Знакомьтесь - Ефим Печалица!

16+

Внимание! Текст может содержать сцены курения, упоминания чрезмерного употребления спиртных напитков, сомнительные научные открытия, исторические неточности и другие проявления авторской фантазии.
Рекомендуется для лиц старше 16 лет. Желательно — значительно старше 61 года

***

Здравствуйте, люди добрые – путники прохожие!

Один остался я в старой избёнке что в деревне Печалица.

Сколько мне годков-то уже? Все думают, что я из самых древних времен. И я тож так считаю. И сколько помню себя, всегда меня звали Ефим Печалица. А когда нарекли так, уже сам запамятовал.

Деревня наша большая была - в прежние времена, конечно. Печалица-то, да. И во все времена шли сюда к нам ходоки. Зачем, бог –весть! Но слухом полнилась земля, что славные жилетки местный люд пошивает и нашивает. Да. И у меня такая вот – на мне, погляди-ка! Ага! Такая, что хоть целый день в нее плачь, всё мало будет. Так, чуть-чуть отяжелеет, и всего-то!

А к утру как новая! Диво – это? Да, умели в прежние времена шить!

Так вот: шёл люд со всех селений окрест – деревень Весёлый лужок и Хохотушка, с хутора Баловень и, сказывают, даже с самого города Смехова –вона как! Шёл, чтобы принести своё горе, поплакать в жилетку, послушать жалейку да наутро налегке - в обратный путь.

Так вот и жили мы тут - в Печалице.

А сейчас я один остался. Давно уж нет деревни. Только что мой домик у речушки – тож Печалицей прозвана.

Однако ж понаехал городской народ. Отстроился. Кругом дачи да усадьбы, ворота выше, стены толще, людей больше…

И горестей немало. У людей-то!

Я вот выйду поутру да сяду на заваленку. Дорога против меня. Люди идут, люди бегут, люди едут – спешат всяк по своему делу.

И вот идёт мимо моего дома человек, видит – дед сидит. Я, то есть. И, почитай, каждый подходит да сказывает:

- Ты, дед, не нужно ли чего? Как же ты тут один-то? Жалко, мол, тебя старый! Ты уж не помирай, не подведи общество – больно колоритный ты персонаж!

А я в ответ:

- Ну коли так, повременю. И до чего ж я рад человеку хорошему да с добрым-то словом, пусть и прохожему! Нужды у меня никакой нет, а вот, садись, милый друг, баба ты есть иль мужик, всё одно – мне приятность!

Скамью я для гостей сделал – да-а-авно уж когда. Жалейка называется. Только сядет на неё человек, всё, что есть горестного – всё выскажет. Ну, известное дело, когда и поплачет. Деду в жилетку. Это ничего.

А я слушаю да козью ножку кручу – самосад в прошлом годе отменный уродился. Случается, когда и чаем угощу – так у нас в Печалице с давних пор заведено.

Жду, когда выговорится путник, утешится, прокашляется от дыма табачного и притихший до дома пойдёт.

Ну а я про то вам сказ сказываю. Бывает, чего забуду, иль привру – вы уж не злобитесь на меня: мож старый я, а мож так повелось тут у нас в Печалице.


Ефим Печалица. В гостях


На Покров, кажись, это было. Ага! Как сейчас помню. А мож и нет. Да только весть до меня дошла - овдовела Фроська. Я-то сам уж да-а-авно бобылём.

Дай, думаю, вечерком в соседнее село сбегаю. К бабке на «глядки». К Фроське
этой. Попроведововаю. Мож, по хозяйству чего помочь?

Нарядился я весь в парадное, цветочек в картуз, как есть - жених.

Прокрался огородами к Фроськиному дому, да только к ограде подошёл, как собаки набросились. Я их клюшкой-то гоню, а сам слышу - дверь в дому скрипнула. Кто-то стоит на крыльце с фонарем.

- Ой, - смешком запричитала бабка, - это кто ж к нам пожаловал? Ефим Кузьмич, ты что ли? Что ж как тать в нощи?

- Да, я, Ефросинья Ивановна, рядом проходил. Гуляю перед сном. Дай, думаю,
загляну, коль оказия вышла.

- Это ты, дед, верно сделал! Вот, возьми лопату... Да не эту! Вон ту, побольше! Ага. Ты вот - хоть бы снежок кругом дома откидал. Не зря ж, поди, ходил - вот, развейся малость!

А сама ласково так на меня смотрит.

