Платье ангела или история одного раввина

Пролог. Коробка из-под обуви


В Музее истории Ашкелона кондиционер работал слишком сильно.
От него у меня заболело горло, но Рахель сказала, что это полезно: музейный воздух должен быть суше человеческого.
— Иначе предметы начинают портиться, — объяснила она.
— А люди?
— Люди портятся при любой влажности.
Рахель была невысокой женщиной лет шестидесяти пяти, с короткими седыми волосами и очками на цепочке. Очки она всё время теряла, хотя никогда не снимала их дальше кончика носа. Когда сердилась, цепочка начинала раскачиваться у неё на груди, как маятник.
Мы стояли в служебном помещении за экспозицией. На столе лежала коробка из-под мужских туфель.
На крышке шариковой ручкой было написано:
МОГАХ. ЛИЧНОЕ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ.
— Кто написал? — спросил я.
— Я.
— А кто собирался выбросить?
— Все.
— Даже музей?
— Особенно музей. У музея много достоинств, но память к ним не относится.
Она сняла крышку.
В коробке лежали старые письма, несколько фотографий, газетная вырезка, деревянная мезуза без футляра и коричневый блокнот, покрытый серой пылью. Коробка пахла старым картоном, пылью и едва уловимым солёным запахом, будто её когда-то держали у моря.
На одной фотографии мужчина в чёрном костюме стоял возле моря. Лицо было худое, внимательное. У него имелась короткая борода и выражение человека, который привык не соглашаться даже с погодой.
— Это Арон Могах? — спросил я.
— Так написано на конверте.
— А на фотографии?
— На фотографии ничего не написано. Фотографии вообще редко помогают следствию.
Рахель подала мне газетную вырезку.
В Ашкелоне погиб раввин и профессор теологии Арон Могах, 78 лет. У него остались жена, трое детей и шесть внуков.
Ниже кто-то от руки приписал:
И один незаконченный разговор.
— Это тоже ваше? — спросил я.
— Нет.
— Кто написал?
— Не знаю.
— Но вы оставили?
— Я не выбрасываю вещи только потому, что не понимаю, кто их написал.
Она достала блокнот.
Обложка была вздута от влаги. На краю остались следы бетона. Блокнот пах бетоном и сухими листьями.
— Его нашли после ракетного удара, — сказала Рахель. — Дом разрушило почти полностью. Экскаваторщик увидел блокнот между двумя плитами. Не знаю, как он там сохранился.
— Бумага иногда упрямее человека.
— Это вы сейчас красиво сказали или уже записывать?
— Пока не знаю.
— Тогда лучше не записывать.
Она раскрыла блокнот.
Первые страницы были исписаны мелким аккуратным почерком. Встречались еврейские слова: Берешит, шехина, дин, рахамим, тикун. На полях стояли ссылки на Талмуд, Рамбама, «Зоар» и какие-то индийские тексты.
На первой странице было написано:
Шма Исраэль.
Не «знай».
Слушай.
Я задержал взгляд на этих строках.
— Это почерк Могаха?
— Эксперт сказал: вероятно.
— А вы?
— Я сказала: почерк человека, который много пишет левой рукой.
— Почему левой?
— Потому что чернила размазаны слева направо.
— Это можно определить?
— В музее можно определить всё, кроме истины.
Она перелистнула несколько страниц.
Через несколько листов почерк изменился. Буквы стали крупнее, торопливее, местами почти неразборчивыми.
Там появилась дата:
12 января 1994 года. Нью-Дели.
Под датой:
Мы прилетели в Индию, чтобы понять Бога.
Уже в аэропорту выяснилось, что Бог не отвечает за расписание.
Я усмехнулся.
— Это похоже на раввина.
— Почему?
— Потому что раввин не может просто испугаться. Он обязан ещё дать страху толкование.
Рахель посмотрела на меня.
— А вы сами кто?
— В каком смысле?
— В том, который понадобится, чтобы понять этот блокнот.
Я не ответил.
В конце коробки лежал лист с официальной описью найденных вещей.
Там значилось:
Блокнот принадлежит Арону Могаху.
Имя автора записей: Давид Леви.
Статус: не установлен.
— Почему здесь другое имя? — спросил я.
— Мы не знаем.
— Давид Леви существовал?
— В списке пассажиров рейса Тель-Авив — Нью-Дели от 12 января 1994 года человек с таким именем есть.
— А в списке погибших?
— Нет.
— В списках ашрама?
— Тоже нет.
— Тогда кто он?
Рахель пожала плечами.
— Человек, который оставил слишком много следов и ни одного удостоверения.
Она достала из коробки фотографию. На обороте была короткая надпись:
Передать тому, кто ещё умеет слушать.
— Кому это предназначалось? — спросил я.
— Вам, наверное.
— Почему мне?
— Потому что вы спросили.
— Я ещё ничего не спрашивал.
— Уже спросили.
Я снова открыл блокнот.
На одной из последних страниц почерк был совсем другим. Ровным, почти детским.
С одной стороны — это так.
С другой стороны — это не так.
С третьей стороны — это неописуемо.
Ниже:
И всё это — правда.
— Эти страницы написал Могах?
— Он умер за несколько дней до того, как блокнот нашли.
— Тогда кто?
— Мы не знаем.
— А дата?
— Нет даты.
— Значит, это не доказательство.
— Конечно, нет.
— Тогда зачем вы всё это храните?
Рахель долго молчала.
За стеной работал кондиционер. В экспозиционном зале кто-то тихо кашлянул. Потом ребёнок спросил у матери, почему у разбитой чаши нет второй половины.
Рахель закрыла коробку.
— Потому что не всё, что нельзя доказать, нужно выбрасывать.
— Это уже почти вера.
— Нет. Вера требует мужества. А это пока только плохая инвентаризация.
Она протянула мне копии.
— Читайте.
— А если я найду там что-то опасное?
— Тогда принесите обратно.
— Вам?
— Мне. Я отвечаю за всё, что не выбросила.
Я взял копии.
— Рахель.
— Что?
— Почему вы назвали это «платьем ангела»?
Она посмотрела на коробку.
— Потому что от ангела остаются перья. Платье сгорело. А перья мы собираем.
— И сколько вы уже собрали?
— Пятьдесят восемь страниц.
— Это много?
— Это всё, что есть.
Вечером я начал читать дневник Давида Леви.
Не знаю, кем был этот человек.
Возможно, он действительно существовал.
Возможно, это имя принадлежало Арону Могаху до того, как он стал профессором и раввином.
Возможно, блокнот вёл один человек, а последние страницы дописал другой.
Известно только следующее:
12 января 1994 года Давид Леви прибыл в Нью-Дели.
В тот же день его имя исчезло из официальных записей.
А первая страница дневника начиналась не с молитвы и не с описания Индии.
Она начиналась с угрозы взрыва.
Когда я уходил, коробка всё ещё пахла морем. Я не сказал об этом Рахели.

Часть первая. Буря

12 января 1994 года. Нью-Дели

Мы сели в шесть сорок утра.
Я запомнил время, потому что в шесть пятьдесят один пассажир потребовал выпустить его из самолёта, в шесть пятьдесят пять другой попросил вызвать врача, а в семь часов старик через проход начал читать «Шма Исраэль».
Он читал негромко, но так, будто каждый звук проверял на прочность.
Старика звали Шломо.
Я узнал это позже. Пока же видел только чёрное пальто, вязаную кипу и белую бороду, которая торчала из-под маски.
— Вы молитесь? — спросила женщина у окна.
— Нет, — сказал Шломо. — Проверяю, на месте ли Израиль.
— А он может исчезнуть?
— Уже исчезал.
— Когда?
— Когда люди решили, что его можно оставить без присмотра.
Женщина не поняла, шутит он или нет. Шломо тоже, кажется, не знал.
Самолёт стоял на стоянке.
Трап не подавали.
Сначала нам сказали, что задержка техническая. Потом — что наземная служба занята. Потом перестали говорить вообще.
Женщина в белом сари сидела через ряд от меня. Она летела вместе с группой иностранцев в ашрам и воспринимала всё происходящее с той снисходительной добротой, с какой люди иногда воспринимают чужое землетрясение.
У неё украли сумку ещё в Тель-Авиве.
— Это хорошо, — сказала она кому-то.
— Что именно?
— Я избавилась от привязанности.
— В сумке были документы.
— Значит, теперь я привязана к новым документам.
Когда у неё заклинило ремень безопасности, она закрыла глаза и прошептала:
— Вселенная просит меня не торопиться.
— Вселенная могла бы говорить яснее, — сказал я.
Она открыла один глаз.
— Вы еврей?
— Это так заметно?
— Вы спорите даже с ремнём.
Я хотел ответить, но не придумал ничего достаточно хорошего.
Через пятьдесят три минуты после посадки командир объявил:
— Дамы и господа, по информации службы безопасности аэропорта, на территории терминала обнаружена угроза взрывного устройства. Просьба сохранять спокойствие и оставаться на местах.
Слово «угроза» прошло по салону быстрее, чем запах дешёвого кофе.
— Это бомба? — спросил мужчина из третьего ряда.
Стюардесса ответила:
— Угроза взрывного устройства.
— А чем это отличается?
— Тем, что пока неизвестно.
Мужчина сел.
Старик Шломо наклонился ко мне.
— У вас есть вода?
— Да.
— Кошерная?
— Это вода.
— Я спрашиваю не о воде.
Я протянул бутылку.
Он сделал один глоток.
— Вы раввин? — спросил он.
— Да.
— Тогда почему нервничаете?
— Я раввин, а не камень.
Шломо вернул бутылку.
— Хорошо. Камни тоже иногда нервничают. Просто никто не слышит.
К салону подошли военные. Их форма была цвета пыли, и казалось, что они вышли прямо из неё.
Индия впервые показалась мне не страной храмов, запахов и ярких тканей, а системой, которая умеет быстро окружать людей оружием.
Собаки проверяли багаж.
Одна из них была чёрной, с белым пятном на груди. Она двигалась нехотя и смотрела на кинолога так, будто тот задолжал ей деньги.
— У неё плохое настроение, — сказал Шломо.
— У неё работа, — ответил я.
— Это одно и то же.
Нас начали выпускать.
На бетонной площадке было жарко, хотя солнце только поднималось. Воздух пах керосином, дизелем, пылью и переспелыми фруктами — так пахнет место, где всё существует одновременно.
Мы стояли под крылом самолёта.
Перед нами двигались военные.
Слева спорили два пассажира из нашей группы. Один требовал немедленно возвращаться в Израиль. Другой говорил, что страх — это проверка.
— Пусть проверяют на ком-нибудь другом, — ответил первый.
В этот момент к нам подошла Диди.
Я ожидал увидеть женщину, похожую на изображение из дешёвого календаря: белое сари, спокойное лицо, взгляд, в котором уже всё понято.
Вместо этого увидел молодую женщину лет двадцати пяти, у которой на большом пальце была царапина, волосы выбились из-под белой ткани, а в руке она держала папку, смятую на углу.
Она шла быстро и заметно хромала.
Позже я узнал, что натёрла ногу новой сандалией.
Тогда мне показалось: ангел с хозяйственной папкой.
Потом я подумал, что ангелам, вероятно, тоже натирает обувь.
Навстречу ей вышел офицер.
Он был моложе, чем хотел казаться. На подбородке у него виднелся прыщ. Автомат висел на груди, но рука всё время тянулась к рации.
Они заговорили.
Диди показала документы.
Офицер покачал головой.
Она сказала что-то резкое.
Он ответил резче.
Диди оглянулась на нас.
— Все из вашей группы? — спросила она по-английски.
— Да.
— Никто не потерялся?
— Пока нет.
Шломо поднял руку.
— Я потерял терпение.
Диди посмотрела на него.
— Это не входит в список багажа.
— А если найдётся?
— Оставьте себе.
Офицер снова что-то сказал ей.
Диди повернулась к нему:
— Я не могу отвечать за то, что они делают после выхода из автобуса.
— Вы отвечаете за группу, — сказал он.
— Я отвечаю за то, чтобы посадить их в автобус. За их души отвечают другие.
Офицер нахмурился.
— У нас угроза.
— У вас всегда угроза.
Он резко поднял руку.
Военные вокруг нас напряглись.
На секунду я увидел не столкновение религий, а столкновение двух способов жить со страхом.
Офицер доверял оцеплению, оружию, приказу.
Диди — словам, именам, обещаниям и тому, что человек, если с ним говорить достаточно долго, иногда перестаёт быть только угрозой.
Она снова заговорила с ним.
Не мягко. Не смиренно.
Она раздражалась.
Слова становились короче.
Офицер ответил.
Тогда Диди всплеснула руками и сказала по-английски:
— Если вы хотите арестовать меня, арестуйте. Но перестаньте делать вид, что эта папка может взорваться.
Я посмотрел на папку.
Она действительно выглядела подозрительно.
В ней лежали списки, пропуска и, вероятно, расписание.
Офицер на мгновение закрыл глаза.
Потом рассмеялся.
Не потому, что стало весело. Просто напряжение больше не помещалось внутри.
Он отдал приказ.
Оцепление раздвинулось.
— Видите? — сказала женщина в белом сари. — Любовь победила страх.
— Нет, — сказал Шломо. — Победила папка.
Диди это услышала.
— Папка действительно была сильнее, чем выглядит.
Мы пошли к автобусам.
Я оказался рядом с ней.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Диди.
— Это имя?
— Нет.
— Тогда настоящее имя?
— Зачем вам?
— Чтобы обращаться к вам правильно.
— Пока обращайтесь «Диди».
— Но это значит «старшая сестра».
— Да.
— Вы старше меня?
— Нет.
— Тогда почему?
— Потому что я здесь раньше вас.
Она сказала это сухо, почти сердито.
Мне понравилось, что она не улыбнулась.
Позже я узнал, что её зовут Прия. Но это было позже.

