Митрофаныч

   — Здорово живёшь, сосед! С праздничком! Как дела? — опёрся на мой новенький забор худенький пожилой мужчина в изрядно помятом засаленном пиджачке. — Погодка нынче больно хороша! Как на заказ. Троица всё же! Небесная канцелярия благодати отпустила сколь душеньке потребно.
— С праздником, Митрофаныч! Только Троица вроде вчера была, — улыбнулся я, почесав затылок.
— Ну... Второй только день начался... Мы, люди деревенские, в отличие от вас, дачников, не считаем. Гуляем три дня. Так заведено испокон веков.
— Ай, молодца, Митрофаныч. Кем заведено три дня квасить? Вчера ведь лыка не вязал — ладно, святое. А сегодня?
— Бог Троицу любит, слыхал? Не поднесёшь рюмочку, значит, соседушке?
— Так мне не жалко, поверь. Только нет ничего. Совсем.
— Выпили? — Митрофаныч демонстративно приуныл, ещё раз посмотрел на меня серым неясным взглядом. — Хороший ты мужик, Сашка, но, гляжу, совсем не броишься.
Я не понял его вопроса, почесав бороду.
— Не бреешься — значит, деколончик не нужен. Может, мне отдашь его, свой одеколон?
— Не понял, о чём ты?
— Ну, одеколон у каждого мужика должен быть, а мне бы хоть полпузырька, поправиться.
Моя жена случайно услышала наш разговор. На моё удивление, в нашем доме оказался не начатый флакон зелёного одеколона «Шипр»! Жена протянула его Митрофанычу, а тот прижал его к груди, как самый дорогой изысканный подарок.
— Бриться или пить его будете? — уточнила хозяйка.
— Или! — оживился сосед.
Мы аж присвистнули. Жена моя посмотрела на небритую жалкую физиономию Митрофаныча, и стало ей немного не по себе.
— Приходите к нам к обеду через полчасика. Нужно же закусить, а так — это просто странно как-то...
Митрофаныч оценил обстановку и, неожиданно для нас, согласился.
Он уже полгода жил один, почти ни с кем не разговаривал, даже не здоровался: находился в тяжёлой печали. Жена его, Валентина, под Рождество замёрзла насмерть в лощинке, почти у родного дома, возвращаясь с гулянки от разбитных соседей.
Вот ведь как бывает — не в лесу, не на севере крайнем — у порога.
Валя была весёлой, беззаботной женщиной, модницей — по местным понятиям. Почти до шестидесяти носила мини-юбки, доставшиеся от дочери, частенько с ветерком гоняла по деревне на мотоцикле с Васькой Червяком — местным балагуром и юмористом. В хозяйстве «баба была стоящей» — по два мешка яблок зараз таскала из соседнего совхозного сада. Вроде крепкая, а с морозом не справилась. Не скоро бы нашли её, кто у самого дома бы искал? Рождественская метель новых сугробов намела. Никто бы до самой весны не нашёл, если бы не Яша. У соседки выпросила она щеночка дворняжки в «рождественский подарок» и несла малыша за пазухой. Так тот до свету не задохнулся и скулил до последнего, пока не откопали. Так Яша занял место Валентины в больном, израненном сердце Митрофаныча. Не всё, конечно, — частичку. Любил он Валю огромной, особенной любовью. Чувств своих не показывал на людях, никогда жену не нахваливал и не критиковал. Про сожительниц и того больше рассказывают, а тут супруга любимая. Даже после смерти.
Как выжил мужик? Хозяйство забросил, даже не топил неделями, весной не копал, не сеял. Если бы не Яша, помер бы от тоски. Соседи поддерживали как могли, мы кормить даже пытались, но он только пил. Вся еда Яше доставалась. К Троице вымахал он в приличную собачонку: на цепь не посадишь, но за ногу прихватит крепко. Так и жили.
Пришёл к нам Митрофаныч на званый обед гладко выбритым, в «новом пинжаку» поверх нейлоновой рубахи, доставшимся от зятя покойного. На первое были зелёные щи из щавеля, сорванного утречком на нашем лугу. Сметанку сами делали из молока, которое меняла нам соседка Нюра на скошенное мной сено.
Митрофаныч, сев за стол, достал из кармана наш одеколон, жалостливо посмотрел на хозяйку и попросил по-джентельменски три рюмочки. Мы чуть со стульев не упали.
— Митрофаныч, ты что? Твой «Шипр» тебе и пить.
— Понял, ребятки, — Митрофаныч осторожно встал из-за стола, захватив с собой стаканчик, и выпил не смакуя одеколон в наших сенях. Знакомый с детства запах всё равно заполнил комнату.
— Не серчайте, очень нужно было, трубы горят. Так-то мне врач вообще запретил пить. Только стакан в день, а то помру.
— Так и сказал, что стакан в день? — уточнил я.
Митрофаныч подмигнул мне и принялся уплетать щи. Потом попросил добавки и сказал, что щей таких сроду не ел.
Мы ему поверили.
