Царь, царевич. Отрывок из пятой части

    
     Крепкий мужчина лет шестидесяти вышел на крыльцо дома, который местный владыка предоставил в его полное распоряжение. Он собирался по давней привычке полной грудью вдохнуть утреннюю свежесть, чтобы на весь предстоящий трудовой день набраться бодрости — и тут же застыл. Когда он жил в Буде, устраивая там для венгерского короля крепости и мосты, ему показали одного горбуна. Тот, для развлечения местной знати, мог ударом ноги отбить прыгающего на него волка. Точный удар по носу деревянной подошвой мгновенно превращал опасную зверюгу в скулящего щенка. Сейчас ему казалось, что мороз точно так же вмазал ему, во всей своей московитской удали. Он откашлялся и натянул на уши тёмно-зелёный каперон, куда более уютный для них, чем берет или каполло. 
     — Эх, Аристотель, — пробормотал он. — Куда тебя опять занесло?
     Нельзя пожаловаться — ему, отпрыску семьи архитекторов из Болоньи, довелось поколесить и по Италии, за её пределами. Всяко повидал. Когда он сговаривался в Венеции с послом Семёном Толбузиным, тот, надувая и без того бочкообразные щёки, посоветовал ему запастись платьем потеплее. Впрочем, он и так хорошо помнил пронизывающие ветра над Дунаем и лёд на его притоках, по которому крестьяне со своими повозками спокойно переходили с берега на берег. Но какой хлипкой цитаделью оказались захваченные им шерстяные рубахи, длинные кафтаны и самые толстые чулки — пред здешней стихией, на лету, бывало,  замораживающей невинных пичуг! Хорошо, что гранпринц Иоанн при первой же их встрече пожаловал ему шубу со своего плеча. Дело было весной, сразу после местной Пасхи, по греческому обычаю отмечаемой на неправильно посчитанные дни. Шуба — весной, да. Это тоже его тогда озадачило. А уж когда рассмотрел её получше, со взлетевшими на лоб глазами, он окончательно убедился: у этих московитов всё не как у людей. Даже шубы они носят мехом внутрь, покрывая снаружи тканью, от сукна у мастеровых до бархата или атласа у бояр. Ему досталось царское одеяние из бобра с обшивкой синим муаром, до сих пор пленительно переливающимся там, где он не был потёрт. Антонио Джиларди, один из немногих соотечественников здесь, посоветовал надевать шубу на важные встречи и разговоры.
     — Ну, взопреешь. Так на этот пот неподдельное уважение купишь, — добавил Джиларди.
     — Я бы хотел приобрести его за своё мастерство и знания, — не очень искренне пожал тогда плечами он, но советом воспользовался.
     Уже осенью, короткой, гнилой, он научился ценить этот дар ещё и за непродуваемость, за длину до колен и за высокий стоячий воротник. Сегодня ему придётся много времени провести под открытым небом, так что тяжесть шубы приятно давила ему на плечи. Морозу (он давно называл это проклятие только на местном наречии, поскольку ни одно итальянское слово сюда не подходило) останется покусывать его только за щёки и нос.
     Сзади раздался скрип, и на крыльце появился его младший сын Андреа, которого он единственного захватил с собой в помощники — если не считать слуги Петруччо.
     — Идём, — скомандовал Аристотель, спустился вниз очищенными от снега ступеньками и зашагал вытоптанной тропинкой между сугробами ему по пояс. Сын заторопился следом. За ними увязался и приданный ему толмач, сын крещёного крымского еврея.
     Идти им оказалось недолго — предусмотрительный Московит выделил ему жильё в нескольких шагах от просторной площади, посредине которой денно и нощно шла работа. Подойдя к краю ямы, Аристотель заглянул вниз. Там, в красноватом суглинке, копошились такого же оттенка землекопы. «Дерево сильно корнями, а здание — фундаментом», в своё время ему пришлось объяснять заказчику и его архитекторам, поначалу считавших его настойчивость за какую-то блажь. Вёдрами вытягивали почву, затем поднятое перебирали, сохраняя камни и древнюю битую посуду. Это потом пойдёт обратно в яму, зальётся схватывающим раствором. Пустую породу вместе с обломками брёвен, золой и иными следами скудного бытия прежних обитателей вывозили куда-то за крепостные стены.
