Вдали от Вавилона

     Шахматные партии в под навесом в палисаднике конторы, у директора Таирова с шашлыком, пивом, вином и разными закусками уже стали традицией и продолжались, хотя на дворе уже был поздний застой. В изобилии всегда был спирт, который пьют в разбавленном виде, его привозили в совхоз и употребляли для крепленого вина. В  посиделки Таиров приглашал не всех, и в шахматное общество были вхожи директор местной школы Расим, «гроссмейстер» поселка и учитель английского языка Ринат Керимович и ещё несколько блюдолизов.               
      Все это началось, когда Каспаров стремительно покорил шахматный Олимп и во всем мире опять вспомнили давно забытый Баку, вырастивший виртуозного мастера древней игры. В городе он стал легендой и теперь сотни бакинцев утверждают, что были с ним одноклассниками или, на худой конец, учились с ним в одной школе, многие, оказалось, сидели с ним за одной партой или жили в одном и том же здании, даже появилась мать – одиночка, заявляющая о том, что своего ребенка прижила с гроссмейстером.
       Из - за этого Каспарова вся республика было заражена шахматами, всюду открывались шахматные школы, клубы и кружки, к тому же партийное руководство всячески поощрял этот вид спорта, хотя увлечение вредил колхозам и совхозам, отвлекая тружеников села от полевых работ. В чайных появлялись доски, вековую игру в нарды вытесняла возня с пешками и турами. Но почему – то повсюду ладью называли турой, а слона - офицером.               
      Шахматами увлекся и директор совхоза Таиров, он даже своего шофера Ташмамеда заставляет учиться хотя бы азам этой игры. Водитель директорского «Виллиса» ненавидит эту медленную игру, к тому же шеф отправляет его в самые неудобные часы за Ринатом Керимовичем, который считается местным гроссмейстером. В посёлке играли без часов, ходов не записывали и поэтому возникали нешуточные конфликты. Правда, с директором, уже двадцать первый год управляющим прибыльным совхозом и заодно совхозским винзаводом, ссор не бывало, его авторитет, как говорил Ринат Керимович, в радиусе пяти километров от конторы совхоза распространялся на все и вся, включая мух и перелетных птиц.      
     - Опять «Нефтчи» проиграл, теперь уже харьковчанам, – говорит Расим, чтобы обстановка разрядилась, поскольку Таирову грозит мат, а Ринат Керимович просто напросто услужливо тянет концовку и не играет конем.    
      Тем временем в тени под навесом появилась фигура ветерана войны, одноногого Нури, который с жалким видом с костылями стоял перед Таировым, занятым староиндийской защитой:
     - У меня не только ногу отняли, но и родное село. Ноги я потерял на войне, а родины лишили и родню выселили, когда я воевал... Плюнули в душу.
      Соперник директора Ринат Керимович уже давно член партии и поэтому терпеть не может такие разговоры. И он отвечает, пока директор обдумывает свой ответ.
      - Не мы ведь виноваты, правда? Ногу у тебя отнял сукин сын Гитлер. Без родины тебя оставил Сталин, и его тоже разоблачили, даже выкинули из мовзолея, Берию укокошили. Понесли изверги заслуженное наказание. А вы все вокруг да около, постоянно про свое, волынку тянете.
       За ним заговорил уже сам Таиров, потушив сигарету:
       - Участок под дом тебе я не могу выделить. Если даже и дам добро, тогда завалят меня заявлениями и другие фронтовики, пойми меня. А у нас посёлок не безразмерный ведь.
       После этих слов Таирова Нури  почему–то начал рассказывать про Ходже Насреддина.
      - Товарищ директор, однажды Хромой Тимур объявил, что даст золото тому, кто сможеть держать барана целый год в одном и том же весе. Ходжа взялся за это дело и через год принес к Тимуру барана, принятого у него год назад, и  животное весило столько же, сколько и год  назад. Тимур очень удивился и вознаградил его, а также попросил, чтобы Ходжа объяснил ему секрет дела. Оказалось, что Ходжа каждый день кормил барана как полагается, но после сажал его в клетку, рядом с которой была клетка с волком.      
       - Что ты хочешь сказать, на что намекаешь, дедок?
       Нури бросил на него злой взгляд и удалился, оставив компанию в некоторой растерянности. Однако обстановка несколько уладилась, когда явился потный и небритый бригадир Иса. Он поздоровался и доложил о ситуации с отправкой десертного винограда «тебризи».   
      - Сдаюсь, - сказал Таиров, поднимаясь с кресла. Он сделал знак бригадиру и они направились в кабинет директора. Бригадир, уже завернув за угол конторы, бросил с упреком:
      - Неплохо тут устроились, дармоеды, а мы целый день в пыли под солнцем план выполняем. Паразиты же вы...
     Ринат Керимович с ухмылкой снял шляпу, вытер лоб платком:
     - Вот негодяй, он план, оказывается, выполняет. Виноград воруют ящиками, тоннами. Недавно я директору прямо об этом говорил, кстати. И какая, говорю, у нас богатая страна, товарищ Таиров, говорю, все всюду воруют, но так много остается, и на план хватает, и на население. И все дешево, недорого. Только с мясом и маслом похуже. И Америку одолели, и цены не кусаются, худо бедно живем. Кругом одни враги, но Советский Союз держится.
