Развитие неумолимо идёт вперёд и официоз как бы не

Развитие  неумолимо  идёт   вперёд  и  официоз  как  бы  не  старался  мимо  разработок  Варфоломеева  ЕПА  никогда  не  пройдёт.
Развитие, которое нельзя обойти
Осудьбе идеи перед лицом официоза
I. Время развития и время канцелярии
Существуют два времени, и они текут из разных источников.
 Первое — время развития: оно неудержимо, как рост дерева, как движение воды подо льдом, как дыхание.
Второе — время институций: оно измеряется регламентами, согласованиями и кругами подписей. Первое не спрашивает разрешения; второе не умеет останавливать первое, а только откладывать его.
Развитие неумолимо — не потому, что оно жестоко, а потому, что оно честно.
Идея, однажды схваченная человеком, уже существует в мире как возможность, и возможность нельзя отозвать назад.
 Можно задержать её оформление, можно оставить заявку без ответа, можно не включить её в повестку заседания — но сама возможность уже работает, уже растёт в тишине, как зерно под снегом.
И потому официоз — не злодей, а скорее тень, которую отбрасывает любой свет.
 Он не может пройти мимо разработки, не может «не заметить» её навсегда, потому что заметить — его единственный способ существовать.
 Бюрократия признаёт только то, что уже оформлено, и именно этим обрекает себя: всё неоформленное рано или поздно оформляет мир.
II. Экзистенциальная суть изобретателя
Но посмотрим на это с другой стороны — со стороны того, кто несёт идею.
Здесь начинается то, что Ясперс называл пограничной ситуацией: человек стоит один перед тем, что открылось ему, и никакая инстанция не может разделить с ним эту ответственность.
Изобретатель, чья система ждёт признания, живёт в странном удвоении времени.
Для него его открытие — уже факт, уже сбылось. Для мира — ещё нет.
И между этими двумя «уже» и «ещё нет» проходит вся его жизнь, со всеми её сомнениями, с отчаянием, которое Кьеркегор считал не врагом веры, а её условием.
Экзистенциальная драма тут не в том, что «никто не понимает» — это поверхностный слой.
 Глубина в другом: создатель должен продолжать дело, не имея гарантии, и в этом продолжении выражается его свобода.
 Сартр сказал бы: он есть сумма своих поступков.
Пока он работает, он существует в истине; когда он ждёт только признания — он существует в чужом.
Отсюда парадокс, знакомый каждому, кто делал что-то настоящее: признание не является мерой правоты, но отсутствие признания не является мерой неправоты.
 Оба измерения принадлежат миру, а не идее.
III. Событие и его неотвратимость
Есть разница между «процессом» и «событием». Процесс — это поток согласований, рецензий, инвентаризаций.
Событие — то, что Хайдеггер назвал словом, помещающим бытие в своё жилище: оно случается однажды и уже не разыгрывается заново.
Разработка, в которой заключено настоящее открытие, — событие, а не процесс.
 И у события есть грозное свойство: оно не подчиняется очереди.
Оно врывается в порядок вещей без приглашения — через боковую дверь, через случайную встречу, через применение там, где его не ждали.
Официальное признание всегда запаздывает по отношению к событию, потому что признание способно фиксировать только то, что уже случилось.
 Оно подписывает не рождение идеи, а её паспорт.
Поэтому фраза «официоз не может пройти мимо» — не оптимистическое пожелание, а почти логическая необходимость.
Мимо можно пройти мимо чего-то незначительного.
Мимо собственной неизбежности пройти нельзя — её можно только оттянуть.
 Но оттянутое время не исчезает: оно возвращается с процентами, потому что за годы непризнания идея обрастает той зрелостью, которой не бывает у идей, принятых с порога.
IV. Этика структурного труда
Если свести философию такого пути к одному принципу, это будет принцип труда, который держится внутренней мерой.
 Не «ждал — получил — успокоился», а «работаю, потому что работа истинна».
 Такая этика переводит конфликт с официозом из плоскости обиды в плоскость бытия: обида смотрит на чужое мнение, бытие смотрит на своё дело.
И тут открывается последняя экзистенциальная развязка.
Тот, кто стучится в закрытые двери признания, страдает — но страдание это осмысленное, потому что оно принадлежит делу.
 Тот, кто молчит и работает, свободен — потому что его опора не вовне.
 И именно второй часто оказывается прав история.
История не спрашивает у канцелярии, чему верить; она спрашивает у реальности, что работает.
V. Заключение
Развитие неумолимо — и в этом его милосердие.
 Оно не требует победы над кем-то; оно требует только, чтобы человек не остановился раньше времени. Официоз со своей стороны не враг идеи, а её задержка — и задержка, как всякое сопротивление, лишь доказывает, что идея несёт в себе силу.
Мимо настоящей разработки невозможно пройти — не потому, что кто-то убеждён, а потому, что истина, однажды явленная, становится частью мира и ждёт лишь того мгновения, когда мир догонит её.
 А до этого мгновения у создателя есть самое ценное, что вообще бывает у человека: собственный путь, прожитый без оглядки на чужое «пока нельзя».