Про то, как Пармён над соседкой пошутил. 2026

Рассказ из книги «Про Пармёна и прочие обстоятельства»


Решил как-то Пармён Савелич над соседкой подшутить. Не над Лизаветой Парамоновной, зазнобушкой, а над другой, что слева жила. У которой была собака Борис. Раиса Саввична достойная была соседка. Сама тихая, ходит по двору весь день да молоком пахнет. Халат у ней выцветший, но чистенький. То с ведерком пройдет, то с тряпицей какой к веревкам, то метелкой шебуршит что-то. Морщинками смешно шевелит над газетой после дойки, и готовит исключительно: что не сделает, все на вкус как говядина в горшочке получается!
Но Раиса Саввична была довольно глупа. Было у ней хобби: она выписывала из газетных кроссвордов интересные вопросы, и вместе с ответами отправляла письмами в Москву, в телепередачу «Поле Чудес». А по пятницам передачи смотрела, в надежде свой вопрос услыхать да благодарность получить от усатого ведущего. Еще и учет этим письмам вела в тетрадке, дурёха возрастная. Ну как над такой не подшутить?!

Придумал Пармён из города дать на адрес Раисы Саввичны телеграмму с вызовом, следующего содержания: «Рая. Срочно приезжай. Жду г-ца Славянский Колорит. Якубович».

Точно знал Пармён, что призыв сработает! Достанет она шаль свою с цветами-маками, брошь-стрекозу обязательно прицепит на нее, хряпнет желудёвки для храбрости, и с собой нальет лялечку… и на обедешном автобусе отчалит. Припрётся, самка похотливая, а там никого! Ха!

Проснулся рано, чтобы успеть телеграфировать из города до обеда. Из дому вышел через заднее окно, и очень скрытно, огородами, побежал на остановку. Дорога дальняя впереди, неровная. Пармён Савелича в автобусе трясло и подбрасывало: то левая половина, то правая вздергивалась, то весь вибрировать мелко начинал, как на стиральной доске… А когда автобус завелся и поехал – немного успокоился вроде.
На почте исполнил главную часть плана – улетела весточка, оставалось вернуться незамеченным. В ожидании рейса выпил вина хлебного да беляшиком вокзальным закусил. Раскраснелся, разухабился! Даже телегу какую-то приподнял за левую ось, чтобы барышень прогуливающихся повеселить – таким молодцем чуял себя, что море по плечу! Барышни прыснули в платочки, и хихикая свернули к церкви, шебурша фалдами юбок своих нарядных.

Телеграмма дошла быстро, да и почтальон в этот раз не сплоховал – доставил депешу тотчас! Когда Пармён на автобусе вернулся в село, нарядная соседка уже стояла на остановке, устремясь масляными глазами вдаль. Поверила! Через минуту автобус укатил Саввичину в райцентр, навстречу своему усатому счастью!

Вернулся Пармён Савелич домой веселый. У крыльца сел, закурил, и стал на дом Раисы Саввичны посматривать да представлять как она там по гостинице будет расхаживать, трясти телеграммой, в поисках своего усатого дролечки. Сидел, лыбился дураком минут двадцать. Потом, вдруг, понял, что завтрак-то в делах своих пропустил! В животе урчало, словно голубя съел заживо, а он там песни вдруг свои петь стал да коготками покалывать.

Состряпал Пармён Савелич себе Гурьевскую кашу с лещиной и курагой-изюмом, заправил топленым маслом и в утомительном запахе дымящегося горшочка всю ее приговорил. Кота подкормил просроченной печенью трески. Тот в благодарность даже соизволил попроситься на улицу, вместо того, чтобы натворить хозяину в калоши. Пармён Савелич и сам вышел из дому, присел на порожке, самокруткой затянулся сладко да призадумался:  «А ну как Саввична на автобус вечерний опоздает и не вернется она сегодня?.. Как же хозяйство ейное - пропадать будет?». Игривое настроение куда-то провалилось, как вместе с кашей проглоченное. Почесал Пармён кота за ухом, докурил и решил хоть птиц ейных подкормить.

От таких взрослых мыслей грудь как-то сама приняла форму колеса. Для отвлечения собаки Бориса Пармён припас большую кость, с которой, между прочим, собирался варить соус для приготовления куриных пупочков с мятой… Но собаки на месте не оказалось, его цепь брошенкой валялась на земле возле будки, ошейник отсутствовал. Пармён Савелич огляделся и шагнул к амбару за кормом для кур и уток. Зерно у Раисы Саввичны хорошее было, с элеватора: чистое да крупное. Сыпанул два раза ковшом двухлитровым себе в карман на груди комбинезона. Оттопырилась потяжелевшая джинса, превратилась то ли в зоб, то ли в налитую грудь. Посветил еще фонарем туда-сюда по пыльным углам. Неяркий луч нащупал двухлитровую мутную бутыль с газетной пробкой. Взялся трепетно, выгрыз рывком пробку, вдохнул ноздрями жадно…  так и есть — брага. Сладким тестом пахнет, изюмом, праздником и весельем от нее в самую душу брызнуло.
– Но сначала куры, – сказал себе Пармён, а бутыль забрал с собой, аккуратно поставив в карман наполненный зерном.


Прямо возле амбара стояла деревянная кормушка для птиц, метра полтора длинной. Раиса Саввична и гусей и уток держала, и даже индюков с канками заводила время от времени. Водоплавающие питомцы скорее всего находились в рейсе на реке, а куры, в петушином предводительстве, прогуливались где-то на выгоне. Петуха соседского Пармён Савелич боялся. Искренне, безоговорочно и навсегда. Петух у хозяйки был дик и агрессивен. При любой возможности он без объявления войны кидался на людей, кошек, собак без разбору. А надысь, говорили, что соседскому бычку на выпасе глаз вышиб начисто. Такая была лютая птица, с норовом!