     Аристотель принялся длинной стремянкой спускаться вниз. Раньше работники тут же пугались, мгновенно прекращая свой труд. Они толпились бессмысленными овцами, неуклюже кланяясь и старательно крестясь. Не сразу, но он приучил их не бросать работу при его появлении. Обходя рытвины и землекопов, долбящих кольями не успевающую промерзать землю, он приблизился к замеченным серым полоскам. Опустился на корточки, захватил щепоткой грязный песок: увы, под суглинком открывалась эта головная боль архитектора. Потёр комок, убеждаясь, как легко он рассыпается. Подозвав сына, принялся показывать ему вскрывшуюся сложность их задачи.  К ним подошёл Кузьма, глава артели землекопов; присел рядом, тоже стал тыкать заскорузлыми пальцами в песок. Аристотель принялся растолковывать и ему. Чтобы объясняться с этим Кузьмой, толмач не нужен; каким-то образом, каждому из них вполне хватало языка тела да громкости повтора никак не изображаемых жестами слов.
     — Речка здесь текла, вот и нанесла, — ответил Кузьма, волнообразно поведя рукой. — Значит, глубоко песок будет, — задрал он ладонь, несколько раз толчками помещая её всё выше.
     Аристотель кивнул, признавая его доводы. Ещё одна несуразность этой земли, что зиждется она не на твёрдых скалах, а на липкой глине с текучим песком.  Хотя Венеция славна куда большей зыбкостью почвы. Ну и что ж? Накренившая колокольня в венецианском монастыре, которую ему некогда заказали выровнять и укрепить, его усилиями приняла вертикальное положение — но из-за слабости основания тут же рухнула, убив нескольких монахов.
     — Копайте, — приказал он, вставая; задумчиво погрел ладошкой нос и повторил: — Копайте.
     Кузьма крякнул, но промолчал. Дав ему знак следовать за ним, Аристотель извлёк из складок одежды верёвку с ровными узлами и принялся ею мерить ширину ямы. На пальцах показывал Кузьме вскрывшиеся недочёты, тот понимающе кивал, подзывал кого-то из своих и сердито кричал ему на их варварском наречии. О Мадонна, как же ему надоели все эти чужие, гыркающие и шелестящие звуки… Хоть бы на старости лет вернуться в родной город, пройтись его ровными улицами, отдохнуть взглядом на кирпично-красных стенах зданий, услышать бой часов на башне и шлёпанье лопастей суконных мельниц на каналах… Увы, козни недругов во время службы в Риме превратили его в изгоя на родине, которому хорошо, если купец закажет постройку лабаза. Московит же взял его как мастера, ежемесячно жалуя ему десять рублей и два фунта серебра.
     Той же самой стремянкой он поднялся наверх. Сумрачно огляделся. У костра, чему-то смеясь, греются работники. Иные всё же заняты: тащат увесистые вёдра, поят коней, запряжённых в измазанные глиной сани, многоногой гусеницей сносят к кипе дубовые брёвна. Их способ трудиться раздражал его своей безалаберностью и непредсказуемостью. Поначалу,  поражаясь их ленивому копошению, был искренне уверен, что к установленному очередному сроку им ни за что не уложиться. Каждый раз, каким-то чудом, они справлялись.
     Двинулся проверить брёвна. Хоть дуб в Московии растёт, да только до половины его отбраковывается. Слишком холодно ему здесь, вот и не выходит у него внутренней твёрдости. Подозвав сына, принялся ощупывать и простукивать сердцевину. Работники ставили зарубки, где он указывал. Закончив, он вытащил тетрадь и грифель. Окружающие тут же принялись таращиться на его записи на ходу.
     — Что остановились? Работайте! — прикрикнул он, и они поняли его болонское наречие.
     На дальнем краю площади возникла суета. Из неё выпукло родилась группа размашисто шагающих дворян и местных аристократов, судя по цветовой броскости их длинных одежд. В середине её притягивает внимание знакомая высокая фигура. Аристотель приготовился кланяться.
     —  Бог в помощь, мастер Аристотель, — голос Иоанна спокоен и требователен. — Всё зарываешься в землю?
     Подскочивший толмач, сжимая в руках шапку и беспрестанно кланяясь своему владыке, перевёл слова.
     — Господь благослови тебя и твои владения, гранпринц Иоанн Васильевич. Твой будущий храм будет столь устойчив, что переживёт любое землетрясение.