Автобус

Автобус был красно-жёлтым и старым. Окна закрывались не полностью. Сиденья пахли пылью, искусственной кожей и чьим-то вчерашним апельсином. Запахи не смешивались, но ехали вместе.
Диди пересчитала нас.
На двадцать девятом пассажире сбилась.
— Сорок один, — сказала она.
— Сорок два, — возразил я.
— Я считала.
— И пропустили женщину у окна.
Диди пересчитала.
— Сорок один.
— Вы опять её пропустили.
— Тогда пусть она сама считается.
Женщина у окна подняла руку.
— Я здесь.
Диди посмотрела на неё.
— Хорошо. Сорок два.
Шломо сел рядом со мной.
— Вы всегда вмешиваетесь? — спросил я.
— Только когда вижу ошибку.
— Это не опасно?
— Опасно. Но иначе зачем жить?
Автобус тронулся.
Нью-Дели потёк за окнами.
Коровы стояли посреди дороги, словно их назначили инспекторами движения. Мотоциклы просачивались между автобусами. На перекрёстке мальчик продавал газеты, а рядом женщина кормила ребёнка из металлической чашки.
По стенам шли изображения богов и политиков.
Иногда бог улыбался шире.
Иногда политик был синее.
У светофора полицейский отгонял обезьяну от своего велосипеда. Обезьяна держала в зубах бумажный пакет и не собиралась обсуждать ситуацию.
— Здесь всё смешано, — сказал я.
— Нет, — ответила Диди, сидевшая впереди. — Здесь всё рядом.
— Это одно и то же.
— Нет. Когда смешано, уже невозможно различить. Когда рядом — можно.
Я посмотрел на стену.
Там рядом находились храм, реклама стирального порошка и мальчик, спавший на свёрнутом одеяле.
В Израиле мы тоже помещали рядом святое и бытовое, но старались сделать вид, что между ними существует дверь.
Здесь дверью не пользовались.

Остановка

Через час автобус остановился возле придорожного кафе.
Водитель вышел, потянулся и сразу начал ругаться с хозяином заведения. Они спорили из-за денег, хотя оба утверждали, что спорят из-за принципа.
Мы размяли ноги.
Из кафе пахло жареным тестом, чаем и дымом. Все запахи шли из одной кухни и не спорили.
Я спросил Диди:
— Эта еда вегетарианская?
— Да.
— А приготовлена отдельно?
— От чего?
— От мяса.
— Здесь мясо не готовят.
— А посуда?
— Посуда готовить не умеет.
Она взяла чашку чая и отошла.
Мне стало неловко.
Я хотел догнать её, но Шломо остановил меня.
— Не идите.
— Почему?
— Она сказала, что устала.
— Я хотел объяснить.
— Это часто означает, что человек собирается говорить о себе.
Я остался на месте.
Ко мне подошёл мальчик с металлическим подносом.
— Шапка, — сказал он, указывая на мою кипу.
— Кипа.
— Зачем?
— Чтобы помнить о Боге.
Он посмотрел на мою голову.
— А если снять?
— Бог останется.
— Тогда зачем?
Я подумал.
— Чтобы я не забывал, что могу забыть.
Мальчик кивнул, будто ответ его удовлетворил.
— Мой отец надевает шапку, когда идёт в храм. Дома снимает.
— Он забывает Бога дома?
— Нет. Дома он забывает быть добрым.
Мальчик ушёл.
Шломо взял с подноса лепёшку.
— Вы будете?
— Не знаю.
— Тогда я буду.
— А если она некошерная?
— Тогда я проживу без этого опыта.
Он откусил.
Я почувствовал раздражение.
— Вы считаете, что законы не важны?
— Я считаю, что если человек голоден, это тоже факт.
— Факты не отменяют заповеди.
— А заповеди не отменяют факты.
Мы посмотрели друг на друга.
Впервые за утро мне захотелось не спорить, а ударить ладонью по столу.
Но стол был пластиковый.
Он бы не выдержал.
Я отошёл к автобусу и достал блокнот.
Написал:
Вопрос: где заканчивается верность закону и начинается страх перед миром?
Потом подумал и дописал:
Пока ответа нет.
Это было первое честное предложение за день.

Ашрам

К ашраму мы приехали после захода солнца.
Ворота были зелёными. На них висела табличка:
Запрещены алкоголь, наркотики и табак.
Запрещено употреблять мясо и рыбу.
Ашрам — место дисциплины, служения и целомудрия.
Следите за поведением, словами и взглядом.
Под табличкой спала толстая кошка.
Один из иностранцев попытался её согнать.
Кошка открыла глаз.
Иностранец отступил.
— Она нарушает правила? — спросил я.
— Нет, — сказала Диди. — Она здесь раньше правил.
Во дворе стояли низкие здания. Из кухни доносился спор:
— Кто взял мой нож?
— Нож Бога никому не принадлежит!
— Верни его, иначе узнаешь, кому принадлежит кастрюля!
Кто-то засмеялся.
Диди не засмеялась.
Она стояла у лестницы и массировала натёртую ногу.
Я заметил это.
— Вам больно?
— Нет.
— Вы хромаете.
— Это индийский способ идти медленнее.
— Можно посмотреть?
— Нет.
— Я не врач.
— Вы раввин.
— Раввины тоже могут посмотреть на ногу.
— Именно поэтому я и сказала «нет».
Она сняла сандалию. На пятке был кровавый волдырь.
— Вы могли попросить помощи.
— Я попросила. Мне дали совет.
— Какой?
— «Не привязывайтесь к боли».
— И помогло?
— Нет. Но совет был красивый.
Она надела сандалию обратно.
— Не записывайте это.
— Почему?
— Потому что я не хочу становиться для вас примером.
Это был первый момент, когда я увидел её не как проводника, а как человека, который не желает, чтобы его превращали в символ.

Первая ночь

В мужском зале пахло камнем, пылью и моющими средствами. Циновки лежали вплотную. Люди раскладывали вещи, спорили из-за места у окна, искали зарядные устройства и отгоняли комаров.
У дальней стены кто-то играл на флейте. Мелодия была красивой, пока из кухни не крикнули:
— Кто взял мой нож?
Флейта замолчала.
Я положил возле циновки кипу, молитвенник и небольшой том Талмуда.
Три предмета легли рядом.
Кипа напоминала о Боге.
Молитвенник — о привычке обращаться к Нему.
Талмуд — о том, что даже после ответа можно продолжать спор.
Я не записал эту мысль.
Она показалась мне слишком готовой.
Ночью я долго не спал.
Кто-то храпел.
Кто-то кашлял.
На противоположной стороне зала сидел человек.
Я видел только силуэт.
Он дышал медленно и ровно.
Вдох.
Пауза.
Выдох.
Я стал считать.
На десятом цикле моё дыхание подстроилось под его.
Это меня разозлило.
Я повернулся на бок.
Не помогло.
— Вы не спите? — спросил я.
Человек открыл глаза.
— Нет.
— Вы медитируете?
— Нет.
— Тогда что делаете?
— Дышу.
— Это я заметил.
— Значит, вы внимательны.
— Почему я слышу ваше дыхание?
— Потому что вы тоже дышите.
— Это не ответ.
— Первый ответ.
— А второй?
— Его ещё нет.
Я сел.
— Как вас зовут?
Человек посмотрел на меня.
Лица я не разглядел.
— А ваше?
— Давид.
— Это не имя.
— Почему?
— Это имя, которое вам дали.
— А у вас есть настоящее?
— У всех есть настоящее. Не у всех хватает смелости им пользоваться.
Я хотел спросить, что это значит.
Но человек уже отвернулся.
Через несколько секунд в углу никого не было.
Я подошёл к циновке.
Она была примята.
На полу лежал маленький металлический колокольчик.
Я поднял его.
Он не звенел. Но воздух вокруг него стал тише, и на ладони остался запах металла и соли.

13 января 1994 года

Утром я проснулся от того, что кто-то наступил мне на руку.
— Простите, — сказал молодой человек с тазиком и зубной щёткой.
— Вы могли разбудить меня голосом.
— Я пробовал.
— И?
— Ваш голос оказался сильнее.
Он ушёл.
В зале уже спорили из-за воды, полотенца и места возле окна. Женщина за перегородкой ругала кого-то за перепутанные сандалии.
Диди стояла возле кухни и разговаривала с поваром.
— Я сказала меньше соли.
— Я положил меньше.
— Тогда почему суп солёный?
— Потому что соль была сильная.
Диди закрыла глаза.
Я впервые увидел, как она устала по-настоящему.
Не красиво.
Не возвышенно.
У неё дрогнула щека, и она на секунду прижала пальцы к вискам.
Она заметила меня.
— Вы хорошо спали?
— Нет.
— Значит, начали знакомство с ашрамом.
— Ночью здесь был человек.
— Здесь много людей.
— Он сидел в углу.
— В каком?
— В дальнем.
— Там четыре угла.
— В северном.
— Вы знаете стороны света?
— Привычка.
— Еврейская?
— Возможно.
— Тогда спросите у него, почему он выбрал северный.
— Он говорил со мной.
— Что сказал?
— Что я дышу его дыханием.
Диди посмотрела на меня.
— Вы дышали?
— Да.
— Тогда он не ошибся.
— Кто он?
— Не знаю.
— И вас это не беспокоит?
— Меня беспокоит суп.
Из кухни крикнули:
— Диди! Соль правда сильная!
Она закрыла лицо ладонью.
Я рассмеялся.
После короткой паузы она тоже улыбнулась.
— После завтрака будет медитация, — сказала она.
— Я не умею.
— Тогда посидите и не умейте.
— Вы всем отвечаете таким образом?
— Нет. Иногда я молчу.
— И это помогает?
— Нет. Но меньше устаёшь.

Учитель

Его звали Арун.
Я узнал это позже, от Диди. Но все звали его Учитель, и он не возражал.
Он вошёл без сопровождения.
Он был невысоким, худым и прихрамывал. На большом пальце правой ноги имелась свежая ссадина.
Я ожидал, что он будет сиять.
Он выглядел так, будто утром забыл позавтракать.
Все расселись на циновках.
Шломо достал молитвенник.
Он держал его вверх ногами.
Я хотел сказать ему об этом, но решил впервые за день не вмешиваться.
Арун посмотрел на нас.
— Вопросы?
Я поднял руку.
— Если Бог создал мир из ничего, откуда взялась карма?
Арун посмотрел на меня.
— Откуда взялось ничего?
— Это не ответ.
— Вы задали вопрос.
— Я задал другой.
— Значит, у нас уже два вопроса.
Кто-то тихо засмеялся.
Я почувствовал раздражение.
— В Талмуде вопрос — это путь к пониманию.
— Иногда.
— А иногда?
— Способ не отвечать за то, что уже понял.
Я хотел возразить.
У меня было три готовых возражения, и каждое казалось правильным. Я мог говорить о свободе воли, страдании, справедливости и различии между причиной и оправданием.
Но передо мной сидел человек с больным пальцем.
За окном птица дралась с другой птицей за кусок хлеба.
На кухне ругались из-за ножа.
Диди стояла у двери и переминалась с ноги на ногу, потому что ей было больно.
В этот момент я понял не ответ.
Я понял, что всё время хотел, чтобы мир сначала стал ясным, а уже потом я начал бы в нём жить.
Арун сказал:
— Не всякое непонимание нужно немедленно превращать в учение.
Эта фраза мне не понравилась.
Поэтому я ей поверил.
После медитации люди поднялись.
Шломо наконец заметил, что держал молитвенник вверх ногами.
Диди пошла к кухне, хромая сильнее, чем утром.
Я хотел помочь ей.
Но не помог.
Не из гордости. Просто не знал как.
Она сама открыла дверь не с первого раза. Потом не попала ключом в замок. Потом выругалась на хинди.
Из кухни закричали:
— Диди! Где нож?
Она ответила:
— Там, где вы его оставили!
— Я не помню!
— Тогда найдите свою память!
Я стоял рядом.
Вокруг шумели люди, кричали птицы, звенели чашки, пахло рисом, пылью и лекарством для волдырей.
Мир не открывался.
Он не объяснял себя.
Он просто продолжал происходить.
И впервые мне не понадобилось, чтобы он остановился ради моего понимания.
Он и не останавливался.
Он просто был — весь сразу.

