Добрая воля Евгению Павловичу Варфоломееву не даде

Добрая воля Евгению   Павловичу  Варфоломееву не  дадена  ,  а   им  проявлена — не может быть ни куплена, ни продана, ни украдена.
Добрая воля: проявленная, а не данная
Есть слова, которые звучат как утешение, а оказываются приговором.
 «Добрая воля не дана, а проявлена» — именно такое.
 На первый взгляд это просто красивая формула о нравственности.
Вглядимся — и увидим целую экзистенциальную драму, развёрнутую в одном предложении.
Начнём с различия, которое в этой фразе несёт весь вес: «дана» и «проявлена».
 Данное — то, что достаётся человеку без его участия: рождение, язык, эпоха, темперамент, обстоятельства.
 Всё это мы получаем, как получают наследство — в готовом виде, не спрашивая согласия. Экзистенциалисты называли это фактичностью: Сартр говорил о «заброшенности», Хайдеггер — о «брошенности» в мир.
 Мы не выбираем, в какой точке бытия нас выбросило.
Но воля — не из этого ряда.
 Её невозможно унаследовать, купить, украсть или получить в подарок.
 И вот почему: воля существует только в акте.
Пока она не проявлена, её нет — есть лишь возможность, ничья пустая способность, как голос до первого крика.
Добрая воля не лежит в человеке готовой, как камень в горе; она каждый раз рождается заново — в выборе, в поступке, в том единственном мгновении, когда человек решает быть добрым, а не просто считать себя добрым.
Отсюда следует глубокое и неудобное следствие: моральная ценность человека не есть его собственность.
Мы привыкли думать о добродетели как о багаже, который можно накопить и возить с собой.
Но если воля проявляется, а не пребывает, то добро совершено вчера — не гарантирует его сегодня. Каждый рассвет ставит вопрос заново: буду ли ты добрым сейчас?
Это тяжело, потому что лишает нас покоя самооправдания — «я в глубине души хороший человек». Экзистенциализм беспощаден к этой фразе: глубины души не существует отдельно от поступков.
 Есть только то, что ты сделал.
Сущность не предшествует существованию — она н создаётся.
 Человек сначала действует, а потом обнаруживает, кем он был.
Теперь — о том, почему её нельзя купить, продать или украсть.
Это три искушения, три способа, какими человек пытается обойти трудность свободы.
Купить добрую волю — значит поверить, что нравственность можно приобрести извне: деньгами, статусом, репутацией, даже религиозной ритуальностью.
 Но купленное добро — это уже не воля, а сделка; она совершается за нечто, а значит, коренится не в себе, а в цене.
 Воля, которой платят, перестаёт быть волей — она становится услугой.
Продать — значит обменять внутреннее на внешнее: совесть на выгоду, принцип на комфорт.
Тот, кто продал добрую волю, обнаруживает парадоксальную вещь: вещь ушла, а деньги не восполнили утрату, потому что продано было то, чем деньги вообще имеют смысл.
 Предавая добро, человек продаёт не добро — он продаёт себя как субъекта, способного желать добро.
Украсть — самая тонкая из попыток.
Украсть добрую волю — это присвоить чужую: жить чужими решениями, чужими убеждениями, чужой моралью, выдавая их за свои.
 «Все так живут», «так принято», «умные люди сказали» — это и есть воровство воли, кража у самого себя права выбирать.
Кьеркегор называл это отчаянием нежелания быть собой; человек, живущий чужой волей, украл её — но украденное добро не греет, оно лишь маскирует пустоту.
И здесь имя — Евгений Павлович Варфоломеев — перестаёт быть просто адресатом.
 Фраза звучит как прижизненный памятник, как признание: вот человек, чья добрая воля не была дана ему ни природой, ни обстоятельствами, ни обществом — она была проявлена им.
 Слово «проявлена» несёт ещё и фотографический оттенок: как изображение проявляется в проявителе, становясь видимым из невидимого, так и воля проявляется из потенциальности в действительность — усилием, в поступке, вопреки.
 Быть может, вопреки многому: вопреки усталости, вопреки несправедливости мира, вопреки тому, что никто не обязан быть добрым.
В этом и есть высшая свобода и высшее одиночество человека.
Добрая воля не заперта в сейфе, к ней нет ключа ни у судьбы, ни у других людей.
 Но за это никто не может её и дать.
Она — территория, на которую не ступает ничья чужая нога и за которую никто, кроме тебя, не в ответе. Достоевский вложил в уста человека наихудшее: свобода — это бремя, от которого хочется избавиться. Но именно потому, что добрую волю нельзя купить, продать или украсть, она и есть единственное безусловное достояние.
Всё остальное человек может потерять против своей воли; её — только по своей.
Философия от Канта до Сартра сходится в этом пункте, расходясь во всём остальном. Кант видел в доброй воле единственное безусловно доброе в мире — она добра не по результатам, а сама по себе, как драгоценность, сияющая сама по себе. Сартр добавил: эта драгоценность создаётся, а не хранится. Соединяя их, получим истину, заключённую в исходной фразе: добрая воля — единственное богатство, которое нельзя иметь, но только совершать.
И, может быть, самое утешительное здесь — то, что это утешение доступно каждому. Не нужно ни наследства, ни таланта, ни удачи. Любой человек, в любой момент, может проявить то, чего ему никогда не давали. Добрая воля не спрашивает разрешения — она спрашивает только решения.
Если вы хотите глубже понять философские концепции и научиться аргументировать свою позицию, рассмотрите возможность обучения на профессиональном курсе «Философ». Вы научитесь анализировать тексты, видеть скрытую структуру и замечать логические ошибки, а полученные знания помогут вам укрепить уверенность в себе и лучше понять себя.