Пармён Савелич хотел скорыми бросками накидать в поилку зерна да унести поскорей ноги с чужого двора. Склонился над кормушкой и сыпанул горку-другую. Нагнулся посильней, разровнять зерно по дну, да и не заметил, как бутыль в кармане откупорилась и брага полилась обильно в кормушку на зерно! "Кудыж ты, пралик тебя расшиби!" – только и успел крякнуть Пармён Савелич, как сзади услышал строгое: «Ко-о-ко-ко!»…
 
Он бежал неуклюже, по-козлячьи выбрасывая ноги и обхватив себя двумя руками. Драгоценная брага плескалась, орашая лопухи и подорожники бриллиантовыми каплями. Некоторые попадали в рот – это придавало сил. Казалось, что галоши Пармён Савелича вот-вот задымятся, а потом и вовсе пойдут огнем! Петух, превратившись в смертоносный снаряд, молча бежал следом, отталкиваясь от каменистой дорожки мощными ножищами племенного жеребца. Не видя преград и воспринимая пространство на ощупь, Пармён Савелич пробежал сквозь тайную щель забора, сделав ее более явной. Не оборачиваясь он домчал до своего крыльца, нырнул в дом и уселся на пол, приперев спиной дверь. В каком-то потустороннем тумане схватил бутыль и начал хлебать. Брага была хорошей. Закружила голову, обожгла, приятным духом шибанула в нос, выбив слезу. На выдохе не сдержался и заплакал от обиды – ведь добро же сделать хотел, а не лиходеить по хмельной голове!

Пармён прислушался, прислонившись к двери ухом: куриный гомон по случаю полученного обеда громко раздавался с улицы.
Глотнув еще чуть, он стал размышлять устало: «Интересный суп курям на обед получился: пшеница в браге вымоченная… Издохнут теперь. Подсуропил, Пармён, молодец, Савелич! А может и нет. Чего они издохнуть-то должны… захмелеют да может песни выучат какие новые…

За этими мыслями и приснул. Опустил бороду на грудь, поникли плечи, а глаза повели куда-то в неведомое, и провалился разум в бездну. И не слышал Пармён, как замолчал, вдруг, петух, и одна за другой перестают квохтать куры, ведь такой сон ему чудной снился! Все там было очень симпатично и плавно: летали будто нарисованные стрекозы, пахло цветами и мёдом, а соседский собака Борис, голосом Леонова из Винни Пуха, предлагал Пармёну взять ружьё и пойти в гости к петуху.

Проспал долго. Ведь чем раньше встаешь – тем больше устаешь, а день у Пармёна получился на зависть длинным. Разбудил его громкий крик, или даже скорее вопль – голосила во всю глотку соседка, Раиса Саввична, вернувшаяся не солоно хлебавши домой.

Вскочил Пармён Савелич словно ошпаренный собственным потом! Соседка ревела неистово где-то у себя на дворе. Пармён Савелич сообразил, что куры всё ж таки преставились. Он тенью шмыгнул к занавешенному оконцу в сенях, отодвинул марлю, служившую тюлем и прильнул к стеклу. Сквозь кусты было видно, как Раиса Саввична, сидя на дойной табуретке ощипывает издохших кур. Она без удержу рыдала, не скрывая эмоций и не боясь сорвать голос. Пармён Савелич сполз по стене, ошарашено осознав плоды своего деяния. Он сразу же решил: во что бы то ни стало – самостоятельно ни в чем не сознаваться! Эту тайну он будет помнить до следующего крупного запоя, а дальше Морфей, Бахус и Оле Лукойе унесут ее в свое черное царство. 
  
Вскоре соседка закончила ощипывать кур. Пуха и пера у ней собралось несколько мешков, хватит на добрую перину и пару европодушек. Ощипанные тушки она свалила в пластиковую детскую ванну, и волоком потащила за двор, громыхая днищем по камням.

– Выбрасывать поволокла на силосную яму, – констатировал Пармён, – Меньжует в пищу пускать, потравиться боится падалью.
Через считанные минуты Раиса Саввична, накинув ванночку черепашьим панцирем на плечи, шаркая, вернулась на двор. Вздыхая и охая она полезла в амбар, и меньше чем через минуту завопила оттуда с новыми силами!.. «Ага, это она бутыль свою не нашла» – сказал вслух Пармён Савелич, выливая остатки браги в эмалированную кружку… Он шумно выдохнул, перекрестился, и мелкими глоточками выпил всё до дна, не брезгуя осадком.

На следующее утро – куры вернулись! Пармён Савелич уже не спал. Он сидел у двора в темных очках, и наблюдал воробьиную битву за шкурку от банана. Мучительно болела голова и терзала душу изжога. И тут из под лопухов, со стороны силосный ямы, стали выходить по одной похмельные ощипанные тушки. Проспавшиеся куры вылезали из ямы на свет божий, щурились и неуклюже двигались по направлению к родному дому. Где-то за соседским забором загремел эмалированный тазик, вылетевший из рук упавшей в обморок Раисы Саввичны. Ощипанную процессию замыкал бугристый, но совершенно скисший духом петух. Полностью лишившись оперения он утратил свой грозный лик и стал похож на тщедушного краеведа Осипова. Петух попытался прокукарекать, но получилось что-то сиплое, вроде кашля. В ответ этим звукам застонала Саввична, приходящая в себя. Проводив курятину взглядом, Пармён закурил, да только и сказал: "Вот так-то, твою мать!.. Умею я шутить, умею!..".