Часть вторая. Телеграмма

9 февраля 1994 года. Ашрам

Телеграмму принесла Диди.
Она не постучала. Просто вошла в мужской зал, где я сидел на циновке с раскрытым Талмудом, и остановилась у двери. В руке она держала жёлтый листок, смятый на углу. Обычно она держала так папку. Сейчас это выглядело иначе.
— Вам, — сказала она.
Я взял листок.
Печать была размыта. Телеграфная лента пришла через Дели, через два перевода, через чьи-то руки, которые не знали, что делать с еврейскими буквами. Внизу стояло:
МАТЬ УМЕРЛА ТЧК ПОХОРОНЫ ОДИННАДЦАТОГО ТЧК ВЫЛЕТАЙ НЕМЕДЛЕННО ТЧК СЕСТРА
Я прочитал три раза.
Первый раз — как человек.
Второй — как раввин, которому положено знать, что говорить.
Третий — как человек, который понимает, что говорить нечего.
— Когда? — спросил я.
— Вчера, — сказала Диди.
— Вчера.
— Ночью. Сестра звонила в офис. Телефон не работал, потом работал, потом опять не работал. Она сказала: «Передайте ему, что мама умерла». И ещё сказала: «Пусть не думает, что успеет».
Я положил телеграмму на колени.
Бумага была тонкая, почти прозрачная на свету. Через неё просвечивала циновка.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил я.
— Да.
— Я не успею.
— Не успеете.
— Я должен был быть там.
— Да.
— Я был здесь.
— Да.
Я посмотрел на неё.
— Вы не умеете утешать.
— Не умею.
— И не пытаетесь.
— Пытаюсь. Но не так, как вы ждёте.
— А как вы ждёте?
— Я не жду. Я просто стою рядом.
И она стояла. Не садилась. Не брала меня за руку. Не говорила красивых слов про «переход» и «свет».
Просто стояла у двери с разбитой на пятке кожей.
Через минуту я понял, что дышать стало легче.

Дорога

До аэропорта было шесть часов.
Диди договорилась о машине. Потом машина сломалась. Потом она договорилась о другой машине. Потом водитель второй машины потребовал денег вперёд, а у нас не было наличных, и Диди стала ругаться с ним на хинди так, что он вышел из машины и открыл нам обе задние двери.
— Что вы ему сказали? — спросил я.
— Что Бог всё видит.
— Это правда.
— Это ещё и полезная фраза. Её можно говорить в любой ситуации.
По дороге я держал телеграмму в кармане. Она становилась мягче, как ткань.
Шломо ехал с нами.
— Вам не нужно, — сказал я.
— Нужно.
— Это не ваши похороны.
— У меня нет своих похорон. Пока.
Он помолчал.
— Вы будете говорить кадиш?
— Я раввин.
— Я не спросил, кто вы. Я спросил, будете ли вы говорить.
— Не знаю.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что раввин, который заранее знает, что скажет у могилы матери, — это не раввин, а мебель.
Анна вышла нас проводить. Она принесла пакет с печеньем, которое купила вчера на базаре.
— Оно не кошерное, — сказала она.
— Я знаю.
— Я хотела сказать, что мне жаль, но не знала, как, поэтому купила печенье.
— Это лучше, чем сказать.
— Да?
— Да. Печенье хотя бы можно съесть.
Она кивнула и заплакала.
У ворот стоял Арун.
Он не подошёл близко. Он держался в стороне, у стены, где сохло бельё, и я увидел его только потому, что Диди сказала:
— Вон он.
Я подошёл.
— Моя мать умерла.
— Да, — сказал Арун.
— Я еду.
— Да.
— Вы не скажете мне ничего?
Он подумал.
— Скажу.
— Что?
— Не превращайте её смерть в урок.
Я стоял.
— А если я уже превратил?
— Тогда верните обратно.
— Как?
— Пойдите на похороны. Стойте там. Не учите никого.
Я хотел ответить, но он уже отвернулся к белью. Взял простыню, проверил, сухая ли. Простыня была сухая.

Аэропорт

В аэропорту Нью-Дели было жарко, и пахло так, будто здесь убирали, но давно.
На входе нас остановили.
Молодой человек в форме посмотрел на мой паспорт.
— Куда?
— Тель-Авив.
— Зачем?
— Похороны.
— Чьи?
— Матери.
Он посмотрел на меня ещё раз.
— Извините.
— За что?
— За вопрос.
— Вопрос правильный.
— У меня работа.
— Я знаю.
Он вернул паспорт.
— Соболезную.
— Спасибо.
— Я индус. У нас тоже есть похороны.
— Я слышал.
— У нас сжигают.
— У нас закапывают.
— Зачем?
— Чтобы помнить, что человек — не то, что от него остаётся.
Он задумался.
— А что остаётся?
— Разговор.
Он посмотрел на очередь за мной.
— Я запомню.
— Запомните.
Диди довела меня до выхода на посадку.
— Дальше нельзя, — сказала она.
— Почему?
— У меня нет билета.
— А если бы был?
— Тогда я тоже не пошла бы. Мне нельзя.
— Кто сказал?
— Никто. Я сама.
Мы стояли.
— Вы заплатите за машину? — спросил я.
— Уже заплатила.
— Я верну.
— Не надо.
— Надо.
— Ладно.
Она протянула мне маленький пакет.
— Что это?
— Лекарство для пятки. Для меня. Я не успела купить. Купите в Израиле и подумайте обо мне.
— Это странный подарок.
— Да.
— Я возьму.
— Хорошо.
Я посмотрел на неё.
— Прия.
Она подняла голову.
— Откуда вы знаете?
— Диди — это не имя. Я спросил у Аруна.
Она помолчала.
— Арун не должен был говорить.
— Он сказал, что вы не будете против.
— Он ошибся.
— Тогда я забуду.
— Нет.
— Почему?
— Потому что теперь вы знаете.
Она посмотрела на меня.
— Но для вас я всё равно Диди.
— Почему?
— Потому что вы меня так узнали.
Она хромала, когда уходила. Я смотрел на её пятку, а не на её лицо, потому что на лицо смотреть было нельзя.

Самолёт

Я сидел у окна.
Рядом со мной сидел мужчина в белой рубашке, который всю дорогу читал деловую газету.
Когда разнесли еду, он посмотрел на мой поднос.
— Вы не будете?
— Не могу.
— Почему?
— Пост.
— У вас похороны.
— Поэтому и пост.
Он отложил газету.
— Я из Израиля, но уже двадцать лет живу в Бомбее. Вы бы знали, как здесь тоскуют по дому.
— Тоскуют, — сказал я.
— Что?
— Скучают — это когда чего-то нет. Тоскуют — это когда есть, но не здесь.
Он посмотрел на меня.
— Вы раввин?
— Как вы догадались?
— По тому, как вы поправили меня. Так поправляют только раввины и матери.
— Матери не поправляют. Матери повторяют.
Он засмеялся.
— А ваша мать?
Я хотел сказать, что она умерла.
Сказал:
— Она умела повторять одно и то же так, чтобы я каждый раз слышал новое.
— Что повторяла?
— «Давид, поешь».
Я отвернулся к окну.
Через два часа стюардесса наклонилась ко мне.
— Извините. Вас встретят.
— Кто?
— Сказали: сестра.
— Хорошо.
— Ещё сказали: не задерживайтесь.

11 февраля 1994 года. Лод

В аэропорту меня встретила сестра.
Она была в чёрном пальто, хотя было не холодно. В руках держала бумажный стакан.
— Ты не поел, — сказала она.
— Здравствуй, Ривка.
— Я серьёзно. Ты не поел.
— Я постился.
— В самолёте?
— В самолёте тоже.
— Мама бы не одобрила.
— Мама бы сказала: «Главное, чтобы ты был».
— Нет, — сказала сестра. — Мама бы сказала: «Пусть он сначала поест, а потом уже будет».
Она отдала мне стакан. Кофе был сладкий, почти сироп.
— Ты испортила кофе, — сказал я.
— Я знаю. Так пьют в Марокко.
— Мы в Израиле.
— Поэтому я положила на одну ложку меньше.
Мы пошли к машине.
По дороге она рассказывала быстро, будто боялась остановиться.
— Её нашли соседка, мама не отвечала на звонки, соседка стучала, потом вызвала слесаря, слесарь открыл, мама сидела на кухне, в руках была чашка, чашка была пустая, чайник был ещё тёплый, но уже остывал, и на столе лежал хлеб, нарезанный ножом, а нож был на своём месте, и это важно, потому что мама ненавидела, когда нож лежит не на месте.
Она замолчала.
— А потом?
— А потом приехала «скорая». А потом я позвонила тебе. Точнее, в этот твой ашрам. Мне сказали, что у них нет телефона. Потом телефон нашёлся. Потом телеграмма.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не пожалела денег на телеграмму.
— Это была не я. Это была Белла, соседка. Она сказала: «Телеграмма дойдёт быстрее, чем твоя жалость».

Квартира

Мать жила в Ашкелоне, в трёхкомнатной квартире на четвёртом этаже без лифта.
В подъезде пахло мокрой известью и чьим-то супом.
На двери висела мезуза. Кривая. Отец прибил её двадцать лет назад и сказал, что если она держится, значит, дом ещё стоит.
Дом стоял.
В квартире было четыре человека.
Белла с пятого этажа — толстая, в белом халате, с руками, которые всегда что-то несли.
Шмуэль, брат, — в рубашке, без пиджака, с телефоном в руке, хотя телефон в его руке не мог ничего сделать.
Ривка — она уже накрывала на стол, потому что не умела не накрывать.
И раввин из синагоги на первом этаже — старик с белой бородой, который пришёл первым, потому что у него был ключ от синагоги, а синагога была частью дома.
— Давид, — сказал он. — Ты прилетел.
— Прилетел.
— Хорошо.
— Не хорошо.
— Я не сказал, что хорошо. Я сказал, что ты прилетел.
Он был прав.

Кидуш

В доме уже стоял кидуш.
Так бывает: человек умирает, а в доме уже стоит кидуш, потому что кто-то принёс бутылку, кто-то принёс печенье, кто-то принёс сельдь, а кто-то — просто соль.
На столе стояла бутылка водки. Рядом — рюмки. Не всем. Рюмки всегда не всем.
Шмуэль налил.
— Скажи кидуш, — сказал он.
— Сейчас?
— Сейчас.
— Шмуэль.
— Скажи кидуш, Давид. Ты раввин.
— Я знаю, что я раввин.
— Тогда скажи.
Я взял рюмку.
Сказал кидуш над вином.
Потом все выпили.
Потом Белла сказала:
— Твоя мать говорила, что ты стал большим человеком.
— Я не большой.
— Она говорила.
— Она всегда преувеличивала.
— Она всегда преувеличивала, — согласилась Белла. — Но в правильную сторону.
Я сел.
Сел на низкий стул, потому что в доме уже начали ставить низкие стулья. Ривка принесла их с балкона — они стояли там весь год, ждали.
— Ты не ешь, — сказала Белла.
— Не хочу.
— Надо.
— Не надо.
— Твоя мать бы сказала: «Надо».
— Моя мать бы сказала: «Пусть он сначала помолится».
— Твоя мать бы сказала: «Пусть он сначала помолится, а потом поест, потому что после молитвы он становится добрым».
— Она так говорила?
— Она так говорила.
Я не помнил этого. Я много чего не помнил.

Поминки и кухня

На поминки пришли человек тридцать.
Я не знал половину.
Была женщина из Марокко, которая знала мать ещё с Касабланки. Была женщина из России, которая знала мать двадцать лет и всё это время считала её «своей». Был Йосеф, сын Беллы, который служил в армии и пришёл в форме, потому что не успел переодеться. Был Ави, сосед снизу, который не соблюдал ничего, но приходил на все поминки, потому что «в доме должен быть мужчина».
Была женщина, которая принесла муфлету. Была женщина, которая принесла кубэ. Была женщина, которая принесла просто хлеб и извинилась, что не успела.
Шмуэль сказал:
— Хлеб — это тоже не мало.
Я сидел и слушал.
Мать знали разной.
Одна говорила, что она была «царская женщина».
Другая — что она была «упрямая».
Третья — что она «никогда не жаловалась».
Четвёртая — что она «жаловалась всегда, но так, чтобы никто не слышал».
Я думал о том, что мать, наверное, знали лучше, чем я. Это было неприятно, но честно.
На кухне ругались из-за кастрюли.
— Это кастрюля для мяса!
— В ней ничего не было!
— В ней был бульон!
— Бульон — это не мясо!
— Бульон — это мясо, которое устало!
Я вмешался.
— Дайте ей кастрюлю.
— Она не кошерная!
— Тогда дайте ту, которая кошерная.
— Все кошерные.
— Тогда не спорьте.
Они замолчали.
Потом одна сказала:
— Твоя мать так же говорила.
— Как?
— Коротко.

