Станция Тайга-Сортировочная

Часть первая

Вызов пришёл в половине двенадцатого, когда майор Каменев допивал чай из треснувшей кружки и убеждал себя, что пора домой. Убедить не получилось. Он вообще плохо умел убеждать, даже себя.

Плащ он не снимал и в кабинете. На лестнице к нему пристроился Роман Артемов, криминалист, третий месяц в отделе: очки, чистая рубашка, чемоданчик, который он нёс перед собой, как торт. Пах мылом и чем-то аптечным. Каменев однажды заметил, что в нормальном отделе люди пахнут табаком и безнадёгой. Артемов записал это в блокнот. Каменев сделал вид, что не видел.

В машине Роман держал чемоданчик на коленях, обеими руками.

— В вызове: шум, запах, дверь не заперта. Я взял набор на все случаи. Может, кража. Может, что похуже.

— Может, соседи с ума посходили. Тридцать первое, Артемов. Сегодня каждый второй считает себя ведьмой.

— А каждый первый?

— Считает, что он трезвый.

Роман улыбнулся одним уголком рта, не уверенный, что можно. Моросило. Каменев то включал дворники, то выключал, а правая рука в кармане сама нашла цепочку с двумя кольцами, большим и маленьким. Руки у него жили отдельной жизнью и помнили больше, чем голова.

Дом стоял в конце улицы, на пустыре: пятиэтажка, облупленная до кирпича. Окна тёмные, только на четвёртом что-то горело, неровно и оранжево. Лампочки так не горят.

У подъезда ждала соседка в стёганом халате и мужских шерстяных носках. Папиросу она держала двумя пальцами и всё время стряхивала, хотя пепла не было.

— Сначала ходил кто-то, потом запел. Колыбельную, тихо так. Теперь пахнет. Тыква горит, я знаю, у меня мать под Тверью огород держала.

— Кто снимает?

— Парень. Всё в капюшоне, лица не помню. Коробки таскал.

— Квартира чья?

— А это вы мне скажите, вы же милиция.

Каменев хмыкнул. Он не поправлял, когда его называли милицией.

Лифт не работал. На двери висела бумажка «Не работает с мая», и кто-то приписал карандашом: «и не будет». Поднимались молча. Следователь с двадцатилетним стажем знает три вещи. Ложный вызов пахнет дешёвым одеколоном и перегаром. Настоящая беда не пахнет ничем. А та, что хуже беды, пахнет чем-нибудь домашним. Здесь пахло жжёной тыквой.

На четвёртом этаже дверь стояла приоткрытая на ладонь. Из щели тянуло теплом. Каменев остановился. Рука уже тянулась к двери и так и повисла. Не сейчас. Это просто дверь, которую кто-то забыл закрыть. Секунды три он стоял, и Роман за спиной слышал, как тяжело он дышит, хотя поднимались не торопясь.

Потом Каменев толкнул дверь плечом.

Роман хотел спросить. Не спросил. Снял очки, протёр краем рубашки, надел.

В квартире было жарко. Шторы задёрнуты, свечей столько, что Роман сбился на второй дюжине: на подоконниках, на комоде, на полу. Половина догорела до блюдец, воск стёк на паркет и застыл. Градусов двадцать восемь, отметил он. Надо записать.

По углам стояли тыквы. Целые, без глаз и ртов. Каменев насчитал шесть. Седьмая, самая большая, стояла у дальней стены, и ему не понравилось, как она стоит. Повёрнута к двери. Тыквы так не стоят. Хотя что он знал о тыквах.

Посреди комнаты была пентаграмма. Не мелом, чем-то тёмным и жирным. Лучи доходили до плинтусов, в каждой вершине свеча. В центре, на чистом куске паркета, лежали старая книга в чёрном переплёте и плоская картонная коробка.

— Свет не включаем, — сказал Каменев. — Фонарь возьми. Работай.

— Да. Сначала общий план, потом воск, потом... — Роман замолчал, глядя на рисунок. — Потом микрочастицы.

— Доктор, ты как привидение увидел.

— Фигура нестандартная. Я хочу всё зафиксировать правильно.

— Ну, фиксируй. Только правильно.

Роман присел, открыл чемоданчик, и пинцет звякнул о пробирку. Спокойно. Ты здесь по работе. Это обычный вызов. Эту фигуру он помнил по дневнику сестры: на полях, между конспектами и записью «позвонить Денису». Синяя шариковая ручка, раз за разом, и всегда один и тот же завиток у основания. На бумаге это выглядело как каракули. Здесь нет.

Каменев присел над книгой, не касаясь. Страницы исписаны чем-то угловатым, не кириллица, не латиница, вообще непонятно что. А на полях другая рука. Круглые буквы, чуть вправо, и у «д» хвостик. Записки на холодильнике: «Андрей, купи хлеба», «Андрей, позвони маме».

Не смотри. Ты этого пять лет не видел. Значит, и сейчас не видишь.

Он встал. Лицо осталось прежним, тяжёлым и закрытым. Большой палец в кармане нашёл кольцо и замер.

— Что там, Олег Матвеевич?

— Бред. Сектанты, тыквы, мёртвая латынь.

— Это не латынь. И на полях почерк...

— Артемов. — Каменев обернулся слишком быстро. — Ты у нас кто? Графолог?

— Нет.

— Тогда снимай. У графологов зарплата выше, а у тебя зато ответственность.

Роман щёлкнул языком, как всегда, когда что-то не сходилось, и достал камеру. Он пошёл вокруг, прикрывая вспышку ладонью, сам не зная зачем: свечи как будто не любили, когда на них светят.

До центра дошёл последним. Коробка лежала в круге света. На крышке потёртая серебряная надпись: «СИБИРИУМ». Под ней картинка: узкий вагон, окна, тусклая лампа, вдали деревья в тумане.

Эту картинку Лилия нарисовала на последней странице дневника. За три дня до того, как.

— Наверное, настольная игра, — сказал он, и голос вышел ровный, что его самого удивило. — Я надпись крупно сниму.

— Не трогай.

— Я и не трогаю. Протокол требует...

— Протокол, Артемов, писали люди, которые в таких квартирах не бывали.

Он наклонился, вытянул руку. Пальцы дёрнулись. Край перчатки задел крышку.

— Не трогай!

Каменев рванулся, но не успел. Крышка не открылась, а отскочила с щелчком. Из коробки ударил фиолетовый свет, холодный, как со дна бассейна. Свечи погасли разом, и секунду была чернота, только снизу шло лиловое сияние и лезло на стены, на тыквы, на лицо Романа.

Где-то ударил колокол. Раз, другой, третий. Низкий, медный, от него заныли зубы. Потом покатился гул: колёса, много колёс, далеко, но ближе с каждой секундой.

— Артемов, назад!

— Олег Матвеевич, я не...

Каменев схватил его за воротник. Пол стал мягким. Тыквы в углах вспыхнули изнутри оранжевым, и всё пропало. Остались туман и тишина, такая резкая, что звенело в ушах.

Первым пришёл холод. Он пролез под плащ, в рукава, за воротник. Потом запах: мокрый уголь, ржавчина, креозот от шпал, чей-то давно выкуренный табак. Потом звуки, по одному, будто кто-то медленно прибавлял громкость. Капало. Далеко лязгнуло железо о железо, и ещё, и ещё. Совсем рядом тихо потрескивало.

Каменев лежал на сырых досках. Не сразу понял, что смотрит вверх и что вверху нет потолка. Он сел. Голова гудела, во рту стоял вкус медной монеты. Рядом на четвереньках откашливался Роман, и его вырвало прямо на настил, коротко и стыдливо. Чемоданчик стоял тут же, целый.

— Сколько пальцев? — спросил Каменев.

— Три. Я не контуженный.

— Это пока не доказано.

Он поднялся, колени разъехались. Телефон не включился. Часы стояли: без десяти двенадцать, секундная не вздрагивала. Правило первое: не понимаешь, где ты, найди, чем тут можно убить. Правило второе: найди дверь. Правило третье: не оглядывайся, пока не нашёл первые два. Доски позади кончались, дальше было белое и плотное, как вата в ухе. Он шагнул туда, протянул руку, и пальцы утонули в ледяной сырости. Назад вернулся быстро. Пробовать второй раз не тянуло.

— Угарный газ, — сказал Роман. Он сидел, обхватив колени, и говорил быстро, не глядя на Каменева. — Свечи, закрытое помещение, галлюцинации возможны. Надо взять кровь, у обоих, и...

— Газ не перенесёт нас на другой конец города.

— Газ может создать впечатление...

— Роман. — Каменев впервые назвал его по имени. — У тебя рвота на ботинке. Это впечатление?

Роман посмотрел на ботинок. Помолчал.

— Нет, — сказал он. — Это вещдок.

Каменев не засмеялся, но что-то у него в лице сдвинулось. Если шутит, значит, не сломается.

Туман стоял так плотно, что в двух шагах ничего не разобрать. Платформа тянулась под низким навесом на столбах, и вдоль самого края, где положено быть фонарям, в землю были воткнуты жерди. На каждой тыква. Выдолбленные, с глазами и кривыми ртами, они светились изнутри неровным медовым светом, и свет дрожал, как дыхание. Десятки, двумя рядами, и уходили в туман. Пахло горелой мякотью, сладко и тяжело, как в кухне, где забыли на плите кастрюлю. Из тыкв сыпался тонкий дружный треск. Вся станция потрескивала, как остывающий костёр.

— Господи, — сказал Роман. — Это что...

— Сон, газ или дурка. — Каменев крутил головой, и голос у него звучал чужим, слишком бодрым. — Выбирай.

— Газ.

— Потому что газ можно измерить?

— Потому что остальное нельзя.

Он всё-таки присел, раскрыл чемоданчик, соскрёб с настила влажную стружку в пакетик и надписал: «платформа, ?». Вопросительный знак стёр, написал снова. Руки больше не тряслись. Пока ты описываешь мир, он обязан оставаться миром.

Он поднял голову. Дальше по платформе, за тыквами, чернело что-то длинное.

Поезд. Низкие вагоны без огней, от них шёл пар, пахло горячим железом и машинным маслом. На бортах от крыши до колёс акварельные рисунки, краска не высохла: лес, река, девочка с зонтом, лодка без вёсел, окно, в котором горит свет. Картинки медленно текли и менялись, ни одну не удавалось рассмотреть до конца. Что-то в них было знакомое. Лодка, наверное.

Роман пошёл. Не думая, вдоль платформы, мимо столбов, и туман перед ним расступался. Шагал ровно, как ходят по собственному подъезду. Что я делаю? Откуда я знаю, что направо?

— Артемов. — Каменев догнал, взял за локоть. — Ты идёшь так, будто тут расписание висит. Объяснись.

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не знаю. Кажется, я это уже видел. Давно. Во сне.

— Ага. — Каменев смотрел на него долго. Потом разжал пальцы. — Знаешь, что самое паршивое в таких делах? Безумие оказывается заразным. Идём. Только медленнее.

Они прошли ещё немного, и Каменев услышал. Сквозь треск тыкв, сквозь капель и далёкий лязг: тонкое, на одной ноте. Колыбельная, без слов. Он не знал этого пения. То есть знал, но откуда, не помнил, и оно легло ему на затылок холодной ладонью. Он остановился, и Роман остановился тоже. Значит, слышал и он.