- Чёрт меня дёрнул, - ругаю я себя, да второй час снег кидаю. Вот уж луна в небо выкатилась, звезды насыпались.

Слышу, дверь опять скрипнула. Выходит Фрося, вся румяная, щёки горят, аж пар от неё клубами.

- Ты что ж в дом-то не идёшь? Чо на морозе маешься? Аль меня боишься,
старый? Чай, не укушу? - и хитро так улыбается.

- Дак я это... Я ничего. Да вот беда - промокли лапти.

Она мне рукой машет:

- Дык, давай, заходи! Я их в духовку-то? Печь всё одно затопила. Ужин вот тебе готовлю: слышь, как шкворчит?!

А сама лукаво так поглядывает. Груди-то, каждое - с ведро, руками подбила вверх, глазки у ей как салом помазали - блестят да с поволокой. Охоча, видать, до лакомого.

Ну я и зашёл. Чо ж не зайти?! Руки-ноги не гнутся, продрог весь.

Стоит Фрося у печи, подбоченилась, а в глазах её огоньки скачут:

- Скидавай, Фима, лапти! В духовке-то они враз просохнут. А, дед? - подмигнула Фроська, обернулась ко мне спиной, наклонилась и распахнула духовку.

Смотрю я: духовка у Фроси - что надо! Мне б самому согреться, чо уж лапти-то!

А хозяйка глазом косит: останусь иль домой пойду. Хитра!

Я рассудил: однако ж дело говорит, хоть и баба! Покладу-ка я их туда, лапти-то. Пусть, стало быть, сохнут. А я погощу маненько.

Гляжу, и впрямь уважить меня надумала: на печи свинка в сковородке спорится, шкворчит; картошечка толченая в чугунке пар пускает; в миске огурчики малосольные томятся да хлебушек добрыми ломтями нарезан...

Запах стоит, аж внутре свело! М-да-а-а! Это ж пока ужин поспеет, делать-то что?

Огляделся. Изба как изба.

Только что на столе портрет: мужик с бородой. В черной рамочке. Спокойник - муж, значит. Новопреставленный. Рядом четверть самогону. Я на Фросю глянул.

- Обождал бы чуть? Скоро рагу поспеет, - мне поперек говорит.

- Да я так, помянуть. Ну и для сугрева.

Фрося мне согласно кивает у печи, да в зеркало прихорашивается.

Иду к столу, нолил в стакашек и жахнул. Вот хорошо! Даж на озорство
потянуло.

И пришла мне на ум такая шкода: почём время зря терять, подборю лучше бабку? А там, глядишь, и аппетит нагуляем. Всё веселей.

Подхожу к Ефросинье Ивановне эдаким гоголем да глаз прищурив.

- Чот, Фрось, продрог я весь! Мне б погреться!

- Эка, какой ты неугомонный, Кузьмич! Я прям на тебя удивляюсь: двужильный ты, что ле? - вижу, Фроська не против.

- Да найдётся у меня жила, хоть и одна, да найдётся - не боись! - и, значит,
приступаю.

Она чуть толкнула меня:

- Дров подкинь, коль замёрз! - а в глазах ее пламень заполыхала. Вижу, Фроська прям вся в огне. Но вдруг глаза опустила, пошла к столу. Перекрестилась на образа и обернула портрет к стенке.

Я вижу: дело деликатное. Иду к печи - дай-ка, вроде, дровишек добавлю. Закурил.

И тут она меня сзади хвать за... талию.

В-общем, мы это - на лавку сели и давай обниматься.

И вдруг чую: жуткий дух! Чо ж такое - неужто бабушка пропала?! Вроде, не
старая ж совсем?!

Открываю глаза - ну просто сил нет: смрад, хоть плачь, хоть святых выноси!

- Ой, - вопит моя подружка-старушка, - ой-ё-ёй, видать свинка-то подгорела!

Мы вскакиваем и бежим скрозь гарь к печи!
Глядь на сковороду: рагу из борьки-хряка всё шкворчит, почти готовое. Всё в порядке.

Дак откуда ж дым?

Нырк я в духовку, а лаптей моих и нет!
Одна видимость. Сказать вернее - не зги не видно. Но что характерно, от вони аж ноздри рвёт да глаз режет...

- Слышь, дед - вопит бабка - так это твои лапти дымят!

Это я и сам понял. Пропали лапти. Вся как есть в дым ушла моя обувь.
И до того мне обидно стало, уж в грудях заныло: я тут весь вечер снег метал, а
мне такая благодарность?