Хевра кадиша

Тело матери находилось в хевра кадиша.
Мне сказали, что омывание уже сделали.
Я спросил:
— Кто омывал?
— Женщины.
— Кто именно?
— Ты их не знаешь.
— Я хочу знать.
— Зачем?
— Потому что я был в Индии, пока мою мать омывали незнакомые женщины.
Мужчина из хевра кадиша посмотрел на меня.
— Все были незнакомы, пока не омыли.
— Это утешение?
— Нет. Это факт.
Он разрешил мне войти.
Я стоял у двери.
Мать лежала под белым.
Рядом горела свеча.
Он сказал:
— Не подходите.
— Почему?
— Не надо.
— Я раввин.
— Тем более.
Я стоял.
Я думал о том, что за все годы, что я учил людей умирать, я не выучил главного: как стоять у двери.

Похороны

Кладбище было на склоне.
Мы шли пешком, потому что машины не поднимались.
Солнце было мягкое, февральское. Земля была влажная.
Могилу выкопали заранее. Она была неглубокая, но достаточная.
Раввин сказал:
— Ты будешь говорить?
— Я буду говорить.
Он кивнул.
Я сказал кадиш.
Голос не дрожал. Это было хуже, чем если бы дрожал. Если бы дрожал, было бы видно, что мне больно. А так было видно, что я умею.
Шмуэль плакал.
Ривка плакала.
Белла не плакала. Она держала в руках платок и смотрела в землю.
Когда опускали, кто-то сказал:
— Царство её да будет с миром.
Все ответили:
— Амен.
Я подошёл к могиле первым.
Взял камень.
Положил.
Я хотел сказать что-то своё. Но на ум приходили только чужие слова.
Поэтому я сказал просто:
— Мама, я приехал.
И всё.

Шива

Шива длилась семь дней.
В доме сняли зеркала — Ривка настояла.
— Зачем? — спросил Шмуэль.
— Так делают.
— Зачем так делают?
— Чтобы не смотреть на себя.
— Я и так не смотрю.
— Вот и не будешь.
На полу сидели на низких стульях.
Утром приходили десять мужчин. Иногда девять. Один раз восемь.
Тогда Шмуэль выходил на балкон и кричал:
— Нужен десятый!
Снизу отвечали:
— Сейчас!
Через пятнадцать минут приходил Ави снизу, в тапках, с сигаретой в руке.
— Я не соблюдаю, — говорил он.
— Ты будешь десятым.
— Я не умею молиться.
— Ничего не надо уметь. Просто стой.
Он стоял.
Потом говорил:
— Что дальше?
— Амен.
— Амен.
Он стал приходить каждый день.
На третий день он уже знал, где стоит.

Мамина кухня

На четвёртый день я зашёл на кухню.
Там было пусто.
На плите стоял чайник.
Я взял его в руки.
Он был холодный, но в нём оставалась вода. Я вылил её в раковину.
Потом открыл шкаф.
Там стояли специи. Перец. Кумин. Куркума. Корица. Что-то в банке без подписи. Что-то в банке с подписью на иврите, но почерком, который я не сразу узнал. Это был почерк матери. Она писала по-ивритски некрасиво, но уверенно.
В банке была соль.
На полке лежала книга. Сидур. Он был старый, с потрёпанным корешком.
Я открыл его.
На форзаце было написано:
«Давиду. Чтобы он не забыл, как молиться, когда станет раввином».
Это было написано двадцать лет назад.
Я закрыл сидур.
Потом открыл снова.
На последней странице, в самом конце, карандашом, мелко:
«Господи, сделай так, чтобы он не был один».
Я стоял на кухне.
Холодильник шумел.
Соседка за стеной что-то роняла.
Я подумал: вот оно.
Вот единство.
Не в ашраме.
Не в дыхании человека из северного угла.
Не в колокольчике.
А здесь — в банке с солью, в сидуре, в карандашной строчке, написанной двадцать лет назад женщиной, которая не знала, что делает пророчество.

Новая волна

На шестой день шивы, вечером, в дверь постучали.
Это был Йосеф, сын Беллы.
Он был в форме. Лицо у него было серое.
— Что случилось? — спросил Шмуэль.
— В Хевроне.
— Что в Хевроне?
— Стреляли.
— Кто?
— Террорист. В Пещере.
Шмуэль включил радио.
Диктор говорил ровно, как говорят в Израиле, когда хотят, чтобы никто не запаниковал, но все уже паникуют.
Белла закрыла лицо руками.
Ривка вышла на балкон.
Йосеф сел на низкий стул, хотя ему нельзя было сидеть, потому что он не был в трауре.
Он сидел.
Я подошёл к окну.
Город был обычным. Машины ехали. Кто-то выносил мусор.
На следующей неделе был взрыв автобуса в Афуле. Потом в Хадере.
В новостях говорили «волна».
В доме говорили «опять».
Шмуэль сказал:
— Мы не успели похоронить маму, а уже опять.
Ривка ответила:
— Мама бы сказала: «Хороните, а потом уже спорьте».
— Мама бы не так сказала.
— А как?
— Мама бы сказала: «Я вас всех переживу».
Белла сказала:
— Она так и сказала. Однажды.
Мы замолчали.
Потом засмеялись.
Смеяться в шиву не положено.
Но мы смеялись.
Это был первый раз, когда дом снова стал домом.

Двенадцатый день

Шива закончилась.
Я вышел на улицу.
Ашкелон был серым. Море было серым. Люди шли по своим делам.
Я сел на скамейку.
Достал блокнот Давида Леви.
На последней странице появилась новая запись. Я не помню, чтобы делал её.
«Мать — это не место, куда возвращаются. Это способ, которым возвращаются».
Я посмотрел на море.
Потом достал колокольчик.
Он всё ещё не звенел. Но воздух вокруг него был тише.
Я подумал: может, так и надо.
Может, единство — это не то, что происходит с человеком.
Может, это то, что остаётся, когда человек перестаёт требовать.
Я сунул колокольчик в карман.
За спиной остановилась машина.
Из неё вышел Шмуэль.
— Ты чего здесь?
— Сижу.
— В шиву нельзя сидеть на улице.
— Шива закончилась.
— А, да.
Он сел рядом.
— Я хотел спросить, — сказал он.
— Спрашивай.
— Ты в Индии что-то нашёл?
Я думал.
— Нашёл.
— Что?
— Что я не один.
— Это все знают.
— Я знал по-другому.
— Как?
— Я знал, что я не один, но думал, что это моя заслуга.
Шмуэль посмотрел на море.
— А теперь?
— Теперь я знаю, что это не моя заслуга.
Он закурил.
— Мама бы сказала, что это правильный ответ.
— Она бы сказала, что правильный ответ — это поесть.
Шмуэль засмеялся.
— Да. Она бы так сказала.
Мы сидели.
Море было серым, но пахло солью.
И в этом запахе — в соли, в ветре, в запахе бетона и пыли — было то же самое, что на той бетонной площадке в Нью-Дели, когда мы стояли под крылом самолёта и ждали, пока мир решит, взорвётся он или нет.
Мир не взорвался.
Мир просто продолжал происходить.
И мама, которая всю жизнь просила «поешь», знала об этом больше, чем все учителя вместе взятые.

Дом

Вечером я пришёл домой.
Квартира была пустой, но не мёртвой.
На кухне стояла банка соли.
Я открыл её и поставил на стол.
Соль была крупная, морская.
Я взял щепотку.
Посыпал хлеб.
Съел.
Хлеб был обычный.
Соль была обычная.
Но я почувствовал вкус.
И в этом вкусе было всё: Касабланка, которую я не видел; море, которое всегда рядом; мать, которая говорила «поешь»; Индия, которая научила меня слушать; и сирена, которая ещё будет.
Я закрыл глаза.
Сказал:
— Слушай, Израиль.
И услышал.

Часть третья. Симфония

Конец февраля 1994 года. Ашкелон

Волна пришла не сразу.
Сначала были слухи. Потом — новости. Потом — список имён, который читали по радио так, будто диктор извинялся за то, что приходится его читать.
Я ехал в автобусе с работы — я уже снова работал, потому что после шивы жизнь требует, чтобы ты вернулся, даже если не хочешь. Автобус был переполнен. Люди стояли в проходе, держались за поручни и молчали.
На сиденье напротив сидел старик с авоськой. В авоське лежали три картофелины, пучок петрушки и бутылка кефира. Он смотрел в окно и шевелил губами.
Я подумал: молится.
Потом понял: считает.
— Что считаете? — спросил я.
Он посмотрел на меня.
— Кто следующий.
— Следующий кто?
— В списке. Каждый день читают список. Я слушаю и считаю: знакомых.
— Много?
— Пока три.
— Это много.
— Это ничего.
Он замолчал.
На остановке вошёл солдат. Ему было лет восемнадцать. Он сел у двери, поставил автомат между колен и сразу заснул.
Через минуту его голова упала на плечо женщины рядом. Женщина не отодвинулась. Она держала сумку на коленях и смотрела прямо перед собой.
Старик с авоськой сказал:
— Ему бы поспать.
— Он спит.
— Ему бы поспать дома.
— У него нет дома. Он в армии.
— У армии тоже бывают дома.
Я не ответил.
Автобус ехал.
За окном был обычный город. Люди покупали хлеб. Кто-то мыл машину. Мальчик на велосипеде объезжал лужу.
Ничего не взрывалось.
Но воздух был плотный, как перед дождём.

Рынок

В Ашкелоне есть рынок, который не закрывается никогда.
Он закрывается в субботу, но в субботу все рынки закрываются, и это не считается.
Я пришёл туда за солью.
Мать покупала соль именно здесь. У араба по имени Абу Юсуф, у которого была лавка в третьем ряду, между зеленщиком и мясником. Абу Юсуф знал мать тридцать лет. Он всегда говорил: «Твоя мать — женщина, которая знает, чего хочет».
Я подошёл к лавке.
Абу Юсуф сидел на табурете и чистил ногти.
— Давид, — сказал он.
— Абу Юсуф.
— Соболезную.
— Спасибо.
— Она была хорошая.
— Да.
— Она покупала соль у меня, потому что я не кладу в мешок воздух.
— Это правда.
— Все кладут воздух. Я не кладу.
Он достал мешок.
— Сколько?
— Один.
— Один мало.
— Мне один.
— Твоя мать брала два.
— Мне один.
Он положил на весы два.
— Абу Юсуф.
— Что?
— Я сказал один.
— Я слышал.
— Тогда почему два?
— Потому что второй — от меня. В память.
Я посмотрел на него.
— Это не по-мусульмански.
— Это по-соседски.
Он завязал мешок.
— Иди. У меня очередь.
Очереди не было.
Я пошёл.

Нищий

Он сидел у выхода с рынка, там, где начиналась улица, которая вела к синагоге.
Его звали Реувен.
Я узнал имя позже. Сначала я увидел только табурет, перевёрнутый деревянный ящик, жестянку из-под гуталина и человека, который на этом ящике сидел.
Он был худой. Не просто худой — просвечивающий. Казалось, если посмотреть на него против солнца, можно увидеть, что за ним стоит стена.
Он был в длинном чёрном пальто, которое было ему велико на два размера. Пальто было застёгнуто не на те пуговицы. Одна пола была длиннее другой. На голове — штраймл, старая меховая шапка, которая топорщилась так, будто внутри жил кто-то ещё.
Борода у него была рыжая, с проседью, и в ней застряли крошки. Он жевал.
Я подошёл.
Он посмотрел на меня.
Глаза у него были светлые, почти прозрачные, и в них было что-то такое, от чего мне захотелось отступить.
— Добрый день, — сказал я.
Он продолжал жевать.
— Вы Реувен?
Он проглотил.
— Кто сказал?
— Никто. Я спросил.
— Зачем?
— Чтобы знать, как вас зовут.
— А зачем тебе знать, как меня зовут?
— Чтобы обращаться правильно.
Он посмотрел на жестянку.
— Правильно — это когда монета.
Я достал монету.
Он посмотрел на неё.
— Это мало.
— У меня больше нет.
— Тогда зачем подошёл?
— Я не знаю.
Он взял монету.
— Хорошо. Теперь ты знаешь, как меня зовут.
— Реувен.
— Нет.
— Как?
— А как ты меня назвал?
— Реувеном.
— Значит, так и зовут.
Он положил монету в жестянку.
— А тебя как?
— Давид.
— Давид.
Он повторил это так, будто пробовал слово на вкус.
— Давид. Царь. Пастух. Мальчик с камнем.
— Да.
— А где твой камень?
— У меня нет камня.
— Тогда чем ты будешь убивать Голиафа?
— Я не собираюсь никого убивать.
— Все так говорят. Пока не встречают Голиафа.
Он снова начал жевать.
Я стоял.
— Вы голодны?
— Нет.
— А что вы едите?
— Что дают.
— А если не дают?
— Тогда жую.
— Что?
— То, что есть.
Я не понял.
Он посмотрел на меня.
— Хочешь сесть?
— На что?
— На землю. Земля есть у всех.
Я сел.