У третьего вагона было открыто окно. За опущенным стеклом, в темноте, кто-то смотрел на них.

Женщина. Молодая, бледная, тёмные волосы прилипли к вискам. Больничная рубашка до пят, мокрая от тумана. В руках маленькая тыква, выдолбленная до тонких стенок, и в прорезях тлели красные угли. Она качала её, прижимая к груди, и шевелила губами. Тыква потрескивала по-домашнему, тихо. Запах жжёного, сладкий и горький, дошёл до них раньше, чем они разглядели лицо.

Каменев встал. Я её знаю. Коридор интерната, воскресенье, окно. Всегда одна, всегда напевает и качает на руках пустоту. Только там пустота была пустотой. Кровь отошла от лица, и сделать с этим он ничего не мог. В кармане пальцы сомкнулись на цепочке так, что кольца впились в ладонь.

— Вы её знаете? — шёпотом спросил Роман.

— Нет. Первый раз вижу.

— Вы побледнели.

— Мне сорок восемь, Артемов. Я бледнею от лестниц.

Но Роман уже не слушал. Он смотрел ей в глаза, тёмные, большие, с острыми точками зрачков. Такие же смотрели с фотографии на тумбочке в комнате сестры. Пол поехал вбок, он ухватился за стойку навеса, потом отпустил. Это не может быть она. Но глаза. Шагнул к вагону. Ещё шаг.

— Лиля?..

Каменев перехватил его за плечо.

— Стоять.

— Это она! Олег Матвеевич, пустите, это же...

— Это не она.

— Вы её даже не видели. Откуда вы знаете?

Каменев промолчал. В кармане пальцы сами сжали цепочку, кольца впились в ладонь. Он и сам не понимал, почему сказал это так уверенно. Понимал только, что если Роман подойдёт к окну, случится то, чего потом не исправить.

Женщина перестала качать. Подняла голову и посмотрела на Каменева. Без удивления, как смотрят на гостя, которого давно ждали и который, как водится, задержался. Угли в тыкве вспыхнули ярче.

— Ты опоздал, — сказала она тихо, детским ломким голосом. — Она уже уехала.

Никто не шевелился. Треск в тыкве стал громче, или это билась кровь в ушах. Роман стоял, вцепившись в рукав Каменева, и не замечал этого. Каменев не отнимал руку. Челюсть у него ходила, как у человека, который хочет что-то сказать и не находит слов, потому что слов нет. Кулак в кармане разжался сам, кольца звякнули о подкладку.

Потом закричал гудок. Один долгий, надтреснутый, за спиной, откуда они пришли. Оба обернулись.

Ближние тыквы гасли. Одна, вторая, третья, цепочкой от дальнего конца платформы к ним, и каждая шипела, как головня в луже. Туман шёл следом, ровной белой стеной. Не клубился, как положено туману, а просто стоял и приближался, и там, где проходил, исчезали доски, столбы, жерди. Не темнело. Становилось нечем.

Каменев нагнулся, подобрал ржавый болт и швырнул в белое. Они ждали звука. Звука не было.

— Он сейчас уйдёт, — сказал Роман, глядя на поезд. — Он долго не стоит.

— Откуда знаешь?

— Не знаю.

— Хорошая у тебя интуиция, доктор. Жаль, что только на плохие новости.

Холод полз по ботинкам, мокрый и цепкий. Пахло уже не гарью, а пустым подвалом, где давно не открывали. Последняя тыква перед ними мигнула и погасла.

— Надо ехать, — сказал Каменев. Голос вернулся прежний, хриплый и ровный. — Другого транспорта нет.

— А если это ловушка?

— Ловушка, Артемов, это когда есть выбор. Мы уже внутри. Остаётся понять, с какой стороны двери.

— А если с той, где нас съедят?

— Тогда хоть сядем.

Он не стал ждать ответа. Взял Романа под локоть, подтолкнул к подножке и поднялся первым, не оглядываясь: оглянешься, и туман окажется уже на ступеньке. Дверь закрылась со вздохом. Внутри было жёлто, тускло и тепло, как в сенях, пахло мокрой шерстью и холодным чаем. Деревянные скамьи, пыльные занавески, в окнах чернота. Поезд тронулся без толчка. Платформа просто поехала назад, и вместе с ней уехало всё остальное.

Сели рядом. Роман вцепился в чемоданчик. Каменев смотрел в окно, но не на туман, а мимо него.

Напротив сидела Полуночница. Не входила, не проходила, просто сидела, как будто с самого начала. Качала тыкву, угли светили ровно. Лицо у неё было почти весёлое.

Колёса стучали всё глуше. Лампа мигнула, потускнела и погасла.

В темноте кто-то заговорил. Ровно, без интонации, непонятно откуда.

— Добро пожаловать в «Сибириум». Игра началась.

Часть вторая

Свет загорелся не сразу. Сначала в темноте кто-то откашлялся в кулак, по-стариковски. Потом лампы под потолком дёрнулись, загудели и налились жёлтым.

Каменев открыл глаза. Скамьи исчезли. Под ним был дерматин, холодный, в трещинах, пропахший чужими ногами. Над головой полка, выше ещё одна. Плацкарт. Отсеки без дверей, занавески в цветочек, на столиках стаканы, и ложки в них дрожали в такт колёсам. Колёса стучали теперь правильно, по-человечески.

Пахло торфяной водой, ржавой и чёрной. И палёной бумагой, как в печке, куда сунули старые квитанции.

Роман сидел рядом, прямой, с чемоданчиком на коленях и обеими руками сверху. Очки съехали. Поправить он не решался.

На скамье напротив остался мокрый отпечаток. Контур сидевшего человека, уже остывающий.

— Она была здесь.

Каменев кивнул. Левая рука нырнула в карман: цепочка, два кольца. На месте. Он пересчитал ещё раз, хотя считать было нечего.

— Мы в поезде, Олег Матвеевич.

— Спасибо, Артемов. Сам бы не заметил.

Роман облизнул губы. Достал блокнот, написал: «Плацкарт. Купе 4?» Знак вопроса зачеркнул. Потом, не поднимая головы, провёл пальцем по оконной раме. Под краской кто-то выцарапал лодку. Кривую, детскую, без вёсел.

Он убрал руку и сделал вид, что поправляет очки. Лодки рисуют все. Особенно дети. Особенно в поездах.

В хвосте вагона позвякивало стекло. Между отсеками шёл кто-то невысокий в ватной телогрейке и ушанке с завязанными наверху ушами. На подносе подстаканники, и над ними поднимался пар цвета бурой воды.

Голова у него была тыквой. С кривым швом на затылке, с вырезанными глазами, и за вырезами переливался тёплый оранжевый свет. Когда он поравнялся с ними, свет качнулся, как огонёк лампадки.

— Эль! Ведьмин, клюквенный, болотный. Горячий.

Подстаканник сам поплыл к руке Каменева. Тот не взял. Тыква покивала с пониманием.

— Не пьёте, и не надо. Только проверяют у всех. А эль для тех, кому после проверки.

Роман вскинул глаза.

— После какой?

Светильник Джек развёл руками, подстаканники звякнули. Огонь в глазницах стал бледнее.

— Я по торговой части. А вон там, — кивок в сторону тамбура, — по сурьёзной.

Хлопнула дверь. Сквозняк прошёл по вагону, и ложки замолчали.

Форма железнодорожная, чёрная с красным кантом, пуговицы начищены до глупого блеска. Высокий, тощий, руки вдоль тела, как инструмент в чехле. На месте правого глаза гладкая впадина, и в ней тлел оранжевый уголёк. Он потрескивал. На скулу от него ложился тёплый отсвет.

Из-под воротника торчал край серой толстовки. Капюшон, сунутый внутрь и забытый.

Всё в капюшоне ходил, лица не помню. Соседка, в мужских носках, с папиросой без пепла.

Каменев смотрел на лицо долго. Лицо ему было незнакомо. Незнакомым было всё, кроме имени, которое стояло в голове так, будто его туда приклеили, как записку к холодильнику. Андрей, купи хлеба. Андрей, позвони маме. Он этого имени вслух не произносил. Ни разу за пять лет.

Пальцы в кармане стиснули кольца.

— Граждане пассажиры. Согласно пункту 4.2 Правил перевозок, в целях обеспечения порядка, прошу предъявить проездные документы.

Ложки стукнули по стаканам. Роман поднялся, прижимая чемоданчик к груди.

— Мы не знали, что нужны билеты. Мы...

— Неосведомлённость не освобождает от ответственности.

Каменев встал медленнее. Смотрел в живой глаз и ждал. Уголёк мигнул. Больше ничего.

— Фамилия, имя, отчество.

Тишина. Проводник наклонил голову, словно прислушивался к собственному затылку.

— Не относится к должностным обязанностям. Предъявление документов отсутствует. На основании вышеизложенного инициирую процедуру изъятия.

Слово упало, и вагон скрипнул. Потолок пополз вниз. Полки сдвинулись, стол вдавился в стену, стаканы посыпались на пол и не разбились, а смялись, как жестяные. Роман отступил и упёрся спиной в стенку, которая стояла ближе, чем секунду назад. Воздух стал вязким. Каменев не смог вдохнуть до конца. Он видел, как у Романа побелели костяшки и как тот зажмурился.

Потом Роман открыл глаза. Заговорил быстро, ровно, чужим голосом, лабораторным:

— Возражаю. Изъятие без акта и без понятых недопустимо. Прошу зафиксировать возражение и приобщить к материалам.

Стены замерли. Помедлили. Разошлись. Уголёк разгорелся ярче.

— Возражение принято к рассмотрению. Срок рассмотрения тридцать суток.

— Мы столько не проживём.

Негромко, в сторону. Роман дёрнул плечом и чуть не рассмеялся. Вытер ладонью лоб. Работает. Тут слова не воздух.

— В связи с неисполнением требований назначаю протокол досмотра.

Каменев не успел отшатнуться. На плаще сомкнулись невидимые руки, холодные и привычные. Вывернули один карман, второй, прощупали подкладку. Одна вытянула цепочку. Кольца качнулись в жёлтом свете. Каменев не двинулся, только скулы побелели.

Живой глаз упёрся в кольца. Секунда. Другая.

Руки разжались. Цепочка соскользнула обратно.

— Предметы личного пользования возврату подлежат.

Роман стоял, не дыша. Его уже обыскивали. Блокнот выудили, перелистали, остановились на рисунке: платформа, тыквы вдоль путей. Рисунок был нарисован не сегодня. Уголёк прошёлся по линиям. Блокнот вернулся в карман.

Потом удостоверение. Красная корочка, фотография, печать. Уголёк задержался на нём дольше нужного. Каменев заметил это краем глаза и отложил: потом.

— Документ вызывает сомнения. В рамках настоящей процедуры не рассматривается.

Корочка вернулась на место. Роман судорожно вдохнул.

— При отсутствии проездных документов материалы подлежат передаче в производство Дикой Охоты.

Светильник Джек, всё это время стоявший с подносом в проходе, пробормотал в тыкву:

— Лошади у них, правда, уже не лошади.

Роман попытался записать и увидел, что ручка не оставляет следа. Сжал карандаш в кулаке.

