Куртка

  Эта куртка, казалось, не стиралась никогда. С самого ее приобретения. Это было весьма необычно для ее обладательницы, которая стирала все перед первым применением, после неприятной встречи, и обязательно при высокой температуре.

  Я запустил руку в левый карман этой куртки, которая отличалась их обилием, и что-то сухое мне попало под ноготь. Казалось, кроме сухой крошки и парочки чеков там нет ничего.

  Сам не знаю, почему, но я аккуратно вытряхнул этот мусор на стол.
  Я вытащил несколько цветков сирени. Все они - пятилистные. Немного выцветшие от времени. Отложил их в сторону.
  Пятилистные цветок гортензии.
  Веточка туи, бутон мать-и-мачехи.

  Чек. Билет. Ни даты, ни город мне не говорили ничего.
  Скомканная салфетка и несколько монет. Одна 100р. купюра. Это на проезд. В безвыходных ситуациях у нее почти всегда была такая сумма с собой.

  И ведь что-то они для нее значили?..

  В правом кармане была связка ключей. Раз, два, три. А этот, маленький, от чужой двери да и от двери ли вообще? Она имела привычку хранить все. В любой мелочи она находила смысл.

  Куртка была мягкой. Она носила ее до наступления холодов, поэтому левый рукав, едва уловимо, пах мокрой шерстью - свитером, который она натягивала на кисть вместо перчатки.

  От нее никогда не пахло духами. Но ее аромат был запечатлен у меня на подкорке. Волосы ее, медные и мягкие, пахли часто травой: то крапивой, то зверобоем, ромашкой, иван-чаем, хной и мятой. Она часто срывала растение, подносила к лицу и сообщала название. Иногда она говорила, что оно ядовито, и сколько потребуется...

  В ее реальности каждая рассыпавшаяся крошка в кармане несла впечатление, хранила счастливый день, бережно удерживала мгновение. Для меня - это был мусор, рассыпанный на столе.

  Я не мог понять, кому и для чего можно доверить такой ключ? Поливать цветы, кормить кота, приходить к любовнику?.. когда тебя там ждут или не ждут. И второе было хуже: она не любила меня, и я ее не любили. В этом была какая-то дикая справедливость.

  Мне не доверили большего, чем ящик для писем. Ее квартира и для неё была чужой. Никаких личных лишних вещей. Нет, она рассказывала о личном, но видно было, что это она уже пережила. Эта была уже не ее боль, а другая реальность, которую она видела со стороны.

  Я не мог понять, кто  сейчас сидит рядом со мной: то ли ревность, то ли пустота. Первая - пыталась закрыть мне глаза, вторая - их открывала.

  У нее всегда были деньги и в нагрудном кармане.
  Столько, чтобы хватило добраться до дома, который она своим не считала.
Она всегда заказывала в гостях, и дома, горячий чай, и больше грелась им, чем пила. Когда-то ей было хорошо со мной, но взгляд ее тускнел. Потом и вовсе стало казаться, что быть рядом - мука.
  Она так и не приняла ни один презент, ей полагающийся. Одно лишь кольцо, с которым она не расставалась, осталось с ней от меня.

  "- Я до ужаса меркантильна, - говорила она." И трудно было ей не поверить. Но она врала.
  Она всегда возвращала все до копейки и никогда не брала в долг. Возвращала все мне, когда я был готов дать. Не все, но то, что могло порадовать.

  Я вдруг почувствовал себя этой сложенной 100-рублевой купюрой, которая есть. Всегда про запас. Ее наличие в кармане успокаивает.
  И тут я понял, что был таким, но не для нее.

  Для нее, в каждом сухоцвете, в каждой пылинке, был заключён счастливый день. Для меня это - мусор.

  Мне хотелось порвать эту куртку, выбросить ее воспоминания... И оставить. Оставить запах крапивы, зверобоя, иван-чая, мокрой шерсти на рукаве.
  Хотелось вырвать ее запах, стереть из подкорки. И оставить.

  Она не изменяла мне. Но и любила она не меня. Я так думал.

  - Па-ап, ты зачем рассыпал мамину жизнь? - хихикнула Ева,  как ураган, ворвавшись на кухню. Она часто сыпала аллегориями, сочиняла красочные сравнения, которые нередко попадали так четко в цель, что казалось, они должны были причинить боль.
  Тишина была абсолютной.

  Ева надела куртку, сгребла мусор в руку и кинула в цветочный горшок.

  - Наверняка, она хотела их посадить, - рассмеялась дочка. - Вдруг, и правда, получится.
  Она любила свою мать. Не больше, чем меня. Но с ней они были ближе, неразрывнее. Она, как могла, оберегала ее от этого мира. И была безумно счастлива, что та сильнее ее.

  Всего 10% давала наука на рождение ребенка с голубыми глазами. Мне даже казалось, что Ева - это плод моего воображения, грех, который выставлен напоказ.

  Но она была наполовину мной, на половину - ее. Даже правый зуб также задорно выбивался из ряда лишая Еву серьезности, когда она широко улыбалась.