Разговор

Мы сидели у выхода с рынка.
Мимо шли люди. Кто-то смотрел на нас. Кто-то не смотрел. Женщина с сумкой на колёсиках остановилась, посмотрела на Реувена и сказала:
— Реувен, ты опять сидишь?
— Сижу.
— Тебе не стыдно?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не делаю ничего плохого.
— Ты попрошайничаешь.
— Я принимаю.
— Это одно и то же.
— Нет. Попрошайка просит. Я принимаю. Это разные вещи.
Женщина ушла.
Реувен сказал:
— Она хорошая. Она даёт по пятницам.
— А сегодня не пятница?
— Сегодня вторник.
— А во вторник?
— Во вторник она не даёт. Во вторник она напоминает мне, что я должен работать.
— А вы должны?
— Все должны.
— А вы?
— Я тоже.
— Что вы делаете?
— Сижу.
— Это не работа.
— Это тоже работа. Просто никто не платит.
Я посмотрел на него.
— Чему вы учите?
Он перестал жевать.
— С чего ты взял, что я учу?
— Потому что вы сидите на рынке и говорите странные вещи.
— Странные вещи говорят все.
— Не все сидят на рынке.
Он задумался.
— Хорошо. Я учу.
— Чему?
— Тому, что нельзя выучить.
— Это как?
— А как ты выучил, что ты — это ты?
— Я не учил.
— Вот. И я не учу. Я просто рядом, когда человек вспоминает.
Я молчал.
Мимо прошёл мальчик с тележкой. Тележка скрипела. Мальчик насвистывал.
Реувен сказал:
— Слышишь?
— Скрип.
— Нет. Мальчик.
— Слышу.
— Он свистит.
— Да.
— Ты слышишь, как он свистит?
— Слышу.
— А он слышит, как ты слушаешь?
Я посмотрел на него.
— Что?
— Он свистит, потому что ему хорошо. Ты слушаешь, потому что тебе интересно. Между вами — свист. Это тоже единство.
— Это просто свист.
— Просто свист — это тоже единство.
Он снова начал жевать.

Симфония

Он жевал долго.
Я ждал.
Потом он сказал:
— Знаешь, что такое симфония?
— Музыка.
— Нет. Симфония — это когда много голосов, и никто не главный.
— В симфонии есть дирижёр.
— Дирижёр есть. Но он не звучит.
— Он управляет.
— Он не управляет. Он слушает. Он стоит и слушает, чтобы все услышали друг друга.
Я подумал.
— Это красиво.
— Это правда.
— А если кто-то фальшивит?
— Тогда симфония не получается.
— И что делать?
— Слушать громче.
— Это не помогает.
— Помогает.
Он посмотрел на меня.
— Ты думаешь, что единство — это когда все согласны?
— Нет.
— А что?
— Когда все рядом.
— Правильно. Но не до конца.
— А что до конца?
— Когда все рядом и никто не хочет уйти.
Я молчал.
Он сказал:
— Ты был в Индии.
— Был.
— Что там видел?
— Людей.
— Каких?
— Разных.
— И что?
— Они рядом.
— И что?
— И никто не хотел уходить.
— А ты?
— Я хотел.
— Почему?
— Потому что мать умерла.
Он кивнул.
— Мать — это первый голос.
— Что?
— В симфонии. Первый голос. Ты его слышал, когда был маленьким. Потом он замолчал. Но ты его помнишь.
— Помню.
— Вот. Пока помнишь — он звучит.
Я почувствовал, что у меня горло сжалось.
Он сказал:
— Не плачь.
— Я не плачу.
— Плачь. Это тоже голос.
Я не заплакал.
Он сказал:
— Хочешь, я расскажу тебе Тору?
— Хочу.
— Тогда слушай.

Тора Реувена

— Сказано: «Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад».
— Я знаю.
— Ты знаешь слова. Ты не знаешь, что они значат.
— Объясните.
— «Шма» — слушай. Не «понимай». Не «соглашайся». Слушай.
— Я слушаю.
— «Исраэль» — это не народ. Это тот, кто прямо смотрит.
— Прямо смотрит на что?
— На то, что есть.
— А что есть?
— Всё.
— Это слишком много.
— Это не много. Это просто всё.
Он помолчал.
— «Адонай» — это не имя. Это место. Место, где ты стоишь, когда слушаешь.
— А «Элохейну»?
— Наш Бог. Не мой. Наш. Потому что, пока ты один, у тебя нет Бога. У тебя есть идея.
— А «Эхад»?
— Один.
— Один — это что?
— Один — это не число.
— А что?
— Один — это когда нет второго.
— А если есть второй?
— Тогда есть два. А два — это уже не один.
— Я не понимаю.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что, пока ты понимаешь, ты не слушаешь.
Я замолчал.
Он сказал:
— Хочешь ещё?
— Хочу.
— Сказано: «Возлюби ближнего, как самого себя».
— Это я знаю.
— Ты знаешь слова. Ты не знаешь, что они значат.
— Объясните.
— «Как самого себя» — это не «так же сильно». Это «потому что он — это ты».
— Я не он.
— Ты он.
— Это не так.
— Это так. Ты просто не видишь.
— Почему?
— Потому что ты смотришь глазами.
— А чем надо смотреть?
— Тем, что за глазами.
Он посмотрел на меня.
— Ты когда-нибудь стоял в синагоге и чувствовал, что все молятся, а ты нет?
— Да.
— И что ты делал?
— Молился громче.
— Помогало?
— Нет.
— А что помогало?
— Ничего.
— Правильно. Потому что ты молился, чтобы быть как все. А надо было молиться, чтобы все были как ты.
— Это эгоизм.
— Нет. Это единство. Когда ты молишься, чтобы все были как ты, ты молишься, чтобы никто не был один. Потому что ты тоже не хочешь быть один.
Я молчал.
Он сказал:
— Ты думаешь, что единство — это когда все вместе.
— А это не так?
— Это так. Но не только. Единство — это ещё когда ты один и не один.
— Как это?
— Как суббота. Она одна. Но она — весь мир.
Он достал из кармана кусок хлеба.
— Хочешь?
— Нет.
— Бери.
Я взял.
Хлеб был чёрствый.
Он сказал:
— Ешь.
Я съел.
Он сказал:
— Теперь ты понимаешь?
— Что?
— Что хлеб — это тоже Тора.
— Как?
— Он был зерном. Зерно было землёй. Земля была дождём. Дождь был небом. Небо было всем. Ты съел всё.
— Это слишком.
— Это просто.
Он встал.
— Мне пора.
— Куда?
— Туда, где меня ждут.
— Кто вас ждёт?
— Никто. Но я всё равно иду.
Он пошёл.
Я смотрел, как он идёт. Он шёл медленно, но не останавливался. Пальто было ему велико. Штраймл топорщился.
У поворота он обернулся.
— Давид!
— Да?
— Твой колокольчик.
Я достал его.
— Он не звенит.
— Он и не должен.
— А что он должен?
— Он должен быть.
Я посмотрел на колокольчик.
Когда я поднял голову, Реувена не было.

Синагога

Вечером я пошёл в синагогу.
Это была маленькая синагога на первом этаже дома, где жила мать. Там было двадцать мест. Иногда приходило тридцать.
Раввин был тот самый старик, который пришёл первым.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Пришёл.
— Хорошо.
— Я хочу сказать кадиш.
— За мать?
— За всех.
Он посмотрел на меня.
— За всех — это не кадиш. Это молитва.
— Тогда молитва.
Он кивнул.
— Становись.
Я стал.
Мы молились.
Пришли десять человек. Потом одиннадцать. Потом двенадцать.
Среди них был Ави, сосед снизу, который не соблюдал.
Он стоял у двери и не входил.
— Ави, — сказал я.
— Я не умею.
— Ничего не надо уметь. Просто стой.
Он стоял.
Мы молились.
Я говорил слова, которые знал с детства. Они были знакомые, как старые туфли. Но в этот раз они были другие.
Я не знаю, почему.
Может, потому что я уже не просил.
Может, потому что я уже не объяснял.
Может, потому что я просто стоял.
После молитвы раввин сказал:
— Ты сегодня молился не как раввин.
— А как?
— Как человек.
— Это плохо?
— Это хорошо.
Он помолчал.
— Раввин, который молится как раввин, молится для людей. Раввин, который молится как человек, молится с людьми.
Я посмотрел на него.
— Это ваши слова?
— Нет.
— А чьи?
— Одного нищего.
— Реувена?
Он посмотрел на меня.
— Ты его знаешь?
— Встретил сегодня.
— И что он сказал?
— Много.
— А что ты запомнил?
— Что симфония — это когда много голосов и никто не главный.
Раввин засмеялся.
— Он это говорит каждому.
— Каждому?
— Каждому, кто слушает.
— А кто не слушает?
— Тот не слышит.

Сын

Дома меня ждал сын.
Ему было семь.
Он сидел на полу в белой футболке и рисовал.
— Папа, — сказал он.
— Что?
— Я нарисовал симфонию.
— Симфонию?
— Да. Смотри.
На листе были кружки. Много кружков. Разного цвета. Они были соединены линиями.
— Что это?
— Это люди.
— А линии?
— Это они слушают друг друга.
— Как ты это нарисовал?
— Я не рисовал. Я услышал.
— Что ты услышал?
— Как они слушают.
Я сел рядом.
— А где ты?
— Вот.
Он показал на маленький зелёный кружок в углу.
— А где я?
— Вот.
Он показал на синий кружок рядом с зелёным.
— А почему мы рядом?
— Потому что мы рядом.
— А где мама?
— Вот.
Он показал на красный кружок.
— А где бабушка?
Он помолчал.
— Бабушка вот.
Он показал на жёлтый кружок, который был соединён со всеми.
— Почему со всеми?
— Потому что она всех слушает.
Я посмотрел на рисунок.
Потом посмотрел на сына.
— Ты откуда это знаешь?
— Я не знаю. Я просто слышу.
Он вернулся к рисованию.
Я сидел рядом.
За окном была сирена.
Мы не пошли в убежище.
Не потому, что были смелые. Потому что сирена была далеко.
Сын поднял голову.
— Папа, это далеко?
— Далеко.
— Хорошо.
Он продолжил рисовать.
Я подумал: вот оно.
Вот единство.
Не в том, чтобы не бояться.
А в том, чтобы, когда страшно, всё равно слышать, как кто-то рядом рисует симфонию.

Ночь

Ночью я не мог спать.
Я вышел на балкон.
Город был тёмный. Где-то горел фонарь. Где-то лаяла собака.
Я достал блокнот Давида Леви.
На последней странице появилась новая запись.
Я не помню, чтобы делал её.
«Симфония не требует, чтобы ты был громким. Она требует, чтобы ты был».
Я закрыл блокнот.
Достал колокольчик.
Он не звенел.
Но в тишине я услышал, как где-то далеко — или близко — кто-то жевал хлеб.
И это было частью симфонии.

Часть четвёртая. Вакуум

Утро. Рынок

Утром я пришёл на рынок.
Ящик стоял на месте.
Жестянки не было.
Табурета не было.
Реувена не было.
Я стоял и смотрел на ящик. На нём остался след — круглое тёмное пятно от жестянки, как от стакана на подоконнике.
Я подождал.
Потом сел на ящик.
Мимо шли люди. Женщина с сумкой на колёсиках — та самая, что говорила «Реувен, тебе не стыдно?» — остановилась.
— Ты чего сидишь?
— Жду.
— Кого?
— Реувена.
Она посмотрела на меня.
— Его нет.
— Я вижу.
— Его вчера не было. И позавчера не было. Я думала, он заболел.
— А сегодня?
— Сегодня я думала, что он умер.
Она сказала это просто, без жалости, как говорят о погоде.
— Вы знаете, где он живёт?
— Никто не знает.
— Совсем никто?
— Он приходил. Сидел. Уходил. Куда — не говорил.
— А вы спрашивали?
— Спрашивала.
— И что он ответил?
— Сказал: «Там, где меня нет».
Она пошла дальше.
Я остался сидеть.