— Существует ли иной порядок? — Он очень старался, чтобы вышло по-казённому.

Проводник помолчал. Уголёк потрескивал.

— Допускается оплата проезда иным эквивалентом по соглашению сторон. Предлагайте.

Каменев посмотрел на него. Потом на Романа. Потом на свои руки. Сел на край стола, потому что так было легче, достал зубочистку, повертел и убрал. Голос у него вышел хриплый.

— Отдам то, чего дома не знаю.

Свет в лампах дрогнул. Тыква за спиной Джека опустила глаза.

— Формулировка принята. Приступайте.

Каменев потёр переносицу.

— Жил-был парень. Не слишком умный, не слишком добрый. Снимал квартиру на окраине, таскал коробки по ночам. Хотел немного: чтобы жизнь поменялась. Силы, денег, или кого-то вернуть. Это рассказчик не знает. Кто-то оставил ему книгу, а на полях пометки. Чьей рукой, рассказчик промолчит.

Уголёк мигнул.

— Парень зажёг свечи, нарисовал круг, открыл коробку. Ему ответили: «Принято. Подпишите здесь». Он подписал не читая. Мелкий шрифт всегда внизу и всегда про тебя. Сила пришла. Одна: ставить печати. Ни любить, ни помнить. Только печати. И пошёл он по вагонам в фуражке, и имя своё забыл.

Колёса стучали глухо.

— Андрей.

Фуражка дёрнулась. Рука Проводника поднялась к воротнику, нащупала серую ткань толстовки. Пальцы сжались.

— Данное слово не соответствует ни одной должности.

Голос дрогнул на полтона. Каменев заметил и ничего не добавил. Роман повернулся к нему, медленно, и забыл поправить очки. Откуда он знает имя? Соседка его не называла. Никто не называл. Блокнот остался закрытым.

— Принято, — выдавил Проводник. Уголёк потускнел и разгорелся снова. — Недостаточно. Эквивалент требует дополнения.

Роман шагнул вперёд. Виски мокрые, очки на кончике носа. Чемоданчик он наконец поставил на пол. Это значило: работаю.

— Обязуюсь найти Лилию Артемову. — Голос сорвался, он начал снова, твёрже. — Прошу приобщить. Срок исполнения до окончания проезда.

Каменев повернул голову. Роман на него не смотрел. Воздух в вагоне стал плотным, и слова Романа повисли над проходом тяжёлыми, готовыми к печати.

— Обязательство принято. Занесено в реестр. Изменение условий не допускается.

Роман сглотнул. Он только что подписал что-то мелким шрифтом. Что именно, понял бы потом.

Рука Проводника нырнула в карман куртки и вынула два кружка. Ржавые, тяжёлые, с выбитой цифрой и стрелкой. Один лёг на ладонь Каменеву, другой Роману.

— Жетоны проездные. Действительны в одну сторону.

Железо было тёплым, пахло старой монетой. Роман повертел свой.

— В какую?

— Не указано.

Проводник развернулся и ушёл по проходу. Шаги стихли за занавеской в хвосте. Через минуту в соседнем отсеке что-то методично зашлёпало. Печати.

Джек моргнул обоими глазами и кивнул подносом в сторону тамбура.

— Он теперь неделю будет что-то вспоминать. Потом забудет. Но неделя тоже срок.

— Много народу так проезжало?

— Пока едут, не считаю.

Каменев встал. Колени хрустнули. Цепочку в кармане он на этот раз не перебирал. Просто держал.

— Идём.

Роман поднял чемоданчик. Руки ещё дрожали, но держал он его иначе. Не двумя руками у груди. Одной, за ручку.

Дверь в конце вагона открылась сама. Узкий тамбур, холодный, пахнущий железом и сыростью. За ним вторая дверь, приоткрытая, и в щели свет. Тусклый, тёплый.

В купе на нижней полке, спиной к окну, сидела Полуночница. Платье на ней было сухое. На коленях тыква, угли светили ровно, и по стенам расходились красноватые блики.

Она подняла голову. Улыбнулась. Не Каменеву. Роману.

— Вы долго.

Никто не двинулся. За спиной в тамбуре щёлкнул замок.

Часть третья

Поезд встал без толчка. Ложки в стаканах замолчали, тыква на коленях у женщины качнулась в последний раз.

Она поднялась, прошла мимо Каменева. Не задела. От неё несло хлоркой и кипячёным бельём. Воскресеньем в коридоре. Кольца в кармане врезались в ладонь.

Перед Романом остановилась, приподняла тыкву. Угли вспыхнули. Губы шевельнулись, вышел один выдох. Кивнула на окно.

На столбе жестяная табличка, эмаль облупилась: «ОКТЯБРЬСКАЯ». Дверь тамбура открылась сама. Жетон в кармане Романа нагрелся до ожога.

— Нам сюда?

Женщина села обратно, отвернулась к стене. Колыбельная без слов заскрипела тихо.

Каменев подтолкнул Романа к подножке. Внизу мокрый асфальт, к нему прилип трамвайный билет. Состав тронулся. Чемоданчик Роман вынес с собой, сам не заметил как. В окне третьего вагона мелькнула бледная ладонь над тыквой. Помахала? Поправила волосы? Он не успел решить. Хвост поезда ушёл в туман, стук колёс повисел ещё и тоже ушёл.

Платформа на три вагона, не больше. Касса заколочена крест-накрест, на фанере бумажка «Перерыв 14:00–15:00», выцвела до белого. У лавки нет сиденья, а на спинке выцарапано «Серёга + Ира», и «Ира» кто-то зачеркнул другим гвоздём. Пахло мокрой репой, печным дымом. Чужим, из чужих кухонь.

Каменев огляделся по привычке: выходы, свидетели, камеры. Выходов нет. Свидетелей нет. Любой мир держится на правилах, думал он. Чем меньше написано, тем строже следят. В ЖЭКе так же: про отключение воды объявление никто не читал, а счёт приходил исправно.

За платформой посёлок. Серый силикатный кирпич, панельки, всё вросло в землю по подоконники. На редких балконах лыжи и банки с огурцами. В окнах огонь. Не лампы, лампы так не горят: живой, оранжевый, тени ходят по потолкам. В пустых комнатах жгли костры, и никого рядом. Дым наружу не шёл. Стоял внутри.

Каменев достал жетон, подержал на ладони. Тёплый.

— Тёплый?

— Горячий.

— У меня тоже. Значит, едем.

— Или приехали.

— Артемов, ты у нас оптимист или патологоанатом?

— Криминалист.

— Разница в сроках.

Роман открыл блокнот. Карандаш завис над страницей. Пластырь на указательном пальце отклеился ещё в вагоне, он прижал его обратно, не глядя.

— Обязательство действует до конца проезда. Жетон тёплый, значит, проезд не окончен. Я так понимаю. Хотя понимаю тут не всё.

— Лилия. — Имя прозвучало ровно. — Давно?

— Полгода.

— Младшая?

Роман кивнул, приготовился к следующему вопросу. Каменев уже шёл к кассе.

У кассы ржавая табличка. Часть слов съела ржавчина, Роман поправил очки, дочитал по уцелевшим буквам: «Прибывшим запрещается называть по именам обслуживающий персонал, местных жителей и должностных лиц. Нарушение влечёт...» Дальше жесть вырвана, края торчат.

— Что влечёт, не указано.

— Тут вообще мало что указано. — Каменев спрятал жетон. — Значит, так. Ни имён, ни кличек. Тот, кто в форме. Одноглазый.

— Хозяин вагона. Мне проще по должности.

— Как знаешь. А та, что с тыквой...

— Проводница.

— Пусть будет проводница.

В вагоне имя сработало как ключ. Здесь сработает как звонок, думал Каменев. А за дверью, на которую звонишь, обычно кто-нибудь есть.

На развилке Роман взял правее, шага не сбавил. У столба стояла кастрюля без ручки, полная дождевой воды и окурков «Примы».

— Левая вроде короче.

— Левая в тупик.

— Откуда знаешь?

— Посёлки одинаковые. Всё сходится к площади.

Каменев промолчал. Зубочистка переехала из одного угла рта в другой.

На пустыре между домами сидели мелкие. Ростом с первоклассников, ватники до земли, из-под шапок лисьи уши. На коленях у каждого подгнившая репа, и каждый резал на ней рожу столовой ложкой. Ложки разные, из сервизов, с монограммами. Репа оседала под ложкой, рожи выходили печальные. Один поднял голову, глянул на Каменева, плюнул в репу. Вернулся к работе.

— Ребята с пустыря. Не здороваемся.

— Они даже не смотрят.

— Смотрят. Просто у них это профессиональное.

Улица сузилась. Пятиэтажка выступала вперёд, без балконов, железная дверь, кодовый замок, цифры стёрты все. На стене объявления: «Куплю волосы», «Утерян кот Барсик, нашедшему не надо». Огонь в окнах первого этажа тянулся к ним.

Хрустнуло. Дверь подъезда приоткрылась на ладонь, с сухим звуком, будто раскусили сухарь. Ещё на ладонь. Козырёк пополз вниз, ступени подались вперёд. Из щели потянуло холодным молоком и подвалом. Домофон щёлкнул по-зубному: клац, клац.

Роман отступил, споткнулся о бордюр, вцепился в рукав Каменева. Вопрос, который он таскал в себе с самого вагона, вылетел раньше, чем он его поймал.

— Олег Матвеевич, откуда вы знали, что его зовут Андрей?!

Воздух схватило. Температура упала разом, до перехвата в горле. Сверху ударил ветер с колючим снегом, огонь в окнах лёг плашмя. Дверь распахнулась до хруста петель, крыльцо вытянулось серым языком, хлестнуло по асфальту, обвило ботинок Романа.

Каменев рванул его на себя. Язык держал. К их ногам по асфальту пошла трещина. Тогда он выдернул жетон, вскинул над головой.

— Мы по проезду! От того, кто в форме! Номер и стрелка, всё в порядке!

Снег бил в лицо. Роман, хрипя, сорвал голос на казённый:

— Предъявляем проездные документы! Прошу не чинить препятствий лицам, следующим по маршруту!

Язык дрогнул. Помедлил. Нехотя отпустил. Дверь закрылась, козырёк встал на место, снег оборвался разом. На асфальте белая пыль и две дорожки следов.

Каменев дышал тяжело. Рука с жетоном всё ещё торчала вверх.

— Один слог, Артемов.

— Знаю.

— Ботинок хоть казённый?

— Свой.

— Пиши рапорт на возмещение.

Подошва продавлена мелким зубчатым оттиском. Роман смотрел на неё, очки не поправлял. Ботинки он чистил вчера вечером, с кремом. Как каждый вечер.

— Вы не ответили.

Каменев смотрел мимо, на горящие окна. Ответ был. Лежал в кармане плаща, размером с записку на холодильнике. Доставать его здесь он не собирался.

— Не сейчас.

Дальше шли серединой дороги, подальше от стен. Стены дышали. Тихо, ровно. Из-за угла нарастал шум: хлопки, нестройное пение, железо о железо.

