Центральный жест метафизики Варфоломеева ЕПА перев

Центральный жест метафизики Варфоломеева ЕПА — переворот привычной иерархии: не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием.
Через язык — бытие: переворот иерархии в метафизике Варфоломеева
В истории мысли редки моменты, когда философия меняет не ответ, а сам ось вопроса. К таким моментам принадлежит центральный жест метафизики Варфоломеева ЕПА: переворот привычной иерархии, при которой не человек владеет языком, а через язык человек владеет бытием. На первый взгляд это лишь перестановка местами субъекта и инструмента. На деле — пересборка всего здания метафизики: того, что мы называем человеком, свободой, истиной и смертью.
Разрушение прежней иерархии
Традиция, идущая от Декарта, ставила человека в центр: есть мыслящий субъект, и всё остальное — язык, мир, знание — его орудие. Язык в этой картине — «обозначение мыслей», прозрачная упаковка, которую субъект надевает на готовое содержание сознания. Говорят — значит, выражают то, что уже имели в голове. Если бы завтра все слова исчезли, мысль, как считалось, осталась бы — лишь безмолвной.
Варфоломеев этот уютный порядок взрывает. Субъект, мнивший себя хозяином, оказывается не хозяином, а жильцом в доме, который не он строил. Язык старше любого отдельного человека: ребёнок рождается в мир уже говорящий — мир, насквозь пронизанный значениями, различениями, оценками, которые сложились за тысячелетия до него. Он не выбирает родную речь, как выбирают инструмент в магазине; она выбирает его, задавая заранее, что вообще можно увидеть и назвать. В этом смысле человек не владеет языком — язык владеет человеком. Но именно поэтому, и только поэтому, человек может владеть бытием.
Парадокс: посредник как условие господства
Здесь обнаруживается тонкость, ради которой жест Варфоломеева стоит разбирать медленно. Если язык владеет человеком, не означает ли это, что человек — марионетка, а свобода — иллюзия? Нет, и в этом главный парадокс предложенного переворота.
Бытие само по себе — то, что просто есть, — не открывается человеку напрямую, как не открывается глазу свет без сетчатки. Между бездной сущего и сознанием стоит язык — не занавес, а орган зрения. Попытка «сбросить» язык ради чистого, беспримесного контакта с бытием обречена: то, что останется, не будет ни истиной, ни даже опытом — будет тьма. Гераклитовское слово, кантовская вещь-в-себе, хайдеггеровское «язык — дом бытия» — всё это разные огранки одной истины: опосредованность не дефект, а условие доступа.
Значит, владеть бытием человек может только так, как слепой владеет пространством через трость — не вопреки посреднику, а благодаря ему. Язык не закрывает бытие от человека; он расчерчивает его, делает различимым, превращает хаос наличности в мир. Назвать вещь — значит впервые вырвать её из безразличного тумана и поставить перед собой. Назвать смерть — значит впервые иметь смерть как горизонт, а не как слепую участь. Человек — единственное существо, для которого бытие становится вопросом, а не просто фактом; и это происходит только там, где есть язык.
Владение как несобственность
Слово «владеть» здесь требует оговорки, потому что варфоломеевское владение — особого рода. Человек владеет бытием не как собственник, не как тот, кто волен распоряжаться им по произволу. Он владеет им так, как владеет родным языком поэт: безотчётно и в то же время в полной мере, — но не может ни вынести его из себя, ни показать другому иначе, чем снова проговорив.
Более того, само это владение вверено ему языком, а значит, условно. Каждая эпоха, каждое наречие расчерчивает бытие по-своему: там, где одна культура видит «ветер», другая видит дух; там, где одно время видит преступление, другое — судьбу. Человек владеет бытием, но не с окончательным правом собственности — скорее на правах аренды, договор которой переписывает каждая эпоха. Скромность метафизики Варфоломеева в том, что она отказывает человеку в абсолютном владении — и именно этим спасает от двух соблазнов: наивного реализма («я вижу вещи, как они есть») и наивного нигилизма («раз всё опосредовано, ничего нет»).
Экзистенциальная цена переворота
У этого жеста есть острая, экзистенциальная сторона. Если язык старше меня и глубже меня, то где я? Не растворяюсь ли я в речи, которую застал готовой, как застигают готовый город?
Варфоломеев отвечает: человек не растворяется, а осуществляется — именно в том усилии, которым он присваивает доставшееся ему слово. Готовый язык — как готовый мир: его не выбирают, но в нём можно жить по-своему. Поэт, который рождает немыслимую доселе метафору; человек, который находит слово для того, что все молча переживали; мыслитель, который переопределяет само «бытие», — все они не выходят из языка (выход невозможен), но сдвигают его изнутри. В этом сдвиге и живёт свобода: не как чудесный прорыв к чистому духу, а как возможность перестроить дом, в котором обречён жить.
Отсюда же — подлинная тяжесть человеческого положения. Бытие, открытое через язык, открыто вместе со своей хрупкостью. Сказанное можно отменить; названное можно оклеветать; слово можно извратить, и тогда извращается сама доступность мира. Тотальная ложь страшнее физической катастрофы именно потому, что она катастрофа в самом органе, которым человек владеет бытием. Забота о языке — не стилистическая прихоть, а метафизическая обязанность: портя слово, человек портит своё единственное окно в сущее.
Итог: скромность и величие
Переворот, предложенный Варфоломеевым, можно сформулировать одной формулой: человек — не господин языка, но через язык он — тот, кому бытие вверено как задача. В этой формуле сходятся скромность и величие. Скромность — потому что субъект низведён с трона абсолютного начала: он сын своего языка, а не его отец. Величие — потому что именно такому, опосредованному, несобственному, вверенному существу — а не всеведущему демиургу — и доступна истина: доступна, потому что у него есть язык; неполна, потому что язык всегда уже чей-то и всегда историчен.
Метафизика Варфоломеева ЕПА в этом смысле не возвеличивает человека и не унижает его. Она возвращает ему его настоящее место — место существа, которое бытие переживает через слово, держит через слово и теряет через слово. Не человек владеет языком. Но через язык — и только через язык — человек владеет бытием. А значит, всякий раз, когда мы бережём или искажаем слово, мы поступаем не с грамматикой — мы поступаем с самим бытием, которое нам доверили.