День первый

Я не пошёл на работу.
Я ходил по рынку и спрашивал.
Абу Юсуф сказал:
— Реувен? Он был не нищий.
— А кто?
— Человек, который проверял.
— Что проверял?
— Даёт ли Бог.
— И что?
— Бог давал. Каждый день. Кто-то приносил хлеб. Кто-то — монету. Кто-то — просто садился рядом.
— А если бы не дал?
— Он бы сидел.
— И всё?
— И всё.
Зеленщик Мордехай сказал:
— Сумасшедший.
— Почему?
— Он говорил с помидорами.
— Что говорил?
— Я не слушал. Я думал, он сумасшедший.
— А теперь?
— А теперь я думаю, что помидоры его слушали.
Мясник сказал:
— Он никогда не брал мясо.
— Почему?
— Говорил: «Мясо — это крик».
— Что это значит?
— Я не понял. Я спросил. Он сказал: «Ты поймёшь, когда перестанешь резать».
— И вы перестали?
— Нет. У меня семья.
Мальчик с тележкой сказал:
— Он давал мне конфеты.
— Откуда у него были конфеты?
— Из кармана.
— А карман?
— Пустой.
— Как пустой?
— Он засовывал руку, и там ничего не было. А потом доставал конфету.
— Это фокус?
— Нет. Это Реувен.
Я спросил у десяти человек.
Десять ответов были разные.
И все были правдой.

День второй

Я не пошёл на рынок.
Я сидел дома.
Сын рисовал.
— Папа, — сказал он.
— Что?
— Ты молчишь.
— Я думаю.
— О чём?
— О человеке.
— О каком?
— О нищем.
— Он добрый?
— Да.
— А где он?
— Я не знаю.
Сын подумал.
— Может, он в рисунке.
— Что?
— Если он добрый, он в рисунке. Все добрые в рисунке.
Я посмотрел на его лист.
Там были кружки.
— А где он?
Сын показал на пустое место между кружками.
— Вот.
— Там ничего нет.
— Там воздух.
— И это он?
— Да. Он везде, где не нарисовано.
Я хотел сказать, что это красиво.
Но не сказал.
Потому что это было не красиво. Это было точно.

День третий

Я пошёл в синагогу.
Раввин сидел и читал.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Пришёл.
— Молиться?
— Не знаю.
— Тогда садись.
Я сел.
Я открыл сидур.
Буквы были знакомые.
Я начал читать.
И остановился.
Слова были на месте. Но они были пустые, как комнаты, из которых вынесли мебель. Я произносил их, и они падали на пол.
Я попробовал ещё раз.
То же самое.
Я закрыл сидур.
— Не идёт? — спросил раввин.
— Не идёт.
— Почему?
— Не знаю.
Он отложил книгу.
— Ты потерял кого-то.
— Нищего.
— Не нищего. Ты потерял того, кто умел слушать.
— Да.
— Это называется вакуум.
— Это физика.
— Это душа. В физике вакуум пустой. В душе вакуум — это когда место есть, а того, кто должен быть на нём, нет.
— И что делать?
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Сидеть в вакууме.
— И это поможет?
— Нет. Но вакуум не терпит, когда его заполняют.
— А что он терпит?
— Он терпит, когда его выдерживают.
Я не понял.
Он сказал:
— Ты знаешь, что такое цимцум?
— Сжатие.
— Да. Бог сжал себя, чтобы мир мог быть. Он ушёл, чтобы было место.
— И что?
— И то. Иногда человек должен уйти, чтобы на его месте что-то выросло.
— Что?
— Ты.
Я посмотрел на него.
— Я не хочу быть на его месте.
— Никто не хочет. Но место есть.

День четвёртый

Я пошёл к морю.
Море было серое.
Я сел на песок.
Достал блокнот Давида Леви.
Я не писал в нём с похорон. Страницы были пустые.
Я достал ручку.
Написал:
«Реувен, где вы?»
Потом посмотрел на это.
Потом зачеркнул.
Потом написал:
«Реувен, где я?»
Потом зачеркнул и это.
Потом закрыл блокнот.
Я сидел долго.
Море шумело.
Я думал о том, что за все годы, что я учил людей слушать, я не научился главному: как быть, когда слушать некого.

Соль

Вечером я вернулся домой.
Я достал мешок соли, который купил у Абу Юсуфа.
Я хотел посыпать хлеб.
И почувствовал, что в мешке что-то есть.
Я развязал его.
В соли лежала записка.
Бумага была тонкая, как телеграфная.
Почерк был детский, ровный, почти некрасивый:
«Рехов Дов, 4. Двор. Спроси Симху.
Она даст тебе то, что ты не просил».
Я перечитал.
Потом перевернул бумагу.
С другой стороны было написано одно слово:
«Слушай».
Я посмотрел на соль.
Потом на записку.
Потом на сына.
— Папа, — сказал он.
— Что?
— Ты нашёл?
— Нашёл.
— Что?
— Адрес.

Рехов Дов, 4

Улица Дов была в старом квартале, там, где дома ещё помнили, что такое камень.
Я нашёл дом.
Это был не дом. Это был двор. Ворота были открыты. Внутри стояло дерево — инжир. Под деревом — стол. На столе — кастрюля.
Пахло борщом.
Я вошёл.
Навстречу вышла женщина.
Ей было лет семьдесят. Лицо у неё было как выжатый лимон — всё в морщинах, но без злости. Руки были в муке.
— Ты кто? — спросила она.
— Давид.
— Давид. Красивое имя. Царь.
— Все так говорят.
— Потому что это правда.
Она вытерла руки о фартук.
— Ты к кому?
— К Симхе.
— Это я.
— Мне дали ваш адрес.
— Кто?
— Реувен.
Она замолчала.
Потом посмотрела на меня.
— Он умер?
— Я не знаю.
— Тогда зачем пришёл?
— Он сказал, что вы дадите мне то, что я не просил.
Она долго смотрела на меня.
Потом сказала:
— Садись.
Я сел.

Двор

Двор был полон людей.
Я не сразу понял, что в нём происходит. Это было похоже на кухню, на синагогу и на базар одновременно.
У дальней стены сидел старик с длинной бородой и громко молился. Он молился так, будто спорил с Богом, и, судя по всему, побеждал.
Рядом с ним стояла женщина в платке и резала лук. Она плакала и ругалась.
— Йехуда! — крикнула она. — Перестань молиться, ты мне мешаешь!
— Молитва не мешает! — ответил старик.
— Мешает! Я не слышу, как режу!
— Ты режешь руками, а не ушами!
— А ты молишься ртом, а не сердцем!
Старик замолчал.
Потом сказал:
— Это было обидно.
Женщина сказала:
— Зато правда.
Слева от стола сидел мужчина лет пятидесяти в инвалидной коляске. У него не было одной ноги. Он читал газету и вслух комментировал.
— Вот, — говорил он. — Опять.
— Что опять? — спросил я.
Он посмотрел на меня.
— Ты кто?
— Давид.
— Менахем. Опять правительство.
— Что правительство?
— Всё.
Он показал на газету.
— Здесь написано, что мы должны быть сильными. А я не хочу быть сильным. Я хочу, чтобы меня не будили ночью.
— Сирена?
— Сирена. Я встаю, надеваю протез. Пока надеваю — уже отбой.
— И что?
— И то. Я не успеваю испугаться.
Он засмеялся.
— Это шутка?
— Нет. Это жизнь.
У стены сидела женщина в белом халате и разговаривала с пустым стулом.
— Шуламит, — сказала Симха, проходя мимо. — Ты поела?
— Не хочу, — сказала Шуламит.
— Надо.
— Муж сказал, что не надо.
— Муж?
— Вот он.
Она показала на пустой стул.
Симха посмотрела на стул.
— Хороший человек.
— Да.
— Он бы хотел, чтобы ты поела.
— Думаешь?
— Знаю.
Шуламит взяла ложку.
В углу сидел молодой араб. Он чистил картошку. Нож у него был маленький и тупой. Он чистил медленно, аккуратно, будто боялся поранить картошку.
— Это Ахмад, — сказала Симха. — Он приходит по вторникам и четвергам. Он не любит, когда его спрашивают, откуда он.
— А вы спрашиваете?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он моет посуду.
Я посмотрел на Ахмада.
Он посмотрел на меня.
Кивнул.
Я кивнул.
Больше мы не разговаривали.

Борщ

В полдень Симха поставила на стол кастрюлю.
— Все за стол, — сказала она.
— Я не хочу, — сказал Йехуда.
— Ты хочешь.
— Я молюсь.
— Помолишься после.
— До или после — это не одно и то же.
— Йехуда.
— Что?
— Садись.
Он сел.
Менахем подъехал на коляске. Шуламит привела мужа — то есть пустой стул, который она придвинула к столу. Ахмад принёс тарелки.
Я сел.
Симха налила борщ.
Все ели.
Молча.
Потом Йехуда сказал:
— Соли мало.
— Соли достаточно, — сказала Симха.
— Мало.
— Ты всегда говоришь, что мало.
— Потому что всегда мало.
— Тогда посоли.
Он посолил.
Потом сказал:
— Теперь много.
— Йехуда.
— Что?
— Ешь.
Он съел.
Потом сказал:
— Нормально.
— Спасибо, — сказала Симха.
— За что?
— За «нормально».
Менахем сказал:
— В газете пишут, что будет ещё.
— Что ещё? — спросил я.
— Война.
— Опять?
— Всегда.
Шуламит сказала:
— Мой муж говорил, что война — это когда люди забывают, что они люди.
— А что делать? — спросил Менахем.
— Не забывать.
— И всё?
— И всё.
Йехуда сказал:
— Это не политика. Это Тора.
— Тора — это тоже политика, — сказал Менахем.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Симха сказала:
— Хватит.
Они замолчали.
Потом Йехуда сказал:
— Он прав.
— Кто?
— Менахем.
— Почему?
— Потому что я не хочу с ним соглашаться, а он говорит правду. Это Тора.
Менахем засмеялся.
— Ты сумасшедший.
— Да, — сказал Йехуда. — Но я сумасшедший, который ест.
И вдруг Йехуда заплакал.
Не от горя.
Он смеялся и плакал одновременно, и слёзы текли по бороде, и он вытирал их рукавом, и рукав был уже мокрый.
— Что с тобой? — спросила Симха.
— Ничего, — сказал он. — Просто я вспомнил, как мой отец говорил: «Йехуда, ты ешь, как будто тебя сейчас заберут».
— И что?
— И то. Я до сих пор так ем.
Он вытер лицо.
— Извините.
— Не извиняйся, — сказала Симха.
— Я не извиняюсь. Я благодарю.

История Реувена

После обеда я остался.
Симха мыла посуду.
— Вы знали Реувена? — спросил я.
— Знала.
— Кто он был?
Она не перестала мыть.
— Он был рав.
— Рав?
— Не тот, который в синагоге. Тот, который в книгах.
— Учёный?
— Да. Он знал Талмуд так, как я знаю свою кастрюлю. Каждую царапину.
— Что случилось?
Она вымыла тарелку. Поставила её на сушилку.
— У него была жена. Хана. И трое детей. Шломо, Ривка и маленький Ицхак. Ему было четыре.
— Что случилось?
— Автобус.
— Террорист?
— Нет. Авария. Водитель уснул. Автобус перевернулся. Они ехали в Иерусалим, на свадьбу.
Она взяла следующую тарелку.
— Он был в синагоге, когда ему сказали. Он вышел. Он не кричал. Он не плакал. Он пошёл домой. Сел на пол. И сидел три дня.
— А потом?
— А потом встал. Отдал книги. Закрыл квартиру. И ушёл.
— Куда?
— Никто не знал. Он появился на рынке. Сел на ящик. И стал нищим.
— Почему?
— Я спросила его один раз.
— И что он ответил?
— Он сказал: «Я больше не могу учить. Я могу только сидеть рядом».
— И всё?
— И всё.
Я молчал.
Она вымыла последнюю тарелку.
— Он приходил сюда каждый вечер.
— Что делал?
— Ел. Молчал. Иногда говорил одну фразу. Потом уходил.
— Какую фразу?
— Разную. Один раз он сказал Шуламит: «Твой муж не на стуле. Он в тебе». Она после этого перестала плакать.
— А другой раз?
— Другой раз он сказал Менахему: «Ты не калека. Ты человек, который ходит иначе». Менахем после этого перестал жалеть себя.
— А Йехуде?
— Йехуде он сказал: «Ты молишься громко, потому что боишься, что тебя не услышат. Но тебя слышат». Йехуда после этого стал молиться тише.
— А Ахмаду?
Она помолчала.
— Ахмаду он сказал: «Ты не враг. Ты сосед».
— И что Ахмад?
— Ахмад остался.

Комната

— Где он жил? — спросил я.
Симха показала на дверь за кухней.
— Там.
— Можно?
— Иди.
Я открыл дверь.
Комната была маленькая. Оконце было узкое. Кровать была узкая. На кровати лежало одеяло, сложенное в четыре раза.
На столе ничего не было.
На стене висела полка. На полке стояла одна книга.
Я подошёл.
Это был сидур.
Я открыл его.
На форзаце было написано:
«Реувену, чтобы он помнил, как молиться, когда станет равом».
Почерк был женский.
Я закрыл сидур.
Потом открыл на последней странице.
Там, карандашом, мелко:
«Господи, сделай так, чтобы он не был один».
Я стоял.
Комната пахла солью.
Я вышел.
Симха стояла у двери.
— Он ушёл? — спросил я.
— Ушёл.
— Когда?
— Четыре дня назад.
— Куда?
— Не знаю.
— Он сказал что-нибудь?
— Сказал: «Симха, я больше не нужен».
— А вы?
— Я сказала: «Ты всегда нужен».
— А он?
— Он сказал: «Нужен — это не то же самое, что необходим».
— И ушёл?
— И ушёл.