Площадь перед закрытым ДК полна народу. На афише выцветшие буквы: «Танцы по субботам. Вход 50 руб., дамы бесплатно». Длинные столы под клеёнкой в вишенках. Люди в масках из репы, под масками лица мокрые от сока. Пели на языке, где гласных меньше, чем надо, и песня хрустела. На столах холодец из свёклы, капуста в слизи, яблоки в карамели с чёрными дырочками. У кого-то на коленях баян с наклейкой «Не влезай, убьёт». Пахло сладкой гнилью и жареным луком.

По краю толпы ходила баба в тулупе, с половником. На лацкане жестяной значок: «Дежурный по словам». Стоило кому-нибудь раскрыть рот шире положенного, она била половником в кастрюлю, и все смолкали.

Гостей заметила сразу. Половник качнулся к Каменеву, другой рукой она протянула ему пирог, твёрдый, глянцевый.

— Угощайся, служивый.

Каменев взял. Переломил. Скрежет, стекло по стеклу. Начинка серая, крупитчатая, в ней белело мелкое, похожее на рис. Только рис не звенит.

— Не по вкусу? Кушай, не обижай хозяйку.

— Мне после сорока пяти только овсянка и допросы.

— Допросы тут не подают. Тут угощают.

Каменев поднёс кусок ко рту. Откусывать не стал, дал ей посмотреть. Пока она смотрела, Роман выхватил у него пирог, сунул в пакетик для улик. Перчатки на нём уже третья пара за вечер. Он этот счёт помнил.

Половник стукнул о кастрюлю.

— Ты чего прячешь, очкастый?

— Фиксирую. Пищевая продукция без маркировки, происхождение не установлено.

— Чего?

— Составляю акт.

Баба молчала. Маски переглядывались. Толпа отступила на шаг. Вежливо.

— Из конторы? Документы покажи.

Роман полез за удостоверением, замешкался. Секунду, не больше. Каменев, не глядя, придержал его руку.

— Командированные. По проезду.

— Ну, это другое дело. — Половник опустился. — Гуляйте. Только слов не мните.

Заминку Каменев убрал в ту же папку, где лежал взгляд одноглазого на красную корочку. Папка пухла. Когда-нибудь придётся её открыть. Что в ней, он знать не хотел.

Роман выпрямился. Голос дрожал, но говорил быстро, пока решимость не ушла:

— Девушка. Двадцать четыре года, тёмные волосы, синяя ручка в кармане. Лилия. Не видели?

Пение стихло. Ложки замерли у ртов. Скрипнула клеёнка. Баба смотрела на него, и в прорезях репы глаз не было, одна глубина.

Половник ударил в кастрюлю.

— Справочная закрыта.

Песня вернулась. Громче прежнего. Чтобы ничего не слышать.

Каменев потянул Романа за локоть и сам замер.

В кругу света у дальнего стола сидела женщина в длинном платье, в маске из репы с одним вырезанным глазом. На коленях свёрток: пелёнка, перевязанная лентой, из пелёнки торчит бок маленькой репы. Лента больничная, с чернильным номером. Она качала свёрток тихо, мерно и напевала одну ноту. Вверх, вниз, вверх.

Он знал эту ноту. Воскресный коридор, окно, чьи-то руки над пустым свёртком.

Женщина подняла голову. В прорези маски блеснуло. Смотрела на Каменева, не мигая, и качала. Кулак в кармане сжался, цепочка прорезала кожу.

— Олег Матвеевич?

— Душно.

— Здесь холодно.

— Значит, душно по-другому.

Он пошёл к краю площади. Роман задержался, посмотрел на женщину со свёртком, потом на спину Каменева. Блокнот в кармане стал тяжелее.

Запах пришёл откуда-то сбоку. Сквозь гниль и дым, тонкой нитью из-за угла: яблоко. Дешёвое, зелёное, химическое. Такой шампунь стоял у сестры в ванной, пока она не нашла другой, дороже, и этот забыла на полке. Роман остановился.

— Артемов.

В проёме между панельками горел один огонь. Дверь подъезда там приоткрыта, беззвучно и вежливо.

— Это приманка.

— Знаю.

— И?

— И пахнет.

Он пошёл. Каменев коротко выругался, двинулся следом. Оставить зелёного щенка у чужой двери не мог, как ни убеждал себя.

В подъезде тепло. На почтовых ящиках имена, выцарапаны, зачёркнуты, выцарапаны другие. Из одного торчала газета, год по заголовкам Каменев не определил. Лестница пахла яблоком всё гуще. Роман шёл вверх, считал ступени. Так ночью считают шаги до двери.

На третьем этаже дверь квартиры приоткрыта. Тёмная прихожая, обои в коричневых цветах, на коврике одна тапка, мужская, сорок третьего. На кухне накрыто на двоих. На плите чайник, пара нет, а жар от него идёт. На холодильнике магнит из Анапы, календарь с котятами, лист не перевёрнут. Две кружки. Одна целая, другая с трещиной.

Каменев задержал на ней взгляд. Отвёл. Таких кружек миллион.

— Мы тут не гости.

— Знаю. Одну минуту.

Роман прошёл в маленькую комнату. Пусто, мебели нет, только карниз без штор и след от ковра на полу. У батареи, на нижней полосе обоев, где сидят дети или те, кому надо спрятаться, синей шариковой ручкой нарисована лодка. Кривая, без вёсел. Под ней девять палочек и слово печатными буквами: «ПРОСИТЬ».

Роман опустился на колени. Она была здесь.

Достал из чемоданчика скальпель, подцепил уголок обоев, дёрнул. Обои порвались с мокрым чавкающим звуком. Изъять вещдок. Всё по инструкции.

В квартире что-то выдохнуло.

Запах яблока смело. В нос ударило сладкой падалью, густой, домашней. Дверь комнаты захлопнулась. Окна, где только что была ночь, больше не было, кирпичная стена. Потолок пошёл вниз, ровно, неторопливо. Пол накренился.

Каменев схватился за ручку. Тёплая. Пульсирует.

— Артемов! Назад!

— Я только...

Из батареи донёсся шепелявый, ласковый голос:

— Оставайтесь. Тут тепло. Тут хорошо. Тут все дома.

Дом и домовина. Слово почти вышло, Каменев прикусил его до крови. Стены сближались. Он выпрямился, оправил плащ и заговорил ровно, почти скучно:

— Хозяюшка.

Батарея затихла.

— Мы не жильцы. Командированные. Определил нас тот, кто в форме. Проездные при себе, вопросы к нему.

Стены не остановились. Замедлились. Роман поднял голову, вытер с лица пыль, заговорил чётко, цепляясь за каждое слово:

— Обращаемся к владельцу помещения. Прошу зафиксировать: гости находятся здесь временно, на основании проездных документов. Выселение без письменного уведомления недопустимо.

Тишина. Батарея кашлянула, с натугой.

— Письменного?..

Роман вырвал страницу из блокнота, писал, прижимая лист к полу, карандаш плясал в пальцах: «Уведомление. Покидаем помещение добровольно. Претензий не имеем. Дата, подпись». Расписался, сунул листок под батарею.

Под обоями шершаво шевельнулось. Бумаги не стало.

Ручка двери остыла. Дверь открылась.

Каменев схватил Романа за шиворот, потащил вниз. Ступени ползли навстречу, стены дышали в затылок. На первом этаже дверь подъезда присела перед прыжком. Проскочили под козырьком, она щёлкнула им вслед.

Во дворе холодно и тихо. Стояли согнувшись, хватали воздух ртом. На верёвке между столбами висела одинокая детская варежка на резинке.

За домами пел карнавал. Каменев нашёл на земле выпавшую зубочистку, повертел, убрал. Кружку он вспоминал всю дорогу вниз. Роман это видел.

Роман развернул клочок обоев, который так и сжимал в кулаке. Лодка. Девять палочек. «ПРОСИТЬ».

— Брать нельзя, требовать нельзя. Только просить, и письменно. — Он перечитал. — Она знала правила.

— Лучше нас.

— Девять чего?

— Не знаю. Спроси у неё, когда найдём.

Роман убрал клочок в пакетик, надписал, без вопросительного знака: «вещдок». Руки не дрожали.

Далеко, за туманом, протяжно закричал гудок. Раз. Потом второй. Пение на площади оборвалось на полуслове.

Каменев достал жетон. Остывал. Как талон, который уже пробили и теперь молча считают, сколько тебе осталось.

Часть четвёрта

Гудок повторился. Ближе.

Каменев бежал первым, плащ хлопал по ногам. Роман отставал, чемоданчик бил по колену, дыхание свистело. Двор, переулок, пустырь. Мелкие подняли головы, все разом, ложки зависли над репой. Вслед никто не свистнул. Это было хуже.

— Жетон. — Каменев хлопнул по карману на бегу. — Ледяной почти.

— Проезд кончится, и мой контракт...

— Знаю. Бегом.

Платформа та же. Касса на перерыве, лавка с зачёркнутой Ирой. У края стоял состав: низкие вагоны, борта в акварели. Рисунки сменились. Лес теперь горел. Лодок не было ни на одном.

— Ждёт?

— Не нас. Просто стоит.

— Для нас это одно и то же, Артемов.

Подножка тёплая. Поручень тоже, будто до них кто-то держался. Влезли. Двери закрылись за спиной без вздоха.

Вагон пустой. Плацкарт, дерматин, занавески в цветочек, ложки в стаканах стоят смирно. Над дверью табличка: «Прислоняться». Кто-то аккуратно счистил «Не». Ни Одноглазого, ни торговца с элем. На полке детский башмачок, один, подошва стёрта до дыры. На столике надкусанный чебурек в промасленной бумаге. Каменев тронул пальцем. Тёплый. Убрал руку.

Сел. Кулак свело, пальцы не слушались: слишком долго давил цепочку в кармане. Разогнул по одному. Ладонь липла, поперёк красная борозда от звеньев. Правая рука нужна была свободной, жетон проверять, а держать цепочку стало невмоготу. Надел её на шею, под рубашку. Кольца легли на грудь. Так спокойнее. Зубочистку сунул в угол рта.

Роман сел напротив, чемоданчик на коленях. Большой палец на кодовом замке, ладонь сверху. Так он держал его с самого вызова, и никто не спрашивал почему.

— Вы не ответили. Про имя.

— Помню.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже. Сначала сам разберусь. Потом расскажу.

Роман открыл рот, передумал. Блокнот остался закрытым.

За окном догорал посёлок. Оранжевые окна сползали назад, слипались в полосу, в точку. Туман съел и точку. На запотевшем стекле кто-то писал пальцем и стёр, остались росчерки. В вагоне холодало, ложки позвякивали в стаканах, сначала одна, потом все.

Жетон на платформе был ледяной. Теперь тёплый. Потом горячий.

— Артемов.

— У меня тоже.

Поезд встал. Без скрипа, поставили и всё. Дверь отъехала.

Каменев прыгнул, ухватился за поручень. Ладонь вспыхнула. Отпустил, упал на колени в вязкое. Роман повис на втором поручне секундой дольше, зашипел, сорвался следом. На ладонях красные полосы.

— Железо. — Роман дул на пальцы. — В вагоне не горело.

— В вагоне мы ехали. Теперь приехали.

Состав тронулся задом, в туман. Рельсы обрывались в десяти шагах над водой. Никто не махал из окон.

Позади ещё держалось оранжевое пятно: жар, дым, запах печек. Оно тускнело. Впереди холод. Над туманом ни одной звезды. Пахло сырой глиной и холодным молоком.