Да тут она ещё визжит:

- От твоих портянок у меня прям пелена с глаз спала: не мил ты мне более! Вонь от тебя, что от твоего козла! Тьфу!

А сама так сморщилась, словно ей все 100 годков, ага!
Бе-е-жит, окошки распахиват. Да руками машет, что твоя мельница.

Ну я тогда ещё гордый был такой:

- Да и ты не шибко хороша, Фрося! В-общем, ухожу я от вас! Увольте!

Выпил я с обидки ещё стакан, даже закуски не нужно: дымища да вонища - хоть ножом режь! Сгорели лапти. И портянки с име.

Выхожу я на цыпках до крыльца, а во дворе - всё село с вёдрами сбежалось.
Добровольное, стало быть, пожарное общество.

- Свят, свят, свят! Да ты ж глядь! - орут бабы - Да это ж чёрт к Фроське
сватался!

А мужики - хвать вилы, да и за мной!
Тут я ноги в руки и бежать!

Отбежал с версту, да как сзади крики стихли, упал под куст и огляделся.
Лежу, дрожу и думаю: зачем побежал? Я ж весь в такой саже, что с двух шагов в ночи не разглядишь!

Вот так - несолоно хлебамши, срамом покрытый, побрёл я босым по снегу восвояси.


Ефим Печалица. Встань и... пиши


Встретил вчера деда — Ефима Печалицу. Сидит на лавочке, загадочно улыбается.

Манит рукой:

— Иди сюда. Посиди.

Присаживаюсь.

— Чего это ты, дед, такой весёлый?

Затянулся Печалица «козьей ножкой», пустил красивое облачко.

— А чего грустить, коли такое дело.

— Ну, сказывай.

— Знаешь Михалну с Тринадцатой улицы?

— Ну.

— Вот тебе и ну. Пришла ко мне с месяц назад, плачет. «Всё, — говорит, — кончаюся. Занемогла. “Скорая” приехала, что-то кольнула. Вам, говорят, теперь в полуклинеку. По месту проживания».

— Это что, в огороде, что ли?

— Да ну тебя. Оказалось — записываться надо через компютер.

— Так давно уже, дед. Отстал ты от жизни.

— Это вы, молодёжь, отсталая. Слушай, что старшие говорят. Или иди отсюда.

— Ладно, молчу.

— Ну вот. Пишет она в компютер, а доктура такого нету. Куда пропастился — неведомо. И у компютера не спросишь.

— Дед, ближе к делу.

— Ишь какой! Я тебя уже к самой тютельке подвожу, а ему всё некогда. Ты слушай. Тебе ещё пригодится — не век молодым бегать.

— Ну?

— А дальше говорит: льготные лекарства не везут. Придёшь в аптеку — нету, ждите. Не все, конечно. Ещё ей какие-то ненашенские прописали — и тех нет. Видать, супостаты из-за акеяна пакостят. А главней всего — Обама ихний. Вот они, ваши городские полуклинеки: ложись да помирай!

— Городские ему не нравятся. Как же ты лечиться прикажешь? У тебя, что ли? Табачком да самогоном? Народными средствами?

— Вот язва ты, а говоришь правильно! Я ей и толкую про народное средство: пиши письмо президенту. Пусть подивится, какое тут положение с доктурами да таблетками.

— И что, помогло?

— Ещё как! Домой прибежали. Целая бригада. Давай её крутить, бинтовать, анализы брать — грех сказать — какие только можно. Михална теперь мне пол-литра должна.

— Тоже мне невидаль — письмо написать. Жалобщики вы. Людей только отвлекаете. Она вон здорова — ещё два участка взяла. Двадцать соток под картошку перекопать — тут кого хочешь прихватит. Ну, написала и что такого?

— Такова? А вот знаешь соседа её — Петровича?

— Знал. Хороший был мужик. Помер. Завтра вроде хоронить повезут.

— Не повезут.

— Это как?

— А так. Он аккурат помер, когда к Михалне комиссия доктурская приехала. Целый автобус. Дело серьёзное — поручение самого президента. Разобраться, мол, и доложить по форме. Они в дверь к ней, а Петровича уже вперёд ногами несут. Цветочки по дороге примеряют.

— И?

— А то! Воскрес Петрович. Вот те крест! Как навалились на него доктура да медсестрицы — насилу отбился. Вчера заходил ко мне, проведал.