Удивительное дело: никогда не собирали щавель местные жители, не выращивали петрушку и другую зелень, разве что укроп. Без того для засолки не обойтись. Винили в отсутствии зелени и яблонь в своём хозяйстве Хрущёва. Был такой указ — налог за яблони платить, вот и повырубали поголовно. А зелень, видимо, недолюбливали, мол, баловство это, забава для городских гурманов. Картоха — другое дело, все сажали и помногу. Правда, на одном и том же месте. Митрофаныч как мою увидел, не поверил глазам своим: клубни большие, гладкие, а у него одни корявые. Долго секрет мой выпытывал. А я не знал секрета, просто в магазине покупал картошку да сажал.
В тот день Митрофаныч много рассказал нам, начинающим дачникам, о правилах жизни в деревне. Он ещё раньше надоумил продавать скошенное мной сено на своём участке. Я по простоте душевной предложил соседу — деду Саше забирать себе нашу траву для своей коровы, так тот обиделся. Митрофаныч объяснил, что это было унизительно, ведь «Сашина семья к тебе в батраки не нанималась. А продать — обменять на молоко, например, будет в самый раз». По подсчёту, по особой деревенской формуле, вышло целых десять трёхлитровых банок! Интересная методика, но со всеми работает.
Митрофаныч ожил и продолжал неспешный рассказ о своей жизни, хотя к самовару с баранками (купили впервые за многие годы, накануне, как знали, что гость будет) она — жизнь старого человека — почти закончилась. На пруду неподалёку распелись забористо ни с того ни с сего среди дня лягушки.
— Вишь, как радуются, божьи твари, — поднёс ладонь к уху Митрофаныч. — Скоро замолкнут, кончается брачный период. Там их тьма-тьмущая. Наташка — дочь, приезжала как-то, с французом жила в Париже, говорит, что концессию может устроить: лягушек наших в магазинах продавать. Видали, говорят, есть в магазинах в городе лапки лягушачьи? Мы с матерью обмерли: лягушек жрать? В войну, во время голодное, даже в голову не пришло! А сейчас! Боже упаси. Так знаете, ой дура, нас дураками обозвала. Мол, бездельники мы, а французы, мол, не такие. Позавчера сам в электричке в город ездил. Напротив мужики спорили. И те туда же: дураки, мол, мы. Такие богатства у земли нашей, а управляться с ними не умеем или не хотим. Вот чиновники разномастные к рукам всё и прибирают. А Наташка под конец всё-таки проговорилась, что у французов не так гладко, как пишут. Всё брехня. И карманы пустые у простого народа, и вкалывают — не дай боже. Там вот так, как мы с вами, с соседями не сидят.
— С «Шипром»-то, — съязвил я.
— Да этот чёрт меченый с Бориской трудовой сельский народ до декалона опустили. Все карманы вывернули, земли проходимцам раздали. Раньше я сам бы в гости «беленькую» принёс, да для хозяйки «красненькой» с шоколадкой.
— Уходить пора, — тяжело вздохнул Митрофаныч.
— Да ладно, посидите ещё. Мы даже имени вашего не спросили, уж год, как домик этот купили. Как вас по имени величать?
— Иваном. Иваном Митрофанычем, значит. Вы не серчайте, если что. Я о другом: уйду к Рождеству, пожалуй, так чувствую. Валя моя во снах каждый день приходит жалеть меня, грешного. А для меня жизнь всё одно кончилась.
Мы выпили ещё по стаканчику чая, жена дала Митрофанычу с собой кастрюльку с полюбившимися щами и банку с кашей гречневой. Тот отнекивался, но пришлось взять, тем более что мы проводили гостя до порога его покосившегося домика. Яша радостно запрыгал и норовил поцеловать хозяина в нос.
— Чего сдружились с этим Митрофанушкой? Ведь он бездельник отпетый. Смотрите, как огород зарос. Они с Валькой непонятно чем всю жизнь занимались. Так, дурачки деревенские. Соловьями да лягушками наслаждались всю жизню, на постелях валялись, почитай, до полудня, да по лесам шастали. Дочку непутёвую под старика француза отдали. Не люди — мусор, — бойкая баба Нюра, встретив нас у колодца, кастрошила непутёвого своего соседа. — Он намедни у Сашки моего самогону просил. Но мы отказали с порога. Чего его к могиле самогонкой подталкивать? В чём душа только держится? Ежели не пиджак бы французский, зятёк-то помер у них в запрошлом годе. А чего за молочком хозяйка не приходила в этот раз? Я за так отдала бы в честь Троицы, — раздобрилась Нюра. — И огурчиков солёненьких взяли бы. У нас с того урожаю половина бочки ещё осталось. Дети не берут, заморские яства им подавай. Невестка надысь лапок лягушачьих купила, думала, от перепёлок булдыжки. Тьфу! Даже думать противно! Избалованные все стали. Разъехались кто куда, по клетушкам городским расселись, как куры. Эх, дураки мы, дураки. Тут такие просторы! Работай — не хочу! Я от рассвета до закату по хозяйству, минуты роздыху нет, и счастливая, честное слово! Чем старше, тем больше!
— Дай Бог здоровьюшка, Анна Петровна, — ответили мы.
За оконным стеклом дома Митрофаныча я случайно увидел его пронзительный ревнивый взгляд.
Точно в указанный им срок, под Рождество, Митрофаныч преставился. Похоронили его на единственном в округе кладбище, у лесополосы в нескольких километрах от нашей деревни.
Кто ходил на его могилу на сороковины, увидели там замёрзшего верного пса Яшу.
Как-то слушал откровения одного местного человека, что у собак нет души...