Река тянулась от края до края. Белая, молочная, небо в ней не отражалось. Роман наклонился: своё лицо видно, неба нет. Берег вязкий, как кисель, ботинок уходил по щиколотку и чавкал. У воды валялась пластиковая канистра из-под омывайки. Дальше в песке белели скорлупки крашеных яиц, красных, синих, десятки. Радоница, весной такие носят на могилы. Не по сезону, но здесь, видимо, путали. Кто-то вбил в берег лучины, и на каждой трепыхался лоскут. Мёртвые ивы стояли в лентах по самые ветки.

На колу висела доска, обгрызенная сыростью: «УРОВЕНЬ 4: ПЕРЕПРАВА».

— Четвёртый. — Роман достал блокнот. — Выходит, три мы уже прошли.

— Или считают тут иначе. — Каменев дёрнулся, схватился за бедро. — Ч-чёрт!

Жетон прожёг карман и ногу. Зубочистка хрустнула, обломки он выплюнул. Грудь вспыхнула следом. Кольца под рубашкой стали двумя углями. Он рванул ворот, пуговицы улетели в кисель. Жетон выдернул и отшвырнул.

— Выбрасывайте! — Роман прыгал на одной ноге, хлопая себя по карману. — Нет, стойте. Это проездной, контракт привязан...

— Проездной не должен жечь ляжку!

— Секунду.

Секунда прошла. Штанина у Романа задымилась. Он вытянул жетон двумя пальцами через рукав и швырнул. Жетон ушёл в вязкое с шипением, без всплеска.

Чемоданчик Роман успел поставить на землю. Потянулся за ручкой. Кожаная, она не обожгла, но замок вдруг стал неподъёмным: рука вытянулась до земли, плечо хрустнуло, колени подломились. В чемоданчике лежала наковальня.

— Бросай.

— Там пробы. Там всё...

— Там то, что ты таскаешь, как бомбу. Бросай.

Роман смотрел на замок. Цифры на колёсиках светились красным. Двойное дно, папка под ним, три месяца вранья и подписи, которые он учил неделю. Пальцы разжались сами. Чемоданчик ушёл в вязкое по крышку и остался торчать. Защёлка блеснула и погасла.

— Олег Матвеевич. — Роман не поднял головы. — Цепочка.

Она вплавилась в ложбинку над грудиной, кольца дымились под рубашкой. Каменев ухватил звенья и рванул. Раз. Другой. Цепочка ушла вместе с лоскутом кожи, кровь потекла за ворот, быстро и густо. Кольца упали рядом, большое и маленькое, всё ещё вместе. Смотреть, как они тонут, он не стал. Посмотрел всё равно.

Вязкое сомкнулось. Остался берег и двое на нём, налегке.

— Идти можете?

— Могу. — Каменев запахнул плащ, прижал рану ладонью. — Мне только не сказали, куда.

Вода пошла кругами, хотя ветра не было. Кто-то под ней надумал вынырнуть.

Вынырнула тыква. Пылающая, с вырезанной ухмылкой, огонь бился ровно, молоко его не гасило. Под ней лицо, зелёное, в тине, глаза без белков, борода из водорослей и обрывков полиэтиленового пакета. Водяной держал тыкву за хвостик и светил себе.

— Булк. — Он выплюнул молочный фонтанчик. — Добрый вечер, служивые. Или утро. Тут не различают.

— Мы проездом.

— Все проездом. Присядьте, отдохните. Сыграем?

Из бороды он достал две кости. Железные, чёрные, на гранях точки-глазки. Встряхнул, и от звона заныли зубы.

— Больше моего выкинете, перевезу. Меньше, останетесь. Тут, у меня. Тепло, мокро.

— Мокро и тепло не одно и то же.

— А ты пробовал?

Роман шагнул вперёд.

— Кости надо осмотреть. Фиксирую вес, материал...

Пальцы коснулись железа. Кожа зашипела, он выдернул руку, на кости осталась полоска кожи. Потом, машинально, потянулся поправить очки. Оправа обожгла переносицу и виски. Роман сорвал очки, швырнул в молоко. Они звякнули и пропали. На лице остались красные дужки. Он моргнул. Видел он почему-то прекрасно, каждую водоросль в бороде. Странно. Об этом потом.

— Ай-ай. — Водяной сочувственно булькнул. — Я за вас брошу. Вам же больно.

Бросил. На песок легли единица и двойка.

— Три. Маловато. Теперь я.

Он смахнул кости ладонью, бросил снова. Кости не катились. Легли сразу: шесть и шесть.

— Двенадцать. Не повезло вам.

— Они не катились. — Роман шагнул ближе, рук не протянул. — Их положили.

— Само выпало. Чистая математика.

Из молока без плеска вылезла рука. Белая, раздутая, с обручальным кольцом, вросшим в палец. Она вцепилась Роману в щиколотку и дёрнула. Он упал на колени. Вторая рука легла на бедро. Третья.

— Тут тепло! — Водяной всплыл по грудь, расплылся в улыбке. — Тут все дома!

Каменев ударил его ногой в тыкву. Подошва вспыхнула от жара, он отдёрнул ступню и ударил снова. Тыква треснула, огонь вывалился в молоко и погас с шипением. Руки разом ослабли. Роман вырвался, выполз на четвереньках. Штанина в слизи, на щиколотке синие отпечатки пальцев.

Каменев рванул его за ворот.

— Идти! Живо!

Шли вдоль воды, не оборачиваясь. За спиной булькало, молоко ползло по песку следом и облизывало ботинки. Кисель под ногами становился глубже. Водяной выл в темноте, ровно и тонко, как чайник.

Лодка нашлась шагах в пятидесяти, у трёх мокрых досок, которые тут считались мостками. Узкая, чёрная, борта в облупленной смоле, на носу краской «17». Уключины пустые. Вёсел нет. К носу прикручена иконка в окладе из фольги: Николай Угодник, лицо стёрто до белого. Рядом коптила лампадка, и на лучину, державшую образок, налипли капли воска.

В лодке сидел человек в балахоне, капюшон надвинут до подбородка. Из-под капюшона выглядывал край чёрного вдовьего платка. Руки в рукавах, из-под подола торчали валенки с галошами. На банке перед ним стояла треснувшая кружка с киселём, блюдце с горкой кутьи, в кутью воткнута свеча, и стопка блинов. Над блинами поднимался пар. У верхнего пригорел край. Пахло поминками: тесто, топлёное масло, ладан, воск.

Каменев смотрел на кружку.

Трещина шла от края к ручке, ломаная, с коротким отростком у основания. У него на работе шла так же. Таких кружек миллион. Он повторил это про себя дважды. Не помогло.

— Лодка без вёсел. — Голос у Романа дрожал, зубы стучали. — Девять палочек. «ПРОСИТЬ».

Он достал блокнот, выдрал лист. Писал, прижимая лист к колену: «Просим перевезти на ту сторону. Двое. Условия просим сообщить». Подписал: «Р. Артемов». Билета больше нет, подумал он. Будет бумага. Протянул Каменеву вместе с карандашом.

Каменев расписался под ним: «Каменев О. М.». Разборчиво, по-протокольному. Карандаш вернул.

Роман положил листок на раскрытую ладонь перед капюшоном. Не бросил, не сунул.

Серая рука вышла из рукава, длинная, в синих жилах, ногти белые. Взяла листок. Бумага покрылась инеем. Капюшон качнулся: читает. Рука перевернула лист, провела ногтем по обороту. Слова проступили чёрные, выжженные.

Лист вернулся к Роману. Он прочёл шёпотом:

— «Плата вперёд. Берём, что дороже. Обратно не возвращают».

Далеко за спиной булькнуло. Молоко подбиралось к доскам.

— Тут нет слов про срок. — Роман поднял глаза. — Мы подписали вслепую.

— Я всю жизнь так подписываю.

Из-под капюшона, сухо, как бумагой по бумаге:

— Подписано. Значит, держим.

Каменев шагнул первым. Ему было всё равно. Почти.

Серая рука легла на лоб. Холод, как от аптечного стекла. Потом тяга, будто нитку из свитера тянут, пока петли не поплывут.

Он вцепился. Кухня. Окно. Записка на холодильнике, прижатая магнитом. Глаза. Они ушли первыми. Потом рот. Потом то, как она поворачивала голову, когда он входил. Потом голос: она что-то говорила ему утром, какое-то слово. Слова не стало. Потом имя. Он держал его зубами, и оно рассыпалось на буквы, на пустые звуки, на шум воды. Он остался с дыркой во рту, где что-то только что было.

Рука отняла ладонь.

На груди под рубашкой стало сухо. Кровь встала коркой. Когда, он не заметил. Он приложил туда ладонь, чтобы нащупать что-то важное, но пальцы нашли только голую кожу. Странно. Он не помнил, что там должно быть.

Каменев стоял и слушал себя. Помнил, что надо найти человека в маске. Помнил, за что. Лица, ради которого искал, на месте не было. Гладкая белая пустота, и не болела. Остался счёт. Его надо предъявить.

— Олег Матвеевич?

Он повернул голову. Смотрел на Романа долго, как на соседа по лестничной клетке.

— Нормально.

Роман шагнул сам. Рука коснулась горла у кадыка, сухо. Он не дёрнулся.

Первым ушёл смех. Как она смеялась, он поискал и не нашёл. Потом запах: зелёное яблоко, дешёвое, химическое. Недавно на площади он его чувствовал. Вдохнул. Пахло молоком и холодом. Потом ушло, как она шлёпала тапками по коридору ночью. Потом шрам на её коленке. Остались имя и фотография. Девушка с закрытым ртом.

Под рёбрами всегда лежало тяжёлое, которое нельзя поправить. Теперь не лежало. Он поискал, куда оно делось, и пожал плечами.

— Всё?

Капюшон кивнул. Перевозчик отодвинулся к корме, не вынимая рук из рукавов.

Сели. Лодка качнулась, молоко плеснуло через борт, холодное, густое, легло на дно и стало подниматься. Вёсел нет, шеста нет. Лодка пошла сама, ровно, по просьбе, которая лежала где-то в рукаве у перевозчика с двумя подписями. Лампадка на носу не гасла.

За спиной берег сомкнулся. Молоко пошло по песку, слизало лучины, ленточки, яйца. Позади закричали, но уже глухо, из-под воды.

Молоко дошло до щиколоток. Потом выше. Никто не поджал ног.

Каменев смотрел на свои руки. На ладонях красные полосы от поручней. Повернул вверх, вниз. Руки как руки. Чужие, но рабочие.

Роман раскрыл блокнот на чистой странице. Написал: «Лилия». Подумал. Дописал: «Найти. До конца проезда». Посмотрел на слово без дрожи. Ниже, мелко: «К. — пока полезен».

Он поднял глаза от блокнота. Без очков лицо Каменева было размытым, но Роман видел его чётко. Слишком чётко. Он видел, как под плащом набухает кровь, как пульсирует жилка на шее. Он больше не нуждался в стеклах. И это пугало сильнее, чем потеря памяти.

— Кровь встала.

— Вижу.

— Потеряете сознание, оставлю.

— Оставь.

Роман кивнул, убрал блокнот.