     По лицу Иоанна пробежала игра чувств, в которой смешивалось и врождённое недоверие к чьим бы то ни было обещаниям, и отзвуки прежних битв со своими епископами, и терпеливая покорность своему собственному решению. Аристотелю, как и любому мастеру на службе у заказчика, всегда было сложно с оным. В раздражающей пестроте причин для оспариваний и обвинений выделялись две неизменные вещи. Первая — уверенность местных, что они-то уж лучше знают, как нужно делать: то есть, как у них всегда и делали. Вторая — твёрдое намерение сэкономить на том, что им казалось излишеством. Вызывающе своенравные московиты в этом неожиданно оказались такими же, как и все.
     К этому, правда, добавлялась ещё и разница в вере. Да, вот уже почти полвека, как залечен раскол между католической церковью и схизматиками. Несомненная победа Рима в восстановлении единства была ещё, впрочем, не доведена до окончательной полноты, но никто не сомневался в результате. Аристотель отдавал себе отчёт, что едет к ещё схизматикам, но был уверен, как и все в его христианском мире: таковыми им недолго оставаться. Политика папы подтянет их к себе.
     Однако пока те упрямились. Уже на месте он узнал, какую борьбу со своим клиром выдержал Иоанн, отдавая постройку главного их храма мастеру не их веры. Аристотель отнюдь не собирался вести за папу его политику. Он с готовностью съездил во Владимир, рассмотреть, как должен выглядеть будущий храм. Тщательно зарисовал, входя в обязательные особенности здешней архитектоники.
     Иоанн неспешно приблизился к яме, вытянул голову. Его спутники выстроились по краю, тоже поводя шалеющими взглядами по открывшемуся им нутру их земли. Аристотель стал неподалёку, если тому захочется чего спросить. Заодно он потребовал от толмача шептать ему фразы, которыми те обменивались между собой. Ему уже было известно: некоторые дурные москвичи болтают, что он роет прямо в ад, дабы выпустить им на головы тамошних обитателей. Особенно этим визгливо пучатся местные нищенствующие монахи, своей чрезмерностью в отречении от мирских благ на голову превосходящие рьяность к оному любого из францисканцев. 
     — После Пасхи, говоришь, начнёшь засыпать? — не поворачивая к нему головы, сказал Иоанн.
     — После Пасхи, — подтвердил он, приблизившись.
     — И, говоришь, сделаешь там укромные подвалы?
     — Конечно, гранпринц.
     — Так, говоришь, у вас возводят храмы куда больше, чем Святая София?..
     Последнее Иоанн произнёс нехотя, будто погружаясь в свои мысли. Аристотель ещё по приезду подробно описал ему, чем затмевает собор в Милане древний храм Юстиниана. «Соломон, я превзошёл тебя», некогда изрёк великий император, огладывая возведённое им чудо. Миланский герцог Джан Галеаццо Висконти сто лет назад превзошёл их обоих. Поскольку будущий Успенский собор по размерам в разы уступал и Святой Софии, Аристотель решился промолчать.
     — Идём в твою пушкарскую избу, покажешь, — вдруг сказал Иоанн, пробуждаясь из мыслей; взглядом позвав своих, он двинулся в сторону главного выхода из цитадели.
     Идти пришлось прилично. Под литейную мастерскую ему отвели место вне крепостных стен, как раз там, где недавний пожар очистил достаточно места. Они пересекли шумный торг под стенами крепости и поворотами улочек добрались до двора, в котором тоже вовсю шли строительные работы. Впрочем, печь для литья уже готова. Аристотель с привычным холодком между лопаток глянул на бревенчатое строение, укрывающее литейную мастерскую. Он настойчиво убеждал заказчика раскошелиться на каменное здание. Но эти лесные дикари, привыкшие к постоянным пожарам, видимо, не считали бедой ещё один. «Бог милостив», повторял ему боярин Владимир Ховрин, заведовавший государственными финансами. В конце концов, Аристотель разобрался, из-за чего тот постоянно ставит ему палки в колёса (из-за воровства его сына рухнула прежняя постройка собора, шептались в Москве), но теперь ему, ко всем иным трудностям, добавились и ночные кошмары.
     Внутри лязгали, гремели, гудели, визжали все звуки ада. Они вошли в сумрак помещения с ярко горящим факелом и висящим под крышей густым чадом. Аристотель указал рукой на лавку у входа, гранпринц с парой своих бояр, спасаясь от дымки, начинавшейся на высоте плеч, тут же уселся туда. Работники — багроволицые, чумазые, что те черти — принялись кланяться своему владыке.