  - А это ключ давно пора выкинуть. Он от старой защёлки на велосипеде. Тебе придется ее отпилить, там язычок выпал.
  - Личинка.
  Ева взяла связку, сняла ключ и выкинула его в мусор. С лёгкостью она избавила от греха сомнений меня.

  - Па-ап, а ты любил ее?
  - Как ее можно не любить? - спросил я и тут же схватился за голову.

  Я никогда не отвечал ей на этот вопрос. Не было ни "да", ни "нет". Ее устроил бы и второй, честный, по ее уверению, вариант, ведь ей всегда нужна была правда и определенность. Я ей не дал ни того, ни другого.
Каждый день она умирала со мной. Я целовал ее руки и задавал один и тот же вопрос. А она ждала на него ответ.
  Я медленно и целеноправленно травил ее. Не любя. Как ей казалось. В чем был уверен и я.

  Я уходил, возвращаясь. Она чувствовала все. И говорила об этом.
  И я говорил. Я строил красивые длинные предложения, оборачивал реальность покрывалом аллюзий. А иллюзий у нее не было. Она, наверное, ждала холодное "нет".

  "- Я люблю тебя, - с этими словами она приложила мою голову к своему сердцу, - Я люблю. Тебя."
  Я смотрел на нее, как на ребенка которому стоит открыть то, что Деда Мороза не существует, разрушить ее мир. И она видела все, или чувствовала. Каждый день, умирая.

  Она прекрасно разбиралась в растениях. И людях. Она могла подобрать верную дозировку на глаз.
  Но это я травил ее. Нехотя, но целеноправленно.
  Она любила меня. Не так, как кого-то, но не менее сильно, не менее верно.

  - Как тебя можно не любить? - спрашивал я.
  - Не знаю. Но некоторым это удается.

  Она так и не спросила: "Ты меня любишь?". Нет. Она бы спросила: "Собираешься ли ты меня любить?".
  Время шло. Нежности в ее словах и взгляде меньше не становилось, а вот руки... В них не было больше теплоты и доверия. Они были заботливыми, мягкими, ласковыми...

  - Как тебя не любить?
  - По всей видимости, очень легко.
  Так ответила она мне последний раз, когда все поняла.

  - Па-ап, а Соня уронила мамин фикус! - Ева, как ураган в куртке, ворвалась на кухню.
  Ее руки, казалось, могли и в пустыне вырастить дерево. А этот фикус рос ровно столько, сколько я ее знал, живую. Непреклонную. Для нее, наверное, он тоже что-то значит, буду вооруженным на лучшее место на окне, посаженным в лучший горшок.

  Однажды она сказала:
  - Ты знаешь, я не думала, что так можно любить. Я не думала,что человека можно простить, по-настоящему.
  - Я тоже любил.
  Она не поверила, что это в прошлом. Как и я не верил, что можно перестать любить так.
  - А ещё любовь может измениться. Можно любить на расстоянии, приглушённо, любовью ближнего, будучи благодарным за все. Но уже не желая быть вместе и рядом.
  Парадокс заключался в том, что когда она говорила правду,я ей не верил.

  - Па-ап, ну, па-ап.
  Голубые глаза смотрели на меня без укора, но с тем же ожиданием, которое я рисковал не оправдать, и пониманием...
  - Сейчас соберу, - сказал я.
  Ноги были ватными. В висках стучало.

  Корешки были повреждены. Я понимал, что мои руки созданы для починки механизмов, лечения рычащих монстров, укрощения валов... но не разведения комнатных цветов. Я взял остатки надломленного цветка и поставил их в бутылку, окропив удобрением воду.

  И тут я заплакал.

  На сарае, который был изображён на бутылке, на каждой дощечке было послание для меня. И девочек.
  Они были написаны аккуратно,в тон этикетке. Я бы никогда их не заметил.

  Одна из них гласила: "Я люблю ТЕБЯ".
  Ева подошла так тихо, что я даже вздрогнул. С нежностью матери она обняла меня за плечи. И я услышал ее сердце. Оно билось быстрее. Чище.
  - Па-ап, а ты любил маму?
  "Боже мой, нет! - мне хотелось кричать от боли, - Нет, нет, нет, - стучали молоточки, - любил, конечно... Любил!".
  - Любил.

  - Па-ап, мы тебя тоже любим. Может даже сильнее,чем мама! - четыре руки оплели мою шею и голову. Медные волосы с запахом крапивы уткнулись в мою правую щеку, черные волосы с запахом мяты - в левую.
  Правый рукав куртки, который сейчас лежал на груди, пах ей. Никто, кроме меня, его бы аромат не почувствовал. Да и мало кто может описать запах любимого человека, но он остается в подкорке. Это сильнее голоса. Это дольше прикосновений рук.

  - Па-ап, у нас теперь будет три фикуса. Надо купить ещё земли.
  - Да, пап, и обязательно один посадим в розовый горшок! И будем соревноваться, у кого вырастет больше.
  "Вдруг, и правда, получится? Она ведь хотела..."