Ефим выразительно постучал пальцем по кадыку.

— Да ну тебя. Врёшь ведь. А я ещё слушаю.

— Вот увидишь Петровича в саду — неси литр белого и литр красного. И смотри у меня — не обмани. Я знаю, куда писать.

Чёрт его знает — может, и наврал Ефим. С него станется.

Пойду-ка схожу. Не к Петровичу — к Маргарите Михайловне. Огурцы уже молодые пошли. Куплю ведёрко.

Всё-таки хорошо, что у меня такая работящая соседка.

Здоровья бы ей побольше.


Ефим Печалица. Белое пятно на черной полосе


К Ефиму Печалице вчера пришёл пьяный и заплаканный дачник.

— Так, мол, и так. Я человек хороший. Но пришла беда, а жена — наутёк.

И теперь все меня бросили. Да все-то ладно. Она была единственным светлым, что у меня в жизни имелось. И вот ушла. Окончательно.

Ефим почесал бороду.

— Так ведь самой природой устроено. Взять хотя бы вон ту сороку. Видишь, на заборе сидит? Пальни я сейчас из ружья...

— Не надо!

— Да я к примеру. Известно дело — в воздух. Ну пугнуть малость. Так вот, она первым делом взлетит, а прежде — облегчится.

— Это ты к чему, дед?

— А к тому, что птица удачи — она тоже птица. Смекаешь?

— Так ты что же, старый, меня сравнил с...

— Сиди давай! Не тебя, дурень. Ты дослушай сначала. Да, взлетела. Да, улетела. Но кое-что всё-таки оставила.

Ефим ткнул пальцем в забор.

— Вон видишь? Белый след на чёрной полосе жизни. Не всё так плохо.


Ефим Печалица. Митька-маляр и зелёные помидоры


Ефим Печалица по привычке коротал день на лавке у ворот.

По просёлку, ведущему к садовому обществу, показался молодой человек. Ефим встрепенулся:

— Митяй! Слышь, Митя! Иди-ка сюда!

— Некогда мне! — донеслось в ответ.

— Некогда, а ты всё одно шагай сюда.

Паренёк лет семнадцати нехотя свернул к дому Печалицы.

— Чего хмурый такой, Митя?

— Дел невпроворот.

— Даже постричься некогда? Ишь, патлатый — ну чисто художник! Только у тех шапочки бабьи, а у тебя… как её?

— Бейсболка.

— Во-во, бедболка. Бедовая твоя голова!

— Ладно, пойду я.

— Обожди! А вот скажи мне: чего ты вечно как монах? Сколько ни вижу — всё в чёрном.

— Это халат малярный, не видишь, что ли?

Митя ткнул пальцем в разноцветные пятна на ткани.

— Заборы, значит, красишь?

— Да тебе-то что?

— Да как что! — оживился старик. — Говорят, ты председательше так забор разукрасил, что теперь все мужики только через её улицу и ходят. Идут и шеи, аки гуси, вытягивают. Того и гляди свернут!

— Забор как забор, — буркнул Митя. — Попросила женщина, я и мазнул маленько.

— Вот и мне мазни. Всё повеселее будет.

— Да у тебя и забора-то почитай нет. Одни ворота как сироты стоят.

— А хоть бы и так! Мне на них тоже бабу выведи. Такую же, с крыльями.

— Это не баба, а птица Сирин, — вздохнул парень.

— Вот оно что… А в деревне все решили, будто лицом — вылитая председательша. И грудь — натурально её. Во какая! — Ефим восторженно развёл руки. — Но мне пышноты поменьше надо. Ворота-то у меня шибко маленькие.

— Не знаю я. Ты хоть краску сначала купи, — отмахнулся Митя.

— Ишь ты, шутник!

Ефим вдруг посерьёзнел и прищурился.

— Ты мне лучше вот что скажи: почему ты отцу Михаилу отказался иконостас расписывать?

— Не могу я, дед Ефим. Не спрашивай. Не могу, и всё тут.

— Как это не можешь? Вон какую кралю на заборе вымахал!

— Сравнил тоже! То забор деревянный, а то — алтарь Господень…

— Ну так и пиши святых. Без этих твоих… без подробностей.

— Не могу, — отрезал Митя.

Он помолчал, потом добавил:

— Зарёкся я вообще кисть в руки брать. Да вот… не удержался. Теперь точно всё. Шабаш.