Туман впереди разошёлся. Показался берег: узкий, песчаный, мёртвые ивы без лент. На песке стоял огонёк.

Лодка ткнулась носом. Молоко ушло так же молча, как пришло.

На берегу стояла женщина в сухом платье. Тыкву держала у груди, угли в прорезях тлели ровно. Качала. Пела одну ноту: вверх, вниз, вверх. Колыбельную без слов.

Каменев узнал её. Воскресный коридор, окно. К кому он туда ходил, он не помнил. Помнил только коридор. Промолчал.

Женщина подняла голову. Улыбнулась ему. Потом Роману. Потом снова ему.

— Вы опоздали. — Угли вспыхнули. — Но я вас ждала. — Она наклонила голову, посмотрела на их лица. — И вы заплатили. Я вижу. Теперь вы пустые. Как те, кто приходит в конце.

Каменев сошёл на песок. Приложил ладонь к обожжённой груди, подержал: на месте ли. Роман вышел следом, достал карандаш, записал пару слов. Что именно, не показал.

Перевозчик остался в лодке. Блины на банке стыли, свеча в кутье догорала.

Женщина качала тыкву. Двое стояли и ждали, куда их поставят.

Часть пятая

Женщина с тыквой ничего не сказала. Подняла руку, ткнула в оранжевый столб дыма над лесом и отвернулась к воде. Пошли.

Дорога была насыпана шлаком. Шлак хрустел, и в хрусте что-то цокало, мелко, часто, будто под ногами у них бежал кто-то третий. Пахло мокрым железом и прелой соломой. Над лесом кто-то тянул низкий звук. Ветра не было.

На плаще болталась пуговица, держалась на нитке и била по рёбрам. Пришить нечем. Каменев дёрнул, нитка лопнула, пуговица улетела в канаву. Всё.

Роман шёл на шаг позади. Без очков. Каждую иглу на каждой ёлке видел, и это уже не удивляло. Рука полезла в карман, туда, где был жетон. Пусто. Проезд, однако, не кончился. Пока идут, едут.

Вдоль дороги стояли чучела в ватниках. Головы из репы, лица в землю. Похоже, им велели не смотреть на проходящих.

Ворота вылезли из дыма сразу. Железные, рыжие, в три этажа. Дугой вывеска: «ИСПОЛИН». Ниже масляной краской, аккуратно: «Приём граждан по четвергам». Сегодня точно не четверг.

Калитка в левой створке открылась сама.

Земля дрожала, глубоко и ровно, будто под ней кто-то дышал. Трубы кашляли оранжевыми искрами. Пахло окалиной, озоном и палёной шерстью. Корпуса вокруг стояли разбитые, стёкол нет, крыши сели, из окон торчала арматура. Работать тут давно никто не работал. Кроме самого завода.

На столбе щёлкнул репродуктор. Хрипло, без выражения:

— Вы пришли.

Второй, под навесом, тем же голосом:

— Вы вошли.

Калитка захлопнулась. Третий, над самой головой, в затылок:

— Вы останетесь.

Каменев шаг не сбавил. Роман тоже.

Первый цех тянулся километра на полтора. Под потолком гремели цепи, по полу шла чёрная лента конвейера, жирная от масла. Балки стонали на каждом ударе пульса. На ленте ехали железные тыквы с лампочками в прорезях. Между ними ехало другое.

Фуражка с красным кантом, кокарда помята. За ней серая толстовка, капюшон сунут в ворот.

Подстаканник без ушка, на дне бурая лужица. Ушанка с завязанными наверху ушами.

Деревянная ложка, обгрызенный край. Такой стучат по кастрюле, чтобы замолчали.

Папироса. Одна, недокуренная, пепла на полпальца. Кто-то всё стряхивал и не мог стряхнуть.

Репродуктор сменил голос на скучный, будильный:

— Всё в дело. Всё в переплавку.

Лента подвезла фуражку к воронке в стене. Оттуда несло жаром. Фуражка вспыхнула слабо, как отсыревшая спичка, и пропала. Толстовка следом. Ни звука.

Поехали маски из репы, десятки. Сок капал на ленту, пахло гнилью, перегретой уже. Одна легла лицом вверх, и Роман на долю секунды увидел под ней рот. Раскрытый. Потом рта не стало.

Проехала пелёнка, перевязанная больничной лентой. Манипулятор сверху опустил клешню, снял свёрток и убрал на полку над воронкой. В переплавку не пустил. Каменев скользнул взглядом, пошёл дальше. Запястье заныло, непонятно с чего.

У стены стояла лодка. Узкая, чёрная, на носу белая «17». Цепь с крюком уходила от днища в бетон, борт был белый, молочный. Притащили на буксире. Рядом на гвозде висел пустой балахон, под ним валенки с галошами, один на другом, ровно.

В лодке на банке стояла кружка. Треснувшая. Трещина от края к ручке, ломаная, с коротким отростком.

Левая рука у Каменева заныла сильнее. Глубоко, под запястьем, там, куда ложится ручка. Раньше не болело. Почему болит, он не знал. Отвернулся.

Из трубы рядом донёсся булькающий вой, длинный, на одной ноте. Труба кашлянула искрами. Вой оборвался, в стене мокро чмокнуло. Оттуда больше никто не просился наружу.

Дверь в торце стояла приоткрытой на ладонь. Сквозило. Вышли во двор.

Двор тесный, кирпичные корпуса кольцом. Посередине ржавые качели, сиденье ходило без ветра и скрипело. В луже под ним отражалась хрустальная люстра, огромная, с подвесками. Каменев задрал голову. Чёрное небо, три трубы. Люстры нет.

В углу лежали бетонные глыбы, сложенные кольцом, вмятины на них как от кулаков. Зола, жир, чьи-то тощие пучки колосьев, давно мёртвые. Завод вырос поверх этого кольца. Каменев отвёл глаза: показалось, что глыбы смотрят в ответ.

В кирпичной стене зиял пролом, из него торчали шестерёнки, как зубы из десны. Три больших, навстречу друг другу, медленно.

Роман встал.

Рядом с проломом на стене были царапины. Девять. Три раза по три, глубокие. Память подбросила: обои, батарея, синяя ручка, девять палочек. Без звука, без запаха.

Три шестерёнки. По три удара. Девять.

— Девять. — Голос ровный. — Это порядок, не счёт.

Каменев не ответил. Смотрел на окна. Из каждого высовывалась железная тыква, и они уже шли, на шарнирах, быстро, со скрежетом, свет из прорезей лежал на земле.

У качелей торчал столб с рычагом, рукоять деревянная, лакированная когда-то, под ладонь вытерта. Каменев ухватил, упёрся ногой, дёрнул. Хрустнуло. Остался кусок толщиной в запястье, конец расщеплён.

Первая тыква прыгнула. Он ударил на лету. Лампочка лопнула, тыква упала, дёргая ножками. Вторая слева. Удар. Третья. Бил коротко, без замаха. Хлоп. Хлоп. Звон.

Одна вцепилась Роману в штанину. Он стряхнул её ногой, не глядя, бросился к пролому.

— Первая. Три удара по зубьям, пока идёт вниз.

Каменев пробился, поднял палку. Раз. Шестерёнка дёрнулась. Два. Заскрипела. Три. Встала.

— Вторая.

Раз. Два. Три. Встала.

Из репродуктора на стене ударил голос. Сытый, довольный, с рифмой:

— Палка, палка, шестерёнка. Слышишь хохот не-ребёнка? Слышишь скрежет? Слышишь свой конец?

— Третья!

Раз. Два. Конец палки раскололся. Три. Встала. Двор вздрогнул, напротив отъехала плита, открыв тёмный проход в цех.

Сзади лязгнуло. На цепях с потолка, с высоты шести этажей, ползло вниз огромное.

Тот, чей голос шёл из репродукторов. Размером с автобус, наполовину тело: бугристое, кожа цвета старой резины. Наполовину завод. Трубы вместо рёбер, шестерёнки в плечах, в спине клапан и шипит. Во лбу один глаз, мясной, красный, с жёлтым ободком, и в глубине крутилась крошечная шестерёнка. Взглянул, и заныли зубы. Пахнуло мокрой шерстью и холодным маслом.

Спрыгнул. Двор ухнул. Качели взлетели и повисли.

— Бегом!

Каменев толкнул Романа в плечо и нырнул в проход первым.

В цехе низко и душно, лампы под сетками. Гигант шёл следом и ломал стены. Пол ходил. Каменев тащил Романа за рукав, палкой на ходу сбивал тыквы. Бетонная пыль скрипела на зубах. Из-под пола пошёл гул. Не завод. Старше. Низкий, ровный, и казалось, что там внизу кто-то спит и ему что-то снится.

В конце цеха стояли тыквы в ряд, на стойках, на каждой табличка на гвозде. Каменев шёл мимо, не читая. Остановился.

Одна была настоящая. Гладкая, жирная. Кто-то выжег на ней маску: чёрную морду, узкие прорези, оскаленный рот. Не детская. Не карнавальная. Та самая.

В животе стало холодно и ясно. Каменев коснулся ожога пальцем. Свежий. Поднёс палец к носу. Гарь, а под ней что-то сладковатое, домашнее.

Позади гигант крушил стену. Каменев стоял и нюхал палец.

— Олег Матвеевич. — Роман замер у соседней тыквы. — Моя.

На лбу штамп: «ЛИЛИЯ». Рядом дата, полгода назад. Роман достал блокнот, записал: «Тыква 19. Штамп "Лилия". Дата». Подчеркнул. Закрыл.

— Факт зафиксирован. Дальше.

Каменев не двинулся. Смотрел на штамп, будто вспоминал что-то, чего больше нет.

— Ты знал это имя. В поезде. Откуда?

Тишина. Гигант снёс очередную стену, пыль пошла волной.

— Видел в списках. В бумагах, которые жгли на станции.

— Каких списках?

— Тех, кого переработали. — Каменев отвернулся. — Это ничего не меняет. Идём.

Роман посмотрел на его спину, потом на тыкву. Записал ещё одну строчку. Убрал блокнот.

Дальше стоял пресс, двухэтажный, плита с волейбольную площадку. За ним проём, над проёмом красная лампа. Плита опущена до пола, выхода нет. Перед проёмом в бетон была врезана вторая плита, поменьше, вровень с полом, с ржавой каймой. Рядом пульт: три рубильника, три шкалы, стрелки дрожат.

— Три плунжера. — Роман встал к пульту. — Между первым и вторым три секунды, между вторым и третьим шесть. Синхронно, и плита идёт вверх. Я посчитаю.

Пульт он читал так, будто уже сидел за ним. Глаза бегали по шкалам слишком быстро. Лоб блестел. Пальцы легли на рубильники.

Гигант рухнул в цех.

Стена за Каменевым осыпалась. Гигант выпрямился, держась за балку, и потянулся к пульту. К спине Романа.

Парень нужен. Пока нужен. Каменев шагнул между ними и поднял палку.

Удар швырнул его на колени. Палка разлетелась. В левой руке хрустнуло, коротко, сухо, и в колене вспыхнуло и осело. Этот хруст он слышал. Давно. Фарфор, пополам, на столе. Рядом кто-то стоял. Кто, не вспомнить.

Боль прошла насквозь и ударила в то ровное, гладкое, пустое, что сидело внутри. Там треснуло.