     - А Афганистан? Там эти душманы скоро исчезнут, Ринат Керимович, помни мои слова, - поддержал его Расим.
      - Да, с Советским Союзом шутки плохи. Но давай поговорим о приятных вещах, мы люди маленькие, не нас ведь спрашивает партия.
      - О чем же будем говорить – о женщинах или деньгах? – спросил Йоска, который молча ломал голову над кроссвордом из старого и потрепанного «Огонька».
      - У тебя же нет ни женщины, ни денег, несчастный.
      - Жены у меня нет, верно, но это же и есть мой козырь. Мой дедушка по матери был женат трижды. Его первую жену, мою бабушку я не не видел, не помню. Мама много рассказывала о ней, но я даже не знаю, как она выглядела. В те времена наши пожилые женщины, сами знаете, дорогу к фотографу, увы, не знали. Фоток у старух не было. Правда, когда рождались девочки, всех этих старух – покойниц вспоминали и новорожденным давали их имена, предки ведь как никак. 
      - Во сукин сын, начал опять сказание свое, – Ринат Керимович нервно перервал Йоску. Директор долго не возвращался и это сильно беспокоило его. Как ни верти, надежда на обед с осетриной иссякала.
      Скоро секретарша сообщила, что Ташмамед отвез директора на станцию, и его не будет до вечера. Йоска сидел и бился над кроссвордом, когда Расим и Ринат Керимович  грустно выпили по второму стакану лимонада и побрели домой, минуя пыльное и лысое футбольное поле с гусями у обочины. Перекладины у ворот не было и торчали лишь стойки, одна из них, правда, почти сгнила наполовину.          
      Когда – то Расим был учеником Рината Керимовича, кстати, весьма бездарным и безнадежным. Мало того, что он не владел английским языком, он родного языка – то знал не лучше водителей и трактористов посёлка. Но его отец денег не пожалел, и через семь лет он вернулся в родной очаг с дипломом кировабадского пединситита, стал коллегой Рината Керимовича и учил детей математике. Недолго спустя, его назначили завучем, своего рода заместителем директора школы Рината Керимовича. Потом захворавший и постаревший Ринат Керимович не выдержал гонки и сошел с дистанции, а директором школы стал Расим.
     - Ты, значит, Таирову про Советский Союз, говорил, да? Мол все дешево, недорого, страна богатая, все воруют, а  все равно всего навалом. А зря ты так, он-то сам и есть вор, и больше всех ворует. Твои патриотические речи на него не действуют, и ему наплевать на страну, его только богатство своего дома интересуют. Ещё вот что тебе скажу, слушай только внимательно... Когда я был студентом в Кировабаде, снимал комнату у одного еврея, отставного майора Игоря Авербаха. Так вот он точно предсказал наш конец, СССР обречен, говорил, он. Не пойму, говорил, что творится, вроде весь мир дрожит перед нашей славной армией, половину Европы, даже Афганистан завоевали, а солдаты тут у нас городе сигареты на улице просят вроде попрошаек, у граждан милостыню просят. Денег нет, чтобы опохмелились, вот что творится. Докатились, да что там говорить! Офицеры часы свои продают, чтобы напиться до скотства. Такая, армия, говорил он, обречена, и скоро стране конец настанет. Мне кажется, что он верно говорил, и Афганистан будет нашим концом. 
      - Афганистан или пьянство?
      - Да ладно тебя, пустой желудок, видно, с ума сводит. Никто с тобой не справится. А вот и лига стариков штаны протирает, три старых маразматика и цирюльник.               
       Инвалид Нури сидел уже на лавочке рядом с Абешом и Рыдваном в тени магазина у парикмахерской будки Каптана. Этим именем, по его же словам, его нарекли ввиду каких – то османских мореходских традиций. Абеш дурачился, чтобы как – то успокоился безутешный Нури, обивающий порог директора уже второй год без толку.
      - Ну что, чем же сегодня вас потчевали у Таирова, товарищи дармоеды? – Абеш нарочно придирался к учительской паре. - Или не наелись халявы? 
      - Наедимся, старый хрыч, на твоих поминках халвой, – ехидно отпалил Ринат Керимович, подправив шляпу - Подумаешь, участник трех революций!
      - И эти паразиты детей учат, - говорит Абеш, глядя с ухмылкой вслед за парой и перебирая свои четки.            
       - А сволочь – то прав, скоро помрем, а им ещё вон столько осталось, - вступает в разговор Рыдван. – Они–то нас и похоронят, Абеш, вот эти гады понесут нас туда, сам знаешь.
    - Я бы хотел, чтобы меня похоронили в Мекке, на святой земле. Я бы поехал туда паломником и умер бы там, – говорит неожиданно Нури, двигая концом костыля по пыльной земле. 
    - А я бы хотел лежать рядом с великим Сталиным. Вот мужик–то был, не то, что нынешние! Представляете, Сталин и рядом моя фамилия – Караев!
