодательный акт. Выбирая быть честным, я как бы голосую за то, что честность — то, чем человек должен быть; я свидетельствую перед всеми. Поэтому свобода у Сартра не наглый индивидуализм, а тяжёлая социальная ответственность: действуя, я назначаю цену человеческому.
Дурная вера и соблазн совпадения с собой
Если сущность создаётся свободой, то величайшее предательство — отказ от свободы, бегство в «вещность». Сартр называл это дурной верой (mauvaise foi): притворяться, что ты — объект, вещь с фиксированными свойствами. Официант, который «слишком официант», играет свою роль так, будто она его сущность, — и тем самым прячет от себя свободу выйти из этой роли.
Дурная вера — не обязательно цинизм. Чаще это мягкое самообманывание: «я не могу бросить работу, потому что вот такие обстоятельства», «я злой человек, что возьмёшь». Каждая из этих фраз — покупка комфорта за счёт правды. Правда в том, что «нельзя» почти всегда оказывается «не хочу платить цену».
Иван Карамазов у Достоевского, в котором Сартр видел родственный дух, говорит: если Бога нет, то «всё позволено». Сартр переворачивает: если сущность не задана, то позволено всё — но именно поэтому за всё не с кого спросить, кроме себя. Нет старших по должности, которым можно сдать ответственность. Это не вседозволенность, а предельная трезвость: мир без подстраховки.
Тревога, заброшенность и отчаяние
Создавать себя — страшно. Сартровские три слова — тревога, заброшенность, отчаяние — описывают не модную хандру, а честный фон свободного существования.
Тревога — головокружение свободы: я стою на краю собственных возможностей и знаю, что никто, кроме меня, меня не остановит и не поддержит. Заброшенность — отсутствие внешней опоры: нет заранее готовых ценностей, «свет ещё не осветил мир», и всё освещение делаешь ты. Отчаяние — согласие действовать исходя из того, что есть: не ждать, что другие или обстоятельства сделают за тебя, но и не вычерпывать себя до последней капли — руководствоваться вероятностями, а не слепой надеждой на чудо.
Кьёркегор описывал тревогу как «головокружение свободы» ещё раньше: стоя над пропастью собственной возможности, человек чувствует не только страх упасть, но страх, что может прыгнуть. Парадокс в том, что именно это головокружение и есть свидетельство подлинности: только свободное существо тревожится. Камень не тревожится — у него сущность неоспорима.
Возражения и пределы формулы
Справедливости ради: формула «сущность создаётся нами» имеет границы, и экзистенциализм их знал.
Во-первых, упрёк от Гейдеггера (пусть и замаскированный): человек не создаёт себя из ничего — он всегда уже заброшен в язык, историю, традицию. Существование разворачивается не на пустом листе. Ответ экзистенциалистов: так и есть, но «фактичность» — материал, а не вердикт; наследство можно потратить по-разному.
Во-вторых, очевидное социально: не у всех людей равные возможности создавать себя. Голодный, униженный, живущий при тоталитарном режиме выбирает из куда более тесного коридора. Сартр в поздние годы это признавал прямо, двигаясь к мысли, что свобода всегда встроена в ситуацию и в историю. Но и здесь формула не отменяется, а уточняется: даже в самом тесном коридоре остаётся интервал — между тем, что с тобой делают, и тем, как ты это проживаешь. В лагере, где отнять почти всё, этот интервал может быть последним человеческим достоинством — и он реален, о чём свидетельствовал и Франкл, и сам опыт Сартра и Камю.
В-третьих, соблазн поверхностного прочтения: «раз сущность создаю я — значит, можно создавать что угодно, включая ложь о себе». Но это снова дурная вера: создаваемая сущность — не имидж, а система поступков. Себя нельзя «выбрать» в мыслях, можно только стать в действии.
Конец: свобода как приговор и как достоинство
Итак: сущность не предшествует существованию. Это значит, что человек не приходит в мир с готовой этикеткой, а сам вписывает себя на пустую страницу — не единожды, а ежедневно, поступками, которые нельзя отменить, но можно превзойти.