Он смотрел на руку. Она торчала вбок под неправильным углом, пальцы дрожали. Тёплые. Живой.

Секунда. Вдох, выдох. Лица жены он не помнил. Помнил, как больно. И подумал, глупо, посреди пыли и рёва: боль помнит дольше, чем я. Хорошо это или плохо, он не знал.

Гигант занёс ладонь снова.

Роман нажал три рубильника. Раз. Пауза. Два. Пауза, длинная. Три.

Главная плита рванула вверх, открыв проём. Нижняя, из пола, ударила навстречу, и ладонь, уже летевшую вниз, впечатало в бетон. Цех вздохнул. Гигант взревел, дёргая прижатую руку. Под плитой, под бетоном, под всем заводом что-то повернулось, неторопливо, и снова затихло. Каменев почувствовал это стопами, через подошвы. Имени у этого не было.

Из глаз Романа текли две тёмные дорожки. Капали на масляный пол. Каждая капля, коснувшись чёрной лужи, вспыхивала оранжевой искрой и гасла. Он моргал, и ничего не менялось. Перед ним была тьма.

— Я не вижу. — Ровно, как о погоде. — Зрение выгорело. Расчёт того стоил. Но я слышу шестерёнки. Иди на звук.

Каменев поднялся. Обломок палки сунул за пояс. Здоровой рукой обхватил Романа поперёк груди, сломанную прижал к себе и потащил к проёму. Роман повис у него на плече, ногами едва перебирал.

— Справа громче. Слева тише. Где тише, там не завод.

Шли туда, где тише. Позади гигант бил в пол свободной рукой, с потолка сыпалась пыль. Плита держала. Пока.

Над проёмом ожил репродуктор:

— Шаг в дым.

Шагнули в дым.

— Шаг в холод.

Холод ударил у порога, как дверь морозилки.

— Шаг в никуда.

И в никуда шагнули.

Дорога за заводом была пустая, широкая, шлаковая. Оранжевый дым позади редел, тянулся вверх тонкой нитью. Трубы кашлянули ещё раз и замолчали. Рёв стихал, потом оборвался. Остался сухой ветер, ржавый, с золой, и далёкий скрип качелей, которые никто не раскачивал.

Роман шёл сам, вытянув руку. Каменев хромал рядом, опираясь на обломок палки. Левая рука висела. Правой он иногда трогал грудь, под рубашкой подживал ожог.

Он думал, что мир, наверное, не для людей строили. Они в него въехали, как в чужую квартиру, повесили занавески, решили, что хозяева. А хозяин всё это время стоял под полом. Мысль лежала в голове, ровная, тяжёлая, как мокрый камень.

Впереди на обочине стояла женщина в сухом платье. Угли в тыкве тлели ровно. Качала, мерно, и пела одну ноту: вверх, вниз, вверх.

Каменев остановился. Роман повернул лицо на звук.

Угли вспыхнули ярче.

— Вы прошли трубы. Остались только звёзды.

Дым над дорогой разошёлся. Небо было чёрное, в мелких белых точках. Каменев поднял голову и стоял долго.

Часть шестая

Женщина с тыквой повернулась к ним спиной и пошла. Не позвала и не оглянулась. Так уходят официантки, уверенные, что вы встанете и пойдёте за ними к столику.

Пошли. Выбора не было, а у людей без выбора есть одно преимущество: им не надо ничего решать.

Дорога кончилась быстро. Дальше был бурьян по пояс, сухой, он цеплялся за штанины и шуршал, будто за ними шёл кто-то с газетой. Роман двигался с вытянутой рукой, сбивал стебли ладонью, лицо держал чуть вверх, как держат его слепые на фотографиях, где солнце. Каменев хромал. Палка проваливалась в золу по самую рукоять, левая рука болталась в рукаве, и он придерживал её правой, как придерживают пакет с яйцами в давке.

Правая вдруг сама полезла в карман, туда, где раньше лежала цепочка. Пусто. Пальцы покрутили воздух. Что они ищут, он не помнил. Руки у него вообще помнили больше головы. Он давно это заметил и давно перестал спорить.

— Далеко?

— Она поёт. Иду, где громче.

— А где громче?

— Впереди. — Роман помолчал. — Вы хромаете на левую. Колено, после удара.

— Спасибо, доктор.

— Я констатирую.

— Я так и понял. Это и пугает.

Есть правило, которое Каменев усвоил лет двадцать назад: если после драки тебе дают тишину, значит, счёт ещё не принесли. Он слушал тишину. Тишина была вежливая и хорошо воспитанная.

Из тумана вылез бетонный гриб. Купол, весь в трещинах, рядом будка со стёртой вывеской: «ПЛАНЕТАРИЙ. Вход по абонементам». Дверь без створки. На косяке кто-то написал мелом «Сегодня закрыто» и подчеркнул дважды. Мел был свежий.

Женщина вошла. Они за ней.

Пахло сырой штукатуркой, и поверх неё хлоркой. Хлорка здесь была лишняя, как галстук на рыбалке. Каменев отметил это и убрал в ту же папку, где у него уже лежало слишком много.

Фойе выводило в круглый зал под самым куполом. Через дыры в бетоне лился свет. Не лунный, а звёздный: тонкие холодные иглы, мёртвые и очень чёткие. Ряды кресел с вывернутой обивкой, как у разворованного кинотеатра. На боку, на толстых лапах, лежал шарообразный проектор. В зале было сухо и тихо, и звук шагов уходил вверх и не возвращался.

По стенам висели рамки. Много, в три ряда. Под каждой фотографией лист в пластиковой папке: бланки, печати, подписи. Медицинские карты. Все висели криво, как вешают люди, которым некогда.

— Читайте. — Роман остановился посреди зала. Это не было просьбой. — Мне нужна одна. Фамилию не знаю. Знаю только, что она здесь.

— Откуда знаешь?

— Всё здесь знает меня. Я только что понял это по звуку.

Каменев пошёл вдоль стены. Читал вслух, ровно, как протокол.

— Иванова Т. Палата пять. Сеансов четыре. Выбыла.

Дальше.

— Сергеев. Палата двенадцать. Сеансов один. Выбыл.

Дальше.

— Лавров А. С. Санитар программы.

Он замедлился. Лицо на фото было молодое, в капюшоне, глаза смотрят мимо объектива. Два глаза. Каменев пришёл за вторым глазом, потому что последний раз видел только уголёк.

— Подробности.

— «Брат пациентки Каменевой А. И. Допущен к программе как сопровождающий. Дальнейшие сведения отсутствуют».

Записки на холодильнике. «Андрей, купи хлеба». «Андрей, позвони маме». Алиса писала младшему брату, когда тот жил у них, пока учился. Парень вымахал, переехал, иногда звонил. Потом перестал. Каменев видел его раза четыре в жизни и не узнал бы в толпе. На записках он узнал имя. Записки он не снимал пять лет и не объяснял себе зачем.

— Он хотел её вытащить, — произнёс Роман. — Сестру. Из игры. Поэтому ритуал, свечи, всё это. Поэтому не заплатил: платить было нечем, кроме себя.

— Ты быстро считаешь.

— Привык по звуку.

Каменев шёл дальше. Одна рамка висела отдельно, чуть ниже других. Он обошёл её, не повернув головы. Ноги знали дорогу раньше головы. На листе под снимком было что-то напечатано его фамилией, и он стал читать следующую так быстро, что не прочёл и её.

— Артемова Л. В., — выдохнул он. — Двадцать четыре года. Волонтёр программы. Палата девять. Сеансов девять. Девятый не завершён. Контактное лицо: брат, Артемов Роман Валерьевич. Связь во сне сохранена.

Роман молчал. Жилка у виска дёрнулась и успокоилась.

— Тут есть рукописная приписка. На полях. Мелко.

— Читайте.

— «Не брать. Не требовать. Просить, и письменно. Тогда не отбирают лишнего».

— Нас обобрали, — сказал Роман без выражения.

— Значит, лишнее — это то, что мы пока не заметили.

Где-то в куполе капало: плюх, пауза, плюх. Женщина с тыквой стояла у центрального прохода и ждала. Под левой рукой у неё был свёрток, пелёнка, перевязанная больничной лентой, на ленте чернильный номер. Каменев успел прочесть его: тот же, что на папке у стены. «Пациентка 4. Ребёнок: нет».

Он отвёл глаза. Женщина заметила и отвела свои.

— Олег Матвеевич. — Роман говорил в сторону, куда-то на звук капели. — Удостоверение у меня поддельное. Справку из кадров делал сам. Печать переводил через ластик. В дневнике у сестры была фамилия: «Каменева А., палата три». Следователь с такой фамилией в городе один.

— Подозревал.

— С каких пор?

— С посёлка. Ты замешкался с корочкой, и я придержал твою руку. Папка пухла. Хорошо хоть не поддельный паспорт.

— Я не умею.

— Я в двадцать лет подделал справку о прививках. Не горжусь. Ластик, говоришь?

— Ластик.

— Сильно.

Они постояли в тишине, которая у людей, только что сознавшихся друг другу, бывает почти уютной.

— Вы злитесь.

— Нет. Должен, наверное. Не получается.

— У меня тоже. Но у меня объяснение.

Столб света падал на самый центр пола, узкий, холодный, под самой большой дырой в куполе. В столбе, прямо на бетоне, сидела девушка. Босая. Больничная рубашка до пят, тёмные волосы прилипли к вискам. В руке синяя шариковая ручка. Она чертила на полу палочки: восемь целых, девятая начата и брошена.

— Три шага, — шепнул Каменев. — Прямо.

Роман сделал три шага и остановился у края света. Лицом к ней, глазами в никуда. Девушка подняла голову. Посмотрела на его лицо без очков, на пустые зрачки. Не удивилась. Наклонила голову к плечу, как делала в детстве, когда что-то не сходилось.

— Лилия.

Она не ответила. Лицо у неё стало спокойным и усталым, как у человека, которого долго искали и который давно не ждал.

— Лилия найдена, — произнёс Роман ровно, как сдают смену.

Что-то отпустило. Каменев увидел это по блокноту: из кармана у Романа торчал угол листа, и чернила на нём вдруг стянулись в точку и погасли. «Найти. До конца проезда». Строки больше не было. Лист стал чистым.

Роман прислушался к себе. Долго. Так слушают пустую квартиру, в которой когда-то жили.

— Я должен что-то чувствовать.

— Должен.

— Не чувствую.

— Пройдёт. — Каменев поправился: — Нет. Не пройдёт. Привыкнешь.

Девушка дорисовала девятую палочку. Поставила точку. Посмотрела на брата ещё секунду и ушла в столб света: сначала руки, потом лицо, потом рубашка. На бетоне остались ручка и рисунок, которого раньше не было: лодка. На этот раз с вёслами.

Роман присел, нащупал ручку и убрал в карман. Блокнот достал и тоже убрал. Выбросить его он не смог бы объяснить.

— Блокнот у вас был, — сказал Каменев. — Я краем глаза видел, что ты про меня написал.

— И?

— Справедливо.

— Теперь это уже не так.

— Вот именно. Это ещё хуже.