Вакуум

Я вернулся домой.
Сын спал.
Ривка сидела на кухне.
— Ты где был? — спросила она.
— Искал одного человека.
— Нашёл?
— Нет.
— А что нашёл?
— Двор.
— Какой двор?
— Там люди. Они едят вместе. Они ругаются. Они вместе.
Ривка посмотрела на меня.
— Ты странный.
— Да.
— Ты всегда был странный. Мама говорила, что ты странный.
— Она говорила?
— Она говорила: «Он странный, но он мой».
Я сел.
— Ривка.
— Что?
— Я не могу молиться.
— Почему?
— Слова пустые.
Она помолчала.
— Мама тоже не могла.
— Когда?
— Когда папа умер. Она не молилась год.
— А потом?
— Потом начала. Я спросила: «Почему?» Она сказала: «Потому что я перестала просить и начала слушать».
Я посмотрел на неё.
— Она так сказала?
— Она так сказала.

Ночь

Ночью я не спал.
Я вышел на балкон.
Достал колокольчик.
Он не звенел.
Я держал его в руке.
Потом подумал: а что, если он не должен звенеть?
Что, если он должен быть?
Я повесил его на гвоздь у двери.
Гвоздь был старый. Его вбил отец, чтобы вешать ключи. Ключей не было.
Колокольчик висел.
Я смотрел на него.
Потом пошёл спать.

Утро

Утром я пошёл на рынок.
Я взял ящик.
Поставил его у выхода.
Сел.
Мимо шли люди.
Женщина с сумкой на колёсиках остановилась.
— Ты чего сидишь?
— Сижу.
— А Реувен?
— Ушёл.
— Куда?
— Не знаю.
Она посмотрела на меня.
Потом достала монету.
— На.
Я взял.
Она пошла дальше.
Потом подошёл мальчик с тележкой.
— Дядя, — сказал он.
— Что?
— У тебя есть конфета?
Я засунул руку в карман.
Карман был пустой.
Я вынул руку.
В руке была конфета.
Я не знаю, откуда она взялась.
Я отдал её мальчику.
Он взял.
— Спасибо.
— Не за что.
Он пошёл.
Я остался сидеть.

Вечер

Вечером я пришёл во двор.
Симха мыла посуду.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Пришёл.
— Зачем?
— Не знаю.
— Тогда садись.
Я сел.
Йехуда молился.
Менахем читал газету.
Шуламит разговаривала с мужем.
Ахмад чистил картошку.
Симха налила борщ.
Я ел.
Потом сказал:
— Я не знаю, зачем я здесь.
Симха сказала:
— Никто не знает.
— И что?
— И ничего. Ешь.
Я ел.
Борщ был горячий.
Потом Йехуда сказал:
— Соли мало.
— Достаточно, — сказала Симха.
— Мало.
— Посоли.
Он посолил.
Потом сказал:
— Теперь много.
— Ешь.
Он съел.
Потом сказал:
— Нормально.
Симха сказала:
— Спасибо.
Я сидел.
И впервые за четыре дня я почувствовал, что слова не падают на пол.
Они просто были.
Как борщ.
Как соль.
Как колокольчик, который не звенит.

Сирена

В десять вечера завыла сирена.
Все встали.
— В убежище, — сказала Симха.
— Я не пойду, — сказал Менахем.
— Пойдёшь.
— Я не успею надеть протез.
— Мы тебя повезём.
Йехуда взял Шуламит за руку. Она держала стул.
— Муж, — сказала она.
— Он с нами, — сказал Йехуда.
Ахмад подошёл к Менахему.
— Я помогу.
— Ты араб.
— Я сосед.
Менахем посмотрел на него.
Потом кивнул.
Мы спустились в убежище.
Убежище было в подвале. Там было холодно. Там горела одна лампа.
Мы сидели.
Сирена выла.
Потом был взрыв.
Далеко.
Потом ещё один.
Ближе.
Шуламит сказала:
— Муж, я боюсь.
Стул стоял рядом.
Йехуда сказал:
— Я тоже боюсь.
Менахем сказал:
— Все боятся.
Ахмад сказал:
— У нас тоже сирены.
— У вас? — спросил я.
— В Газе. Когда израильская армия.
Все замолчали.
Потом Йехуда сказал:
— Это не одно и то же.
Ахмад сказал:
— Это сирена.
Йехуда хотел ответить.
Симха сказала:
— Йехуда.
Он замолчал.
Потом сказал:
— Ладно.
Сирена выла.
Потом стихла.
Потом был отбой.
Мы сидели.
Потом Менахем сказал:
— Вот.
— Что? — спросил я.
— Вот она. Симфония.
— Что?
— Мы сидим. Мы не согласны. Мы не любим друг друга. Но мы вместе.
— Это не симфония.
— Это она.
Я посмотрел на него.
— Реувен говорил, что симфония — это когда много голосов и никто не главный.
— И что?
— А кто здесь дирижёр?
Менахем показал на Симху.
Симха мыла руки.
— Она не дирижёр.
— Она слушает.
Я посмотрел на Симху.
Она вытирала руки о фартук.
Она не смотрела на нас.
Но она слышала всех.

Колокольчик

Утром я вернулся домой.
Колокольчик висел на гвозде.
Я взял его.
Потом отнёс во двор.
Повесил у ворот.
Симха вышла.
— Что это?
— Колокольчик.
— Он звенит?
— Нет.
— Тогда зачем?
— Пусть висит.
Она посмотрела на него.
— Хорошо.
Я пошёл.
У поворота я обернулся.
Колокольчик висел.
Мимо шла женщина с сумкой на колёсиках.
Она остановилась.
Посмотрела на колокольчик.
Потом пошла дальше.
Потом остановилась ещё одна женщина.
Потом мальчик с тележкой.
Они смотрели на колокольчик.
И никто не спрашивал, почему он не звенит.
Потому что он висел.

Часть пятая. Фуга

Пятница. Двор

В пятницу во дворе пахло иначе.
Симха начинала с утра. Она мыла пол, хотя пол и так был чистый. Она чистила курицу, хотя курица уже была чищеная. Она ставила тесто, хотя хлеб уже был куплен.
— Зачем? — спросил я.
— Потому что суббота.
— Но хлеб есть.
— Хлеб есть. А суббота ещё не наступила.
Она раскатывала тесто.
— Ты придёшь?
— Куда?
— Сюда. На трапезу.
— Я не знаю, где буду.
— Значит, придёшь.
Я не стал спорить.
Йехуда мыл окна. Он делал это плохо: тряпка оставляла разводы, и он тёр одно и то же место по пять минут.
— Йехуда, — сказала Симха.
— Что?
— Ты уже вымыл.
— Там пятно.
— Это отражение.
— Отражение чего?
— Тебя.
Он посмотрел в окно.
— А. Тогда ладно.
Менахем чинил стул. У стула была сломана ножка. Он прибивал её гвоздём, но гвоздь гнулся.
— Менахем.
— Что?
— Возьми другой гвоздь.
— Этот хороший.
— Он гнётся.
— Потому что я бью не туда.
— Тогда бей туда.
— Я не вижу, куда.
Он бил молотком по пальцу.
— Ой.
— Менахем.
— Что?
— Дай мне.
Симха взяла молоток. Прибила ножку. Три удара.
— Вот.
Менахем посмотрел на стул.
— Ты умеешь.
— Я пятьдесят лет замужем.
— И что?
— Муж не умел. Я научилась.
Шуламит накрывала на стол. Она ставила тарелки, включая тарелку для мужа. Стул стоял на месте. Она наливала в его стакан воду.
И в этот раз не налила.
Она поставила стакан пустым.
Посмотрела на него.
Потом сказала:
— Он не хочет пить.
Симха ничего не сказала.
Ахмад пришёл в четыре. Он принёс пакет с зеленью.
— От матери, — сказал он.
— Скажи ей спасибо, — сказала Симха.
— Скажу.
Он пошёл мыть посуду.
И вдруг запел.
Не молитву.
Что-то своё, светское, на арабском, тихое, почти под нос.
Менахем поднял голову.
— Что это?
— Песня.
— Какая?
— Про море.
— А что в ней?
— Ничего. Просто море.
Он мыл тарелку и пел.
— Он мусульманин, — сказал я.
— Да.
— И он поёт в шаббат.
— Он поёт в пятницу. В шаббат он не приходит.
— Почему?
— Потому что в шаббат он с матерью.
Я посмотрел на Ахмада.
Он мыл тарелку.
Он пел.
Он просто пел.

Свечи

Свечи зажгли в шесть.
Симха накрыла голову платком. Она произнесла благословение. Голос у неё был тихий, но такой, что его слышали все.
Потом она сказала:
— Шалом алейхем.
— Алейхем шалом, — ответили все.
Йехуда сказал:
— Я хочу сказать кидуш.
— Скажи, — сказала Симха.
Он сказал кидуш.
Голос у него дрожал.
Потом он сказал:
— Я всегда боюсь, что забуду слова.
— Не забудешь, — сказала Симха.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты их говоришь сорок лет.
— И что?
— И то. Слова запоминают того, кто их говорит.
Мы сели.
Хлеб был тёплый.
Соль была крупная.
Я посмотрел на стол.
За столом сидели: Симха, Йехуда, Менахем, Шуламит, пустой стул, Ахмад, я и мальчик с тележкой, которого Симха позвала с улицы, потому что он был один.
Мальчик жевал хлеб и смотрел на всех.
— Ты кто? — спросил Менахем.
— Яша.
— Яша.
— Да.
— А почему ты один?
— Потому что.
— Потому что что?
— Потому что.
Симха сказала:
— Менахем.
— Что?
— Ешь.
Он съел.

Ночь

После трапезы все ушли.
Я остался.
Симха мыла посуду.
— Ты не идёшь? — спросила она.
— Нет.
— Почему?
— Не хочу.
— Хорошо.
Она мыла.
Я сидел.
Потом она сказала:
— Ты знаешь, почему Реувен ушёл?
— Нет.
— Он сказал мне один раз. Это было давно. Он сказал: «Симха, я устал быть нужным».
— Нужным?
— Да. Все приходили ко мне. Все просили. Все ждали, что я скажу слово. А я не мог. Я мог только сидеть рядом. Но им нужно было слово.
— И что?
— И он ушёл. Потому что, когда ты нужен, ты не можешь быть.
— А когда не нужен?
— Тогда ты есть.
Она вымыла последнюю тарелку.
— Он ушёл, чтобы быть.
— И где он?
— Никто не знает. Но он есть.
Она вытерла руки.
— А ты?
— Что я?
— Ты нужен или ты есть?
Я не ответил.
Она сказала:
— Подумай.

Волна

В субботу вечером позвонил Шмуэль.
— Ты где? — спросил он.
— У Симхи.
— У какой Симхи?
— На рехов Дов. Двор.
— Ты там живёшь?
— Нет. Я там сижу.
— Давид, ты в порядке?
— Да.
— Я спрашиваю, потому что в новостях.
— Что в новостях?
— Взорвали автобус. В Иерусалиме. Двадцать один человек.
Я молчал.
— Давид?
— Я слышу.
— Ты слышишь?
— Да.
— Ты понимаешь, что это?
— Понимаю.
— Что ты понимаешь?
— Что они хотят, чтобы мы перестали быть вместе.
— Кто?
— Те, кто взрывает.
Шмуэль молчал.
Потом сказал:
— Ты странный.
— Я знаю.
— Ты всегда был странный.
— Я знаю.
Он положил трубку.
Я сидел.
Симха вышла на крыльцо.
— Что?
— Автобус.
— Сколько?
— Двадцать один.
Она села рядом.
— У меня был племянник.
— Где?
— В Иерусалиме. Он ехал в автобусе. Два года назад.
— И что?
— Он выжил. Но перестал говорить.
— Почему?
— Не знаю. Врачи говорили: шок. Раввин говорил: душа спряталась.
— А он?
— Он молчит.
Она помолчала.
— Я хожу к нему раз в неделю. Приношу суп. Он ест. Я говорю. Он слушает. Потом я ухожу.
— И что?
— И ничего. Он слушает.
Она посмотрела на меня.
— Ты знаешь, что такое слушать?
— Думаю, что знаю.
— Нет. Слушать — это когда ты не готовишь ответ.
Я молчал.
Она сказала:
— Ты всё время готовишь ответ.
— Я раввин.
— Вот именно.
Она встала.
— Пойдём. Нужно поставить чайник.