— Да ладно тебе, старику-то откройся! — зашептал Ефим, подавшись вперёд. — Ты же меня знаешь: я глух и нем, как могила.

Митя вздохнул, присел на край лавки и уставился на свои ботинки.

— Да чего тут рассказывать…

Он помолчал.

— Привела меня как-то мать из детсада. Вся в слезах, лица на ней нет. Собрался семейный совет: отец, дед, бабушка — все за столом. Что, мол, стряслось?

А мать связать двух слов не может.

«Прихожу, — говорит, — за Димкой, а меня заведующая к себе вызывает. У них конкурс был — “Как я провёл лето”. Все дети как дети: Маша на море с родителями, Петя в деревне… А у вашего сына, говорит, фантазия специфическая. Взгляните».

Мать рассказывает, а её аж трясёт.

— Ну и чего там наш малец намалевал? — нетерпеливо перебил отец.

— Наш малец?! — вскинулась мать. — Я-то его точно такому не учила! На, полюбуйся!

Отец молча глянул на листок, тяжело вздохнул и посмотрел на меня совсем грустно. Потом достал сигарету и закурил прямо в комнате.

Бабушка выхватила рисунок.

— Господи! Боря, что это?!

— Позор на всю улицу! Я не вынесу этого! — запричитала мать.

Бабушка тут же кинулась капать ей валерьянку.

Дед Иван Яковлевич веско припечатал ладонью по столу:

— Борис, передай-ка мне работу Дмитрия Борисовича.

Я тогда мелкий был, ничего не понимал, только маму жалел. Хотел к ней подбежать, но дед удержал меня на коленях.

— Ну, Димка, признавайся, чего там у тебя…

Дед осёкся.

Минуту он молча разглядывал листок. Потом прокашлялся и спокойно спросил:

— Ирина, а что конкретно от нас в детсаду хотят?

— В детском саду?! Да я от стыда не знала, куда глаза деть! — мать снова сорвалась на крик. — Что хотят? Принять меры! И объяснить, чем мы тут при ребёнке занимаемся! Заведующая эта… она же в милицию заявить может! Боря, я тебя прямо сейчас прибью! Где пацан мог насмотреться этого ужаса? Говори сейчас же! Завёл кого-то на стороне? Дима, признавайся, куда вы с отцом ходили?!

— Не кричи, Ира! Не пугай парня! — вклинился отец.

— Доченька, тише, ради богов, — бабушка налила второй стакан валерьянки и уничтожающим взглядом пригвоздила зятя к стулу.

— Мама, если бы ты видела, как на меня воспитательница зыркнула! — всхлипнула мать. — Спрашивает эдак ехидно: «Ирина Ивановна, у вас в семье всё благополучно?» Представляешь? Всё ли у меня благополучно!

— Ну, доченька… У тебя-то фигура совершенно другая, — робко заметила бабушка.

— Да я вообще ничего не понимаю! — взорвался отец. — Дима, ну скажи ты ей! Что на тебя нашло, сынок?

— Борис, уймись и сядь, — негромко оборвал его дед.

Он снова посмотрел на рисунок.

— На мой взгляд, никаких мер принимать не нужно. Интересное композиционное решение. Возможно, Дмитрию просто не хватило листа для воплощения художественного замысла.

Дед перевернул рисунок.

— Я бы сказал, что автор работы пренебрёг второстепенными деталями, сосредоточившись на главном предмете исследования. Кажется, это женская грудь. Да, пожалуй, так оно и есть. Хотя размеры и пропорции левой и правой… хм. Да и анатомия ног, в особенности в верхней их части, далась художнику с меньшим успехом…

— Папа, прекрати! — вскрикнула мать.

Бабушка тут же скопировала выражение лица дочери.

— …Впрочем, это не так важно, — невозмутимо продолжил дед. — Любопытней другое. Вся композиция уместилась на лицевой стороне, за исключением головы женщины — её автор перенёс на оборот. Обратите внимание: это единственная часть тела, значение которой художник счёл необходимым подчеркнуть столь смелым новаторским приёмом.

Дед говорил всё увлечённее.

— Несмотря на схематичность черт лица, мы не можем не заметить, что творец испытывает глубокую симпатию к своей натуре. Посмотрите на эту широкую улыбку, выходящую далеко за границы овала! Всё это подчёркивает безусловную важность разума даже для столь легкомысленной особы, пусть даже голове и не нашлось места в основном сюжете.

— Иван, ты вечно выгораживаешь зятя! Словно это не твоя родная дочь страдает! — возмутилась бабушка.

— Да в чём я опять виноват, Любовь Михайловна?! В чём?! — взмолился отец.

— Замолчи! Ты же божился, что у вас с ней всё кончено! Ты мне врал?!

С этими словами мать в слезах выбежала из комнаты. За ней, на ходу продолжая допрос, ринулись бабушка и отец.

Дверь захлопнулась.

— Ну, слава богу, — дед с облегчением выдохнул и подмигнул мне. — Теперь можно поговорить по-мужски.

Он снова развернул рисунок.

— Скажи, Димка, с чего это ты вдруг решил взяться за столь монументальную анатомическую тему? Может, для начала на кувшинах да яблоках потренируешься?

Дед вдруг вспомнил:

— Кстати, загляни в сумку. Мы с твоим отцом лесных яблок нарвали. Возьми парочку, только помой сначала тёплой водой.

— Вода холодная, дед, — вздохнул я.

— А, и то верно, — дед досадливо потёр лоб. — Горячую-то только на следующей неделе дадут.

И тут в глазах его вспыхнул весёлый огонёк.

— Слушай, внучок, а напомни-ка мне: где ты мылся в прошлую субботу?

— Так мы с бабушкой в общественную баню ходили.

— В баню-у?.. — протянул дед.

— Ну да! Я ей говорил, что не хочу, стесняюсь. Но бабушка заладила: надо, Димка, надо, чистым быть обязан.

Дед посмотрел на рисунок, потом на меня.

— Ну теперь всё понятно.

Он аккуратно свернул листок вчетверо и убрал в карман пиджака.

— Знаешь что, Дмитрий? Давай-ка мы про эту баню больше никому говорить не будем. Забудем. Ты парень уже взрослый — мы это все знаем. А я с бабушкой сам на эту тему поговорю.

Дед наклонился ко мне:

— Слушай: что если на следующих выходных мы чисто мужской компанией рванём в лес? Ты, я и отец. Идёт?

— А мама отпустит после такого? — усомнился я.

— Куда она денется, отпустит. Мы ей оттуда кучу красивых пейзажей привезём. Вместе нарисуем. Договорились?

— Хорошо, договорились.

Митя замолчал.

На некоторое время воцарилась тишина. Только в траве отчаянно стрекотали кузнечики.

Ефим нетерпеливо заёрзал на лавке и подвинулся ближе:

— Ну хорошо-то хорошо… А дальше что? Не томи!

— Да как-то забылось всё со временем, — тихо ответил Митя. — А вот однажды снова взял кисть и… веришь, нет? Рука сама опускается. Не могу, и всё.

— Понимаю, — Ефим сочувственно покачал головой.

Он немного подумал.

— Вот что я тебе скажу, Митька! Ты мне на воротах жар-птицу выведи, а я уж с отцом Михаилом потолкую. Придумаем чего-нибудь. Покрестим тебя, делов-то! Если надо — сам тебе крёстным стану. Только птицу мне сделай — чтоб не хуже, чем у председательши!

— Да не могу я, дед! — отмахнулся парень. — Я же пионером был.

— И что? Крещёных пионеров не бывает, по-твоему? Не читал, небось, Фенимора Купера?

— Так то совсем другие пионеры были. Американские!

— Да брось ты вредничать: те, не те… Сказано тебе — забор надо обновить! Чтоб в один цвет со ставнями был. Красненький такой.

Митя опешил и внимательно посмотрел на дедовы окна.

— Да ты, дед, я гляжу, дальтоник? Какие ещё красненькие? Ставни у тебя салатовые! У-у-у, ну тебя совсем!

— Зелёные, говоришь?

Ефим смутился и почесал затылок.

— А я-то всё гадаю, отчего у меня помидоры на кустах никогда не вызревают… Думаю: чёрт, созрели, срываю — а они кислые!

Он махнул рукой:

— Ну ладно, пусть зелёные будут. Так что, Митька, по рукам?

— Ладно, пошёл я. Некогда мне, — улыбнулся парень и зашагал по просёлку.

— А ты подумай, Митька! Подумай! — крикнул ему вслед старик. — Я похлопочу, связи найду… Глядишь, ещё в Суриковское поступишь!

Митя не обернулся.

Только поднял руку и махнул ему через плечо.

А Ефим ещё долго сидел на лавке и смотрел ему вслед, время от времени поглядывая на свои зелёные ставни.