     — Работайте, — поднял ладонь Иоанн, будто благословляя их.
     — Работайте, — подтвердил Аристотель и огляделся, выискивая, чем сегодня можно удивить заказчика. Подошёл к плотникам, ювелирно обтюкивающим чурбаны. Они делали заготовки, которые потом складывались, создавая собой будущий ствол. Оный потом обмажут глиной и обожгут в печи. Так получится керамическая форма, куда после зальют бронзу. Аристотель велел отнести гранпринцу ту заготовку, по внешней стороне которой над простой линией узора крепко стояли буквы «IO», что значило «Iоанн Осподарь».   
     — Вот так будет выглядеть пушка рядом с замком, — сказал он.
     — Что ж, здоровенная, — уважительно заметил Иоанн, проведя рукой по изгибу. — Такая же, как и ваши князья для себя делают?
     — Да. Ничуть не хуже. И даже лучше многих иных. У нас, бывает, ради дешевизны пушки клепают из железных полос.
     — Зато у нас можно, вишь ты, без дешевизны, — заговорил Ховрин. — Чай, твои пушки по весу серебра станут.
     — Вовсе нет, — отрезал Аристотель недругу. — Но даже если бы и так. Нет, даже — даже! — если бы по весу золота, то, всё едино, победами они принесли бы куда больше золота Московии и славы её владыке.
     — Говорили уже об этом — нехотя прервал их Иоанн. — Решили лить. А не клепать. А тебе, мастер, лучше выполнить те свои обещания. 
     Аристотель склонил голову перед мелькнувшей угрозой в голосе, являя послушание — и уверенность. Ничего здесь он не обещал из того, что ему не приходилось уже делать, тому же Венгру. В Буде он тоже лил пушки, воевать с соседями и защищаться от турок. Другое дело, что знания болонских мастеров — о которых он, почти не приукрашивая, рассказывал тогда на здешней думе, — заставляли этих лесных дикарей выпучивать глаза и хлопать себя по ляжкам. Хвала поколениям мастеров его города, требовательно вглядывавшихся в свою работу и жадно собиравшим крупицы драгоценного опыта! С таким-то богатством ему не нужно было ничего выдумывать, желая произвести впечатление на очередного заказчика.
     — И да: мне нужна ещё бумага. Мне нужно много бумаги, — оборотился он к Ховрину, как всегда надувшемуся осознанием своей силы и богатства.
     — Да на тебя, мастер, и так больше бумаги уходит, чем на сам Троицкий монастырь! — пыхнул раздражением тот.
     Аристотель едва подавил радостный блеск глаз: мелочность казначея, в сравнении с колоссальностью задуманного, должна была сейчас сыграть против него. Он повернулся к Иоанну, высекая голосом вполне доступное для того соображение:
     — Между замыслом и исполнением должны быть чертежи. Не могу представить себе худшего рода экономии, чем экономия на бумаге.
     — Дай ему, — бросил Иоанн. — И впредь давай её, сколько он попросит.
     Ховрин буркнул согласие и отвёл взгляд куда-то в сторону, будто происходящее больше не касалось его. Аристотель поклонился, удерживаясь между выражением почтительной благодарности и проявлением собственного достоинства. Это искусство, заметил он, напрочь отсутствовало даже у местных аристократов.
     — Покажи, как работает твоя печь, — скомандовал Иоанн, скрестив выставленные ноги и опершись руками о лавку; вид у него теперь был устойчивый и терпеливый.
     Коротко поклонившись ещё раз, Аристотель двинулся к подмастерьям, священнодействовавшим у печи. Новёхонькая, она сейчас проверялась небольшими плавками. Дудок, крепкий детина, подсыпал в короб принесённый с улицы древесный уголь; Николка, в фартуке поверх голого торса, ритмично качал меха; Яков, прикрыв ладонью глаза от обжигающего жара, поддавал кочергой стихии земли и огня. Разобравшись на месте (в тигле уже плавилась медь), Аристотель скинул шубу и натянул холщовый фартук. Его сын сделал то же самое.
     — Олово? — спросил Яков, в полосах пота по пламенеющему лицу.
     Аристотель прислушался к яростному гулу за не слишком толстой стеной кирпича, пытаясь догадаться о происходящем сейчас там. Согласно кивнул. Яков сделал знак кому-то за его спиной — и двое работников, кряхтя и ругаясь, потащили оттуда железные клещи. Все, кто не участвовал в догружении олова в расплавленную медь, отступили назад, даже если и так отстояли далеко от ревущего пламенем зева печи. Белобрысый отрок с жёсткими складками вокруг рта взял ковш и занял своё место возле бадьи с водой. Многие начали креститься. Но всё сошло благополучно. Вернув  тигель в печь, работники первым делом нырнули головой в бадью. Потом они по-собачьи стряхивали капли с волос и гудели, радуясь своей удаче. Литейщика всегда видно по лицу, безбровному, в шрамах от расплавленных брызг.   
     Яков подошёл к яме, заполненной песком, и принялся железными скобами закреплять сделанную недавно глиняную форму для замковой части будущих пушек.
     — Воск туда залили? — проверил Аристотель.
     — Как положено, — ответил Яков, вставая.
     Олово плавится быстро, вот уже работники снова, заранее кряхтя, тащат к печи щипцы. Последняя часть самая опасная: тигель сейчас тяжелее, вдобавок нужно будет снять с поверхности металла накипь шлака. Главное же, предстоит вылить вязкую жидкость, причём в форму, а не мимо. Наконец, собранность тел и движений дала наклонённый тигель, на его краю вздулась яркая капля — и с долгожданным шипением потекла вязкая струя металла. Ослепительная дуга входила в предназначенное для этого отверстие формы, от чего там сразу же загудело; мельчайшие брызги садились на песок, на железо скоб, празднично расцвечивая их унылую серость. Над летящим вниз металлом проглядывалась золотистая радуга. «Золото, золото!», вспомнил Аристотель свой захлёбывающийся крик, когда он, совсем еще ребёнком, впервые увидел разливку бронзы.   
     — Баста! — рубанул он рукой, когда в отводных каналах формы брызнули первые зеленые искры. В воздухе стоял резкий запах с кислинкой, облако чада над головами раздувалось, тяжелело.
     — Так, говоришь, к Благовещенью будет первая пушка?
     Аристотель обернулся к незаметно подошедшему Иоанну; ноздри того чуть подрагивали.
     — Должна быть, гранпринц.   
     В горле першило, в голове возникла противная зыбкость. Положив руку на плечо сына, он прошептал «выйдем», и они направились к приоткрытым дверям. Во дворе, под жемчужной пеленой неба, его накрыла морозная свежесть; он дышал —  и не мог надышаться этой очищающей сладостью. По телу забегали колючие искорки, окончательно приводя его в себя. 
     За спиной раздался шум. Он оглянулся, увидев, как какой-то дворянин набрасывает ему на плечи забытую в избе шубу.
     — Застудишься, — отчеканил голос тоже вышедшего Иоанна. — У нас лучше так не выскакивать. А ты, мастер, мне нужен здоровым.
    
     Обедать он пошёл к себе домой. В этот час Москва от души издавала вздох радостного облегчения: все, кто работал на себя, оставляли труды и до вечерней службы посвящали жизнь дружескому застолью, угарному веселью таверны или бессмысленности домашнего ничегонеделания. Торопившиеся прохожие то и дело кланялись ему, строителю их главного собора. Лица женщин мороз украшал румянцем, на библейских бородах мужчин серебрился иней. Аристотель прикрывал ладонью свой орлиный нос, одновременно заряжаясь окружающей его бодростью.
      К его угощению обычно сходилось немало гостей, из местных итальянцев и греков. Сегодня объявился только Джан Батиста делла Вольпе, со старшим сыном Паоли. Юноши уселись рядом, с трудом подбирая общие слова. За господский стол также всегда принимался Пьетро, в сочувствие его неспособности беседовать с остальной прислугой. В общем, сегодня обед казался почти безлюдным. Когда внесли блюда, настроение ещё больше опечалилось: Аристотель всё никак не мог привыкнуть к диковинности здешней пищи. Банальные яйца тут дорогое лакомство, сыра, пищи бедняков, нет вовсе, зато в супы и пироги пихают стога резаной капусты и неводы речной рыбы. А ведь последним на его родине перебиваются лишь нищие. Правда, хорошо с мясом, которым всю зиму, сотнями замороженных туш, торгуют на льду Москвы-реки. Только, ей-ей, половина года у схизматиков состоит из поста, а борьба с нанятым здесь поваром, увы, закончилась в пользу местного обычая.   