Каменев пошёл к лестнице на галерею, где должна была стоять будка киномеханика. Ступени были обшиты резиной, резина стёрлась до дыр. Нога в одном месте провалилась, и он выругался шёпотом, чтобы не нарушать акустику. На площадке была будка с распахнутой дверью. В будке стоял второй проектор, поменьше. В его лбу был красный глаз с жёлтым ободком, в глубине крутилась крошечная шестерёнка. Глаз следил за Каменевым. На латунной табличке под глазом было выбито: «ВЕРЛИОКА. Руководитель программы В. Л. Верлиоков».

— Ты, значит, и есть руководитель, — произнёс Каменев. — Раздавить нас не вышло, придавили тебя. Теперь покажешь кино.

Глаз моргнул шестерёнкой. Где-то в стене хрипнуло: «Всё в…» и не дошло.

На стеллаже стояли жестяные коробки. Одна, ржавая, с этикеткой от руки: «А. К. Сеанс 0».

Заряжать плёнку одной рукой оказалось отдельным видом пытки. Он держал край зубами, пальцы правой подцепляли кольцо, катушка проворачивалась и сопротивлялась. Нащупал зубец. Попал. Нажал рычаг.

Проектор загудел. Глаз вспыхнул, и на куполе вместо звёзд зажёгся прямоугольник.

Кухня. Не чужая: его, только давно. Клеёнка в клетку, чайник на конфорке, на столе противень с пирогом, и от него шёл пар. Звука не было. Игра запоминает по-своему, как запоминают шрам.

В кадр вошла женщина в халате. Он узнал не лицо, лицо было смазано, а походку: чуть шаркает левой, потому что стоптан каблук у тапка. Она села за стол, достала бумажку, написала. Подержала палец над строчкой. Прилепила записку магнитом к холодильнику. «Андрей, позвони маме».

Потом достала из ящика маску. Чёрную, выжженную, узкие прорези, оскаленный рот. Надела так просто, как надевают очки.

Каменев перестал дышать. В носу вдруг оказался запах, настоящий, из той кухни: тыква, масло, корица, сладкая гарь. Он стоял перед дверью в первой главе этой истории, три секунды, не больше, и у него потемнело в глазах. Дверь была тут ни при чём. Это пахла его кухня.

Женщина на экране взяла ключи и вышла. Кадр вздрогнул, и пошла череда ночных улиц, подъездов, окон: короткие вспышки, обрывки, как в чужом сне. Тень на стене. Рука на перилах. Что она делала дальше, плёнка показывала через стекло, через неплотно прикрытую дверь, через чужой коридор. Один кадр, второй, десятый. Он закрыл глаза. Но не потому, что не хотел видеть. Потому что видеть не было нужды. Он это знал. Всегда знал. Просто хранил под другим названием.

Он открыл глаза. Опять кухня. Она вернулась, и маска была на ней. Рукава тёмные, мокрые. В свете конфорки они казались почти красными. Она села за стол и стала ждать, как ждут мужа со смены.

В дверях стоял человек в плаще и с портфелем. Он стоял и смотрел.

Алиса встала. Он шагнул к ней, протянул руку. Она ударила его кружкой. Фарфор не раскололся: треснул, ломаной линией, и отлетел от запястья, которое он успел подставить. Потом по левой брови, коротко, чтобы удар вышел только скользящим. Он помнил, как стоял на кухне, как кровь залила глаз, как она сняла маску и не узнала его.

Лицо на экране было её лицо. Он вспомнил его целиком, сразу, как вспоминают мелодию. Глаза, рот, то, как она поворачивала голову, когда он входил. Не ушло ничего. Перевозчик вынул только то, что Каменев давно сам вынул из себя и спрятал.

Алиса улыбалась ему, мужчине с залитым кровью лицом. Той самой улыбкой, которую он видел по воскресеньям в коридоре, у окна.

Дальше шли кадры без неё. Он у раковины сжигает маску: пламя, дым, вода. Утро. Он за столом, перед ним бланк. Ручка, его почерк. «Гражданка Каменева А. И. похищена неустановленным лицом в маске». Подпись. Дата.

Правило, которое он узнал только сейчас: сыщик, нашедший маньяка в собственном доме, обязан арестовать собственную жену. Сыщик, не нашедший, может искать вечно. Первое называется приговором. Второе называется работой.

Он сел на пол. Палка выскользнула и поскакала по ступеням вниз, цокая. Пять лет. Архивы по ночам. Половина зарплаты за интернат. Воскресенья, коридор, женщина у окна, которая улыбается пустому месту. Он искал не того. Он искал её, всё это время, и каждый раз старательно не находил.

Проектор щёлкнул. Плёнка кончилась и била хвостом по корпусу. Из невидимого репродуктора пошёл хрип, сытый, довольный, с рифмой, которой Каменев ждал и боялся: «Слышишь? Слышишь свой конец…»

Он поднял голову. Глаз смотрел на него и ждал. Он ждал, что Каменев сломается. Завод питался этим: чужой болью, сданной добровольно. Отдай, и станет легче. Отдай, и забудешь снова.

— Нет.

Каменев встал. Левая рука взвыла, и хорошо, что взвыла: так было проще подняться. Он правой выдернул из аппарата хвост плёнки, скомкал в горсть и засунул за пазуху.

— Это моё.

Глаз моргнул шестерёнкой. Из линзы потекла тонкая струйка масла, густая, чёрная, и по ней, как по дорожке, пробежала оранжевая искра. Погасла. Глаз остался открытым и мёртвым.

В зале что-то лопнуло. Бетон. Потом ещё.

Он подобрал палку и спустился. Бетонная крошка сыпалась с купола. Звёзды в дырах дёргались, одна погасла. Купол ходил. Роман стоял там, где его оставили, лицом в дыру, и слушал.

— Крыша идёт. Три секунды между трещинами. Сейчас пойдёт быстрее.

— Идём.

— Вы не идёте. Вы стоите.

Каменев не заметил, что остановился. Под ногами хрустело, цепь с потолка раскачивалась, и ему вдруг показалось очень разумным не уходить. Остаться в зале с кино, с кухней, с запахом пирога. Правило: самая тихая комната в мире та, где нечего больше искать.

— Может, останемся.

— Нет.

— Ты же ничего не чувствуешь.

— Поэтому могу сказать честно. — Роман повернул к нему лицо, пустое и внимательное. — Вы мне нужны. Не полезны. Нужны. Почему, не знаю. Пока не разобрался.

Каменев посмотрел на него. На парня, который ещё утром носил чемоданчик, как торт, и покраснел от шутки про одеколон.

— Сильно, — сказал он.

Женщина с тыквой стояла у дальней стены. Там из бетона торчала арматура, а вниз свисала цепь от старого подвесного светильника. Она подняла голову и показала.

— Выход там.

Свёрток она опустила на ближайшее кресло. Аккуратно, как опускают ребёнка в кроватку, чтобы не разбудить. Угли в тыкве потускнели, пошли серым и погасли. Руки у неё остались пустыми. Она посмотрела на них так, будто видела впервые. Потом повернулась и полезла вверх первой.

— Хватайся. — Каменев подтолкнул Романа к цепи. — Выше.

— На что?

— На звук моей руки. Выше.

Роман полез. Руки у него были точные и цепкие, словно он лазил тут не раз. Каменев лез следом, левую прижимая к рёбрам, правой хватая звенья. Цепь скрипела, бетонная крошка сыпалась ему в глаза и в рот. Выше. Бетон под ладонью был холодный и мокрый. Ещё выше. Звёзды погасли все. Осталась одна дыра, чуть светлее остальных. Он ткнулся в неё лбом, подтолкнул вверх Романа, вдохнул сырой воздух и подтянулся сам.

Хлорка ударила в нос.

Открыл глаза. Белый потолок, пятно от протечки в форме Африки. Лампа в жестяном плафоне. Левая рука тяжёлая и чужая, в гипсе до локтя. На груди под рубашкой что-то стягивало: повязка. Он не поднимал голову и знал, что под повязкой два ожога, большой круг и маленький, один в другом. На правом запястье болтался бумажный браслет с чернильным номером.

Он не шевелился. Слушал.

На соседней койке лежал Роман. Глаза забинтованы, лента тугая, голова повёрнута к двери. Дышит ровно. Руки поверх одеяла, пальцы вытянуты, будто нащупывают что-то перед собой. В правой, под одеялом, угадывалось что-то узкое и твёрдое.

Угарный газ, подумал Каменев. Свечи, закрытая комната. Артемов бы так и записал. Он усмехнулся, и губы не послушались.

На тумбочке между койками стояла кружка. Белая, с отбитой ручкой. Трещина от края к ручке, ломаная, с коротким отростком у основания. В кружке был чай, дешёвый, чёрный, над ним поднимался едва заметный пар. Кто-то принёс её с его рабочего стола и поставил сюда. Кто-то решил, что так привычнее.

В коридоре послышались шаги. Лёгкие, мерные, в тапочках. Кто-то шёл и напевал одну ноту: вверх, вниз, вверх. Колыбельную без слов.

Дверь открылась. Вошла медсестра. Молодая, бледная, тёмные волосы под колпаком, на плече сумка. На запястье виднелся край бумажного браслета, такого же, как у него. Медсёстры с такими браслетами не ходят. Но он знал это коридорное правило: когда лечить уже нечем, а выгнать жалко, пациенту дают маленькую работу. Разносить таблетки. Подметать. Приглядывать.

Руки у неё были пустые. Она держала только бумажный стаканчик, а в нём две таблетки, белые, мелкие. Поставила стаканчик на стол у окна. Постояла секунду. Поправила уголок одеяла у Каменева.

Роман повернул голову на звук шагов. Бинты шевельнулись.

— Девятая палата, — произнёс он. — В каком крыле?

Она остановилась в дверях.

— Налево, вторая дверь. Проснулась в три ночи. Спросила про брата.

Роман ничего не ответил. Лицо у него осталось гладким и спокойным. Но правая рука под одеялом сжалась, и костяшки на ней побелели. Он ничего не чувствовал. Пальцы чувствовали за него.

— Вас проводят, когда снимут повязку.

Она повернулась к Каменеву. Помедлила.

— Сегодня воскресенье.

Ушла. Колыбельная ещё какое-то время плыла по коридору, а потом стихла.

Роман лежал неподвижно. В палате было тихо, как в зале, из которого вынесли последнюю мебель.

Каменев смотрел на кружку.

Он всё помнил. Кухню, клетчатую клеёнку, пирог на противне. Записку на холодильнике. Походку, стоптанный каблук. Улыбку. Рукава, мокрые до локтей. Помнил и то, что в протоколе вместо слова «убийца» стояло слово «похищена», выведенное его собственной рукой, ровным, служебным почерком. Это было как проглотить гвоздь. Гвоздь остался внутри, и теперь с ним предстояло жить.

А ещё было воскресенье. Сегодня он пойдёт по коридору, у окна будет сидеть женщина с чужим лицом и родной улыбкой, и он впервые будет знать, к кому идёт.

Он потянулся здоровой рукой, взял кружку. Чай согрел ладонь. Он держал её, и пальцы сами сжимались, а он не мог их остановить и не пытался.

Хруст вышел негромкий, сухой. Кружка раскололась пополам, чай потёк по запястью, по одеялу, по гипсу.

Кружка треснула. На этот раз окончательно. Но чай в ней ещё был тёплым.