Слушать

Ночью я не мог спать.
Я вышел во двор.
Колокольчик висел у ворот.
Я смотрел на него.
Потом услышал шаги.
Это был Йехуда.
— Ты не спишь? — спросил он.
— Нет.
— Я тоже.
Он сел рядом.
— Ты знаешь, что я делаю, когда не могу спать?
— Что?
— Я молюсь.
— А я не могу молиться.
— Почему?
— Слова пустые.
Он посмотрел на меня.
— А ты пробовал молиться пустыми словами?
— Что?
— Молиться пустыми словами. Не теми, которые должны быть. А теми, которые есть.
— Это как?
— Как борщ без соли.
— Это не борщ.
— Это борщ. Просто без соли. Но ты его ешь. И он тебя держит.
Я посмотрел на него.
— Йехуда.
— Что?
— Ты странный.
— Да.
— Все так говорят?
— Все.
— И что ты отвечаешь?
— Я говорю: «Спасибо».
— Почему?
— Потому что странный — это тот, кто стоит. А все остальные бегут.
Он встал.
— Пойдём.
— Куда?
— Молиться.

Синагога ночью

Синагога была пустая.
Йехуда открыл шкаф. Достал свиток.
— Ты будешь читать? — спросил я.
— Нет. Я буду держать.
Он держал свиток.
Я стоял.
— Что теперь? — спросил я.
— Скажи что-нибудь.
— Что?
— Что угодно.
Я молчал.
Потом сказал:
— Я не знаю, что сказать.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что ты сказал правду.
Он держал свиток.
Я стоял.
Потом я сказал:
— Господи, я не знаю, что сказать.
Тишина.
Потом я сказал:
— Господи, я не знаю, зачем я здесь.
Тишина.
Потом я сказал:
— Господи, я не знаю, кто я.
Тишина.
Потом я сказал:
— Господи, я знаю только, что я не один.
И тогда я услышал.
Не голос. Не музыку. Не слово.
Я услышал, как Йехуда дышит.
И как я дышу.
И как дышит свиток в его руках.
И как дышит синагога.
И как дышит улица.
И как дышит море.
И как дышит мать — где-то там, где нет дыхания, но есть присутствие.
И как дышит Реувен — где-то там, где нет места, но есть место.
И это было не единство.
Это было больше единства.
Это была фуга.

Фуга

Я не музыкант. Я не знаю, как это объяснить.
Но я слышал.
Первый голос — мать. Она говорила: «Поешь».
Второй голос — Реувен. Он говорил: «Слушай».
Третий голос — Симха. Она говорила: «Хватит».
Четвёртый голос — Йехуда. Он говорил: «Соли мало».
Пятый голос — Менахем. Он говорил: «Мы вместе».
Шестой голос — Шуламит. Она говорила: «Муж».
Седьмой голос — Ахмад. Он говорил: «Это сирена».
Восьмой голос — мой сын. Он говорил: «Я нарисовал симфонию».
Девятый голос — Диди. Она говорила: «Пока обращайтесь „Диди"».
Десятый голос — Рахель. Она говорила: «Не всё, что нельзя доказать, нужно выбрасывать».
И все они звучали одновременно.
И никто не был главным.
И это была не гармония.
Это была фуга.
Потому что в фуге голоса не сливаются. Они сплетаются. Они спорят. Они повторяют друг друга. Они убегают и возвращаются. Они не решают противоречие. Они его держат.
И в этом держании — всё.

Утро

Утром я вышел из синагоги.
Солнце было.
На улице шли люди.
Кто-то вёз тележку. Кто-то нёс хлеб. Кто-то ругался по телефону.
Я шёл.
Я не знал куда.
Потом понял: я шёл на рынок.

Рынок

Я сел на ящик.
Женщина с сумкой на колёсиках остановилась.
— Опять ты.
— Опять.
— А Реувен?
— Ушёл.
— Куда?
— Не знаю.
Она посмотрела на меня.
— Ты его ищешь?
— Нет.
— Тогда что ты делаешь?
— Сижу.
— Зачем?
— Чтобы кто-то не был один.
Она молчала.
Потом достала монету.
— На.
Я взял.
Она пошла.
Потом подошёл мальчик с тележкой.
— Дядя.
— Что?
— У тебя есть конфета?
Я засунул руку в карман.
Карман был пустой.
Я вынул руку.
В руке была конфета.
Я отдал.
Он взял.
— Спасибо.
— Не за что.
Он пошёл.
Потом остановился.
— Дядя.
— Что?
— А ты кто?
Я подумал.
— Я тот, кто сидит.
— А зачем?
— Чтобы ты знал, что я здесь.
Он кивнул.
— Хорошо.
Он пошёл.
Я сидел.

Вакуум

Днём пришёл Шмуэль.
Он стоял и смотрел на меня.
— Ты сошёл с ума.
— Может быть.
— Ты раввин.
— Я знаю.
— Ты сидишь на ящике.
— Да.
— Люди смотрят.
— Пусть смотрят.
— Что они подумают?
— Что я сижу.
Он сел рядом.
— Давид.
— Что?
— Мама бы не хотела.
— Чего?
— Чтобы ты сидел на ящике.
— Мама бы сказала: «Поешь».
— Да.
— А потом?
— Что потом?
— Потом она бы спросила: «Тебе там удобно?»
Шмуэль посмотрел на меня.
— Ты странный.
— Я знаю.
— Ты всегда был странный.
— Я знаю.
Он помолчал.
— Ладно.
— Что ладно?
— Сиди.
Он встал.
— Шмуэль.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не ушёл.
Он посмотрел на меня.
— Я не ушёл, потому что я твой брат.
— Я знаю.
— А ты?
— Что я?
— Ты бы не ушёл?
— Не ушёл бы.
— Почему?
— Потому что ты мой брат.
Он кивнул.
Пошёл.
Потом обернулся.
— Давид.
— Что?
— Мама бы гордилась.
— Чем?
— Тем, что ты сидишь.

Вечер

Вечером я пришёл во двор.
Симха мыла посуду.
— Ты пришёл, — сказала она.
— Пришёл.
— Садись.
Я сел.
Йехуда молился.
Менахем читал газету.
Шуламит разговаривала с мужем.
Ахмад чистил картошку.
Симха налила борщ.
Я ел.
Потом сказал:
— Я был на рынке.
— Знаю.
— Откуда?
— Мне сказали.
— Кто?
— Женщина с сумкой.
— Она тебя знает?
— Она всех знает.
Я ел.
Потом сказал:
— Я не знаю, что делать.
Симха сказала:
— Ничего.
— Совсем ничего?
— Совсем.
— И это поможет?
— Нет.
— А что поможет?
— Ничего.
— Тогда зачем?
— Затем, что ты не один.
Я посмотрел на неё.
— Это всё?
— Это всё.

Ночь

Ночью я сидел во дворе.
Колокольчик висел у ворот.
Я смотрел на него.
Потом услышал шаги.
Это была Шуламит.
— Ты не спишь? — спросила она.
— Нет.
— Я тоже.
Она села рядом.
— Ты знаешь, что я делаю, когда не могу спать?
— Что?
— Я говорю с мужем.
— Он отвечает?
— Нет.
— И что?
— И ничего. Я говорю. Он слушает.
— Откуда ты знаешь?
— Я знаю.
Она помолчала.
— Ты знаешь, что он сказал перед смертью?
— Что?
— Он сказал: «Шуламит, не оставайся одна».
— И что?
— И я не осталась.
— Почему?
— Потому что он здесь.
Она показала на стул.
— Он здесь?
— Да.
— Как?
— Он в том, как я ставлю тарелку. Он в том, как я говорю. Он в том, как я слушаю.
Она посмотрела на меня.
— Ты знаешь, что такое вакуум?
— Знаю.
— Это когда место есть, а того, кто должен быть на нём, нет.
— Да.
— И что делать?
— Ничего.
— Правильно. Ничего. Просто сидеть в нём. Потому что вакуум — это не пустота. Это место, которое ждёт.
— Чего?
— Того, кто придёт.
— Кто придёт?
— Ты.
Я посмотрел на неё.
— Я не хочу быть на его месте.
— Никто не хочет. Но место есть.
Она встала.
— Пойдём. Нужно поставить чайник.

Орган

В три часа ночи я услышал орган.
Не настоящий. В Ашкелоне нет органа.
Но я услышал.
Это была фуга. Я не знаю, какая. Может, Баха. Может, не Баха.
Она началась с одной ноты. Потом вторая. Потом третья. Потом они сплелись.
Я сидел.
Я слушал.
И в этой музыке было всё: мать, которая говорила «поешь»; Реувен, который говорил «слушай»; Симха, которая говорила «хватит»; Йехуда, который говорил «соли мало»; Менахем, который говорил «мы вместе»; Шуламит, которая говорила «муж»; Ахмад, который говорил «это сирена»; сын, который говорил «я нарисовал симфонию»; Диди, которая говорила «пока обращайтесь „Диди"»; Рахель, которая говорила «не всё, что нельзя доказать, нужно выбрасывать».
И все они звучали.
И никто не был главным.
И это была фуга.

Утро

Утром я пошёл в синагогу.
Раввин сидел и читал.
— Ты пришёл, — сказал он.
— Пришёл.
— Молиться?
— Нет.
— А что?
— Слушать.
Он отложил книгу.
— Садись.
Я сел.
Я слушал.
Я слышал, как он дышит.
Я слышал, как дышит синагога.
Я слышал, как дышит улица.
Я слышал, как дышит город.
Я слышал, как дышит море.
Я слышал, как дышит мать.
Я слышал, как дышит Реувен.
Я слышал, как дышит всё.
И это было не единство.
Это было больше единства.
Это была фуга.

Эпилог. Платье ангела

Через год я вернулся в музей.
Рахель сидела в служебном помещении. Кондиционер работал слишком сильно.
— Вы вернулись, — сказала она.
— Вернулся.
— Принесли?
Я положил на стол копии.
Она посмотрела на них.
— Всё прочитали?
— Всё.
— И что?
— Я знаю, кто такой Давид Леви.
Она подняла голову.
— Кто?
— Это Арон Могах.
— Почему вы так решили?
— Потому что на первой странице написано: «Шма Исраэль. Не „знай". Слушай». А в конце — «Я тот, кто сидит. Чтобы ты знал, что я здесь».
— Это не доказательство.
— Конечно, нет.
Она улыбнулась.
— Тогда зачем?
— Потому что он вёл дневник в Индии, а потом в Ашкелоне, а потом на рынке. И везде одно и то же: слушать.
— И что?
— И то. Человек не меняет почерк три раза. Но человек может сменить имя.
Она молчала.
Потом сказала:
— Я тоже так думала.
— Почему вы не сказали?
— Потому что не всё, что нельзя доказать, нужно выбрасывать.
Я посмотрел на коробку.
— Рахель.
— Что?
— Вы сказали, что от ангела остаются перья.
— Да.
— Это его перья?
Она посмотрела на коробку.
— Это всё, что есть.
— А платье?
— Платье сгорело.
— А перья?
— Перья мы собрали.
Она достала из ящика папку. В папке лежали страницы, переложенные калькой.
— Пятьдесят восемь страниц, — сказала она. — Каждая — перо. Мы сложили их в том порядке, в котором они были. И получилось платье.
— Платье?
— Не для ношения. Для памяти.
Она закрыла папку.
— Оно не греет. Но оно помнит, что грело.
Я стоял.
Потом сказал:
— Рахель.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не выбросили.
Она посмотрела на меня.
— Я не выбрасываю вещи только потому, что не понимаю, кто их написал.
— Я знаю.
— Идите.
— Куда?
— Туда, где вас ждут.
— Кто меня ждёт?
— Никто. Но вы всё равно идёте.
Я вышел из музея.
На улице было солнце.
Я пошёл на рынок.
Ящик стоял на месте.
Я сел.
Мимо шла женщина с сумкой на колёсиках.
— Ты всё сидишь? — спросила она.
— Сижу.
— А Реувен?
— Ушёл.
— Куда?
— Не знаю.
Она посмотрела на меня.
— Ты его нашёл?
— Нет.
— А что нашёл?
— Место.
— Какое?
— Где сидеть.
Она пошла дальше.
Потом подошёл мальчик с тележкой.
— Дядя.
— Что?
— У тебя есть конфета?
Я засунул руку в карман.
Карман был пустой.
Я вынул руку.
В руке была конфета.
Я отдал.
Он взял.
— Спасибо.
— Не за что.
Он пошёл.
Потом остановился.
— Дядя.
— Что?
— А ты кто?
Я подумал.
— Я тот, кто сидит.
— А зачем?
— Чтобы ты знал, что я здесь.
Он кивнул.
— Хорошо.
Он пошёл.
Я сидел.
Солнце было.
Море было.
Колокольчик висел у ворот.
Он не звенел.
Но он был.
И этого было достаточно.
А утром я снова приду.