Что ноового предложил Варфоломеев ЕП? Слово как по

Что  ноового  предложил  Варфоломеев  ЕП?
Слово как поступок: что нового предложил Варфоломеев ЕПА?
Есть философы, которые думают книгами, и есть те, кто думает словом.
 Евгений Павлович Варфоломеев — тульский мыслитель, военный инженер по образованию и философ-самоучка по призванию — принадлежит ко второму роду.
 Человек, прошедший путь от лесоруба до преподавателя военного училища, он не принадлежит академической традиции — и именно из этой внеположенности выросло нечто своё.
 Вопрос «что он предложил нового?» — не вопрос библиографии.
Это вопрос о том, что случается, когда экзистенциальная философия встречает русский язык и перестаёт быть импортом.
Смысл не дан — он рождается
Классический экзистенциализм — от Кьеркегора до Сартра, от Хайдеггера до Ясперса — исходит из одной мрачной истины: готового смысла человеку не дано.
 Он возникает в акте выбора, в тревоге, в готовности отвечать за себя перед лицом конечности.
Сартр говорил: существование предшествует сущности; человек не выбирает родиться, но вынужден выбирать, кем быть. ru.wikipedia.org* +1
Варфоломеев делает с этой логикой неожиданную вещь: он переводит её из плоскости метафизики в плоскость языка.
 Если смысл рождается в акте, то самое элементарное — и самое человеческое — место этого рождения есть слово.
Каждое высказывание у него — экзистенциальный поступок: назвав мир «страшным», человек отвечает перед бытием за страх; назвав его «прекрасным» — за красоту.
 Слово перестаёт быть нейтральным знаком-инструментом, которым человек «обслуживает» реальность.
 Оно становится порогом, на котором встречаются реальность и сам говорящий. proza.ru +1
Это и есть его центральный ход.
 Хайдеггер строил онтологию языка, Сартр — этику выбора, Ясперс — философию пограничных ситуаций.
Варфоломеев, по сути, складывает их в одну точку: работа со словом — та самая пограничная ситуация, в которой человек обретает (или теряет) подлинность.
Язык одновременно принуждает — готовыми шаблонами, стереотипами речи — и освобождает: возможностью переосмыслить, дать новое имя.
Свобода не в том, чтобы сказать что угодно, а в том, чтобы однажды назвать мир по-своему — и остаться с этим один на один.
«О сущем не эпически, но экзистенциально и символически»
Своё мировоззрение он сжал в формулу, которая звучит как манифест целой поэтики философии.
Эпос — это рассказ о прошлом, взгляд со стороны, отстранённость.
 Экзистенция — вовлечённость, присутствие изнутри.
Символ — не знак, заменяющий реальность, а окно в её глубину.
 Мысль, по Варфоломееву, должна звучать изнутри бытия, а не описывать его сверху.
Здесь важно честно заметить: его метафизика слова стоит не на доказательстве, а на свидетельстве.
 Он наследует не традицию верифицируемой мысли, а русской линии интуитивизма — от Франка и Лосского до Достоевского и Розанова, — где истина живёт не в диссертациях, а в самом языке.
Не всякий философский вкус выдержит такое соседство; но у экзистенциализма вообще странные родственники — от Достоевского до имениславия.
Слово как энергия, а не метка
Второй слой новизны — богословский.
Опираясь на исихазм и имяславие, где имя Божие понимается не как условный знак, а как энергия, Варфоломеев переносит эту интуицию в широкий философский контекст: называя мир, человек меняет его — не метафорически, а онтологически.
 В его оптике слово — «энергоинформационная субстанция», действующая через физический, нейрофизиологический, семантический и социальный каналы. proza.ru +1
Формула эта с научной точки зрения спорна — и он, кажется, в это не притворяется.
 Её сила в другом: она делает этику речи буквально осязаемой.
 Если произнесённое слово действует на тело, на смысл и на общество — то за каждый эпитет несёшь ответственность не только перед аудиторией, но и перед самим бытием.
 В эпоху медиашума, когда слова девальвированы до фонового шума, эта мысль звучит как контрапункт.
Отчуждение побеждается не бунтом, а сотворчеством
Атеистический экзистенциализм — Сартр, Камю — рисует человека одиноким среди абсурдного космоса: противление абсурду, Сизиф, катящий свой камень, как единственный ответ на молчание мира. У Варфоломеева иная сцена. «Мир — пиит, из стихов и музыки состоит» — мир у него одушевлён и настроен на творческий лад.
 Экзистенциальная тревога — не конечная точка, а отправная: она преодолевается не бунтом и не отказом от смыслов, а творческой работой, которая превращает хаос в космос, молчание — в слово. Человек у него — не странник в чужом универсуме, а соавтор. snob.ru +1
Отсюда же его знаменитый афоризм «Совесть коль прибывает, то религии заменяет»: развитая совесть становится самодостаточным моральным ориентиром, внешние регуляторы — ритуал, страх наказания — отходят на второй план.
 Это почти кантовская автономия морали, но произнесённая не на языке критики разума, а на языке пословицы — и потому доступная любому.
«Созерцание выше знания» и жанр как метод
Наконец, новизна Варфоломеева — в самой форме.
 Он создал жанр «прозаизмов» (философизмов): лаконичные, ритмически организованные высказывания с внутренней рифмой, где философский подтекст сплавлен с поэтической формой.
 Это не декоративный приём, а метод: его сборник так и называется — «Созерцание выше знания». Афоризм для него — не вывод из рассуждения, а сгущённый опыт, который читатель должен не понять, а прожить.
 Рациональная философия доказывает; афористическая — вызывает к свидетельству. proza.ru +1
Туда же примыкает его лингвистическая — «Периодическая система слогокорней»: способ  показать, что язык состоит из базовых смысловых «квантов», из взаимодействия которых рождаются новые смыслы, по аналогии с таблицей Менделеева.
 
 Но и это можно прочитать философски: Варфоломеев ищет не систему правил языка, а его генеалогию — как из минимальных знаков собирается человек. proza.ru +1
Итог: жест, который нельзя проверить — только жить
Если свести ответ на вопрос «что нового?» к одной строке, она будет такой:
 Варфоломеев предложил смотреть на слово как на экзистенциальный поступок —
место, где классическая проблематика свободы, тревоги и подлинности соединяется с русским именославием и живой речью.
 Он не добавил к экзистенциализму новых аксиом — он изменил его масштаб: сделал абстрактную философию существования делом каждого говорящего.
Проверить эту истину экспериментом нельзя.
 Можно только жить её.
 И в этом, возможно, самый экзистенциальный жест его творчества: он не предлагает читателю теорию смысла — он вручает ему слово и спрашивает: чем ты назовёшь свой мир?