     За обедом более разглагольствовал гость. Не так давно его помиловали и позволили вернуться к прежнему делу, изготовлению монет. Так что сейчас Джан Батиста цеплялся за всех, кого можно, дабы выползти обратно в безбедную уважаемую жизнь. Он восстанавливал старые связи и пытался завести новые. Иногда Аристотелю приходило соображение, что Джан ищет ещё и дармовых обедов, но он тут же оное старался отогнать. Уж слишком схожими выглядели их судьбы: быть уважаемым мастерами, наниматься на службу к герцогам и королям — а затем небрежением изменчивой Фортуны и завистью недругов попасть под её колесо. Их обоих переехало нешуточными обвинениями, после суда оба подчистую разорились, оба сидели в темнице, теперь же оба на закате лет заново возводят собственную жизнь.
     — Вся Москва сейчас гадает, кого пойдёт воевать Иоанн, — горячился гость, заговорщически зыркая на него. — Бомбарды, что ты ему делаешь… это не для поля, татар прогонять! Это крепостные стены разбивать!
     — Тверь ведь? — Аристотель показал своё знакомство с местными делами.
     — Да какая Тверь! — раздражённо отмахнулся тот. — Ты ещё Казань скажи. Здесь шушукаются, что уже смотрит Иоанн против Литвы. Там ведь крепостей много, причём каменных. Смоленск!.. Смоленск!
     — А что Смоленск? — вежливо спросил он.
     — А Смоленск это ключ к Литве!.. Или, наоборот, ключ Литвы к Москве. Ты не гляди, что они замирились и пока не воюют. У них давний спор между собою.
     Аристотель припомнил завораживающую мощь стен Смоленска, пожал плечами:
     — Ещё не скоро я следую столько орудий, чтобы туда хватило. Да и Литва сама… кого хочешь загрызёт. Может, он всё-таки думает присоединиться против турок?
     — Нет-нет! — всплеснув руками, хохотнул Джан. — Ты даже не думай, он на это не купится! Ведь это эму — зачем?
     — Откуда мне знать, зачем, — примирительно ответил Аристотель, осторожно откусывая кончик очередной кулебяки, чтобы узнать, с чем она: оказалась с гречкой и грибами. Сморщился, но стал жевать. — Решать ему, а голова у каждого своя, и туда не залезешь, посмотреть. Вот захочет он помочь молдавскому принцу… И пойдут рати.
     — Да, говорят, задумал он наследника женить на дочери Стефана. Раз с Феодоро не вышло, — неожиданно спокойнее заговорил после паузы Джан. — Только всё едино: между ним и Стефаном земли Литвы. Помяни моё слово: против её крепостей будут однажды лаять твои пушки.
     — Ну и пускай… Ни против моей Болоньи, ни против твоей Венеции они не встанут, ну и ладно.
     — А если против Рима? — захихикал тот. — У тебя там, поди, врагов немало осталось.
     Аристотеля вдруг утянуло в тяжесть воспоминаний. Да, остались там и завистники и клеветники. Сломали ему жизнь, разве что в котле у моста Святого Ангела не сварили. Именно так — в маслянисто-чёрной смеси воды, дёгтя и смолы, в диких корчах и с лопающейся кожей — должна по закону заканчиваться жизнь фальшивомонетчика. Нашлись друзья, смогли, хоть и не сразу, убедить папу в его невиновности.
     А если бы не нашлись?
     — По краешку ходим… — заговорил он — и не продолжил мысль, решив, что и так поймёт его Джан. Все, кто его здесь знал, говорили, как изменился мастер монет после темницы. Иным вернулся.
     — У пламени костра греемся. Здесь, сказывают, если путешественникам вдруг доводится ночевать в лесу, всю ночь дремлют вокруг костра. Бывает, прямо туда, лицом на угли, сонными заваливаются. Только что ж, и дальше вокруг него дремлют, иначе же…
     — А иначе же до смерти замёрзнешь, да… Вот и нам, мастерам, всю жизнь приходится…
     Доселе суетливый облик Джана посветлел. Он стал похож на доброго говорливого старичка, вокруг которого вечно крутятся внуки, заглядывают ему в рот. В уголке глаза будто бы даже набрякла слеза.
     Поморгав, Джан снова оживился, распалился едкостью и принялся повествовать о последней ссоре, случившейся между Патрикеевым и Стригой. Аристотелю это было не особенно важно, но товарищ рассказывал с таким язвительным удовольствием, с таким знанием обстоятельств, что обед в целом оставил по себе приятное впечатление.