     - Но мне все это неинтересно даже. Я бы хотел лежать рядом с Аллой Пугачевой, – вновь дурачится Абеш.
     - Ты что спятил, паршивец, она же ещё когда умрет - то? – возражает Каптан. 
       - Вот именно, она живая, и я рядом полежу, соображаете?..
      Парикмахер смеётся и водит рукой по лысине. Солнце подкрадывается сбоку и тень ускользает от Абеша. Он  пересаживается на перевернутый ящик:
     - Пора топать домой, пойду посплю немного, – Рыдван смотрит на грустного Нури и зевает. – А помнишь, Нуришка, как пьяный Йоска на кладбище кричал и ругал покойников, пинал могилы. Все вы вруны и жулики, говорил, всю жизнь безобразничали и грызлись вроде собак, из - за копейки враждовали, а теперь, говорил, лежите рядышком, дружно без ссоры.
     - Оно – то ясно, смерть всех мирит, – вздыхает ветеран войны.            
      Но тут вновь появились Расим и Ринат Керимович, которые шли теперь уже обратно, в сторону конторы.
      - Что же происходит, Расимчик, куда обратно - то прёте или на шашлык что ли пригласили?
      - Да, иди ты свою бабку тискай, понял? Нас директор позвал, из Баку гости приехали.
      Оказалось,что пару догнал на велосипеде пацан из соседного дома, которого послал Йоска. Он сказал, что их ждет директор, поскольку в гости приехали писатели. Оба были рады такому повороту событий, застолье намечалось по полной программе. Они по дороге строили догадки по поводу гвоздя программы. Расим предполагал, что скорее всего зарежут барашка. Ринат Керимович почему- то думал, что будет шашлык из осетрины с поджаренными на вертеле помидорами.
     - Ты когда – нибудь сидел с писателями, Ринат Керимович?               
      - За столом не помню чтобы сидел, но рядом сидел, когда приезжал народный поэт с актером. Года пять или шесть назад, в клубе, помнишь, стихи они читали? 
     - Но тогда ведь, нас не приглашали, стол накрыли в столовой, кажется, и этот актер напился, советское село оскорблял.
     - Но еда – то будет в любом случае, а что касается выпивки, без нее романов не сочинишь.
     Он дошли до палисадника и, минуя машину директора, зашли через калитку с железными прутьями. Уже дымил самовар, директор давал поручения, огромная месткомовская Зарина закрывала его фигуру.
    Учителей представили гостям, и оказалось, что приехали симпатичная поэтесса средних лет и седой детский писатель, довольно пожилой и с помятым видом. Третьим из Парнаса был драматург, также в летах и с лысиной. Йосик сказал, что отвечал на все их вопросы и рассказал им про поселок и совхоз, говорил о винзаводе.    
     Детский писатель сидел за столом, там же был секретарь парткома. На время поэтессы не было, её, как шепнул Йоска, укачало по дороге на машине, и она отдыхала у секретарши на диване.
    - У вас здесь средняя школа, и русский сектор есть, говорят, что в захолустье редкость, – интересуется писатель. – У вас тут видно интернациональный посёлок. 
     - Да, у нас даже три армянина и один еврей живут, а метисов полно, – кивает Йоска.   
     Идет в меру упитанная поэтесса, с коротко подстриженными волосами, в темно-желтой приталенной блузке без рукавов. С побледневшим лицом и распрямлёнными бровями она выглядит более трогательной и кроткой. Она присела к Зарине, которая с дежурной улыбкой баловалась чайком, то и дело бросая взгляд на драматурга. Пришла фельдешерица Надя, принимающая также роды и почти все дети посёлка прошли через её руки. Она здоровается с директором и что–то шепчет ему на ухо, а затем ждет, пока директор дает указание, чтобы Йоска покинул застолье. Он безропотно поднимается и покидает стол, даже не простившись ни с кем. Все знают, что фельдшерица спит с женатым Йоской, но она не выносит, чтобы он находился рядом с ней при публике.
      По ходу выясняется также, что целая группа работников культуры прибыла в районный центр, где состоялся концерт, читали стихи, показывали сценки. Затем всех распределили по селам и посёлкам района, чтобы их принимали с надлежащим гостеприимством.               

      Постепенно за столом становится шумно и весело, директор, освободившись от дел, наконец, занимает свое место за столом, между писателем и месткомовской Зариной. В задушевной обстановке, когда подали шашлык, поэтесса рассказывает о детском писателе, о его творчестве. Его первая книга вышла, как она говорит, ещё при Сталине, он воевал и писал про героизм наших солдат. Уже долгие годы, говорит она, дорогой мастер прозы пишет для детей школьного возраста, иногда и для подростков. Она предлагает выпить за него, и все дружно чокаются. А у писателя прогрессирующий диабет и он пьет минералку. Поэтесса же лишь делает глоток и за столом делают вид, что этого не замечают.
    Расим знал, что в таких случаях возможны неожиданные повороты сюжета и налегал на мясо, обливая его уксусным соусом. Ринат Керимович дошел до кондиции, как потом признавался, сразу же после первого граненого стакана, который он опустошил залