Я снова поднял глаза в небо

Я стоял на разбитой дороге, среди серой пыли и осколков разорвавшихся дронов. Смотрел вверх, но в тяжёлом, затянутом дымом небе ни просвета. Тем более, что опасность в основном исходила оттуда. Из этого глухого, слепого неба. В голове снова и снова крутились строки про небесный взвод. Не метафора, а единственная опора, не дававшая провалиться в пустоту.

На войне небо не бывает мирным. Оно расколото на части: то жужжит дронами — словно рой взбесившихся пчёл, то вспыхивает от трассёров под стон разрывов. Но где-то там, в этой трещине между землёй и небом, держится невидимый строй. Тот самый «небесный взвод». Не из стали и брони, а из чего-то другого. Из воли и упрямства; из надежды тех, кто ждёт; из той пяди земли, которую кто-то должен удержать, если ты сам уже не можешь…

Ангелы здесь старожилы. Они повидали столько боли и горя, что, наверное, уже не удивлялись ничему. Но всё равно старались помочь как могли. Не по расписанию, не по уставу, а просто потому, что иначе нельзя. Как на то есть Божья воля или простое человеческое «надо».

Рваные от ран крылья, пропитанные пылью дорог — не буквально, конечно. Но я видел их в каждом движении: в том, как они, не думая, бросались вперёд. В том, как на секунду замирали, тяжело дыша, пытаясь удержать равновесие. Когда уже не осталось сил, всё равно парили над раненными... Вытаскивали пацанов из-под огня, тащили, когда двигаться было невозможно. Ругань рвалась из груди от бессилия. От злости на эту несправедливость, которую нельзя ни победить, ни объяснить. И когда спасти не получалось, становилось так тихо, что слышно было, как дышит земля. Небо темнело, и казалось, что звёзды прячутся. Нет, не от страха, от переживаний, чтобы не видеть чужого горя.

Ангелы взмывали вверх, то бросались в пекло боя, не выбирая безопасных маршрутов. Были там, где свистели пули, где осколки рвали воздух, а кровь хлестала из ран и пахло порохом... Там они и были. Старались остановить это хоть на секунду. Помочь хоть одному человеку.

Эта мысль лежала во мне давно, где-то внутри, тихая и тяжёлая. Она давила, как камень. И теперь просто всплывала каждый раз, когда небо становилось особенно серым. Синим ему не бывать. Не в смысле чистоты, а в смысле той прежней, довоенной лёгкости. Они остались там, где были взрывы... Дроны резали небо, а каждый вздох мог стать последним. Они старались сделать так, чтобы свист пуль стал чуть тише. И кто-то ещё успел вдохнуть и подумать о доме. И просто остаться живым...

После боя — отдохнуть немного. Покурить. Если оставалось курево. Угостить друг друга, даже если угощать было нечем. «Нет ничего» — и в этой простой фразе столько усталости, столько иронии, что она врезалась в память крепче любых памяток. Жизнь их висела между небом и землёй, между приказом и совестью, между «надо» и «не могу».

А «небесный взвод» всё кружил в небе, как невидимая охрана. Не торжественный, а усталый, израненный, упрямый. Он не обещал чудес. Он просто делал свою работу. Старался спасать. И от этого где-то далеко, в каком-то тихом доме, меньше будет плакать чья-то мама. Не потому что беда исчезла, а потому что её стало на чуть-чуть меньше...

Я снова поднял глаза в небо. Оно по-прежнему было тяжёлым, непроницаемым, чужим. Но теперь в нём мне виделся не только дым и грохот. В нём была эта упрямая линия строя: невидимого, но настоящего, всегда востребованного. Линия тех, кто держит небо, пока земля качается под ногами. И я тихо прошептал про себя те самые строки: я помню. Я вижу. Я не забуду.

                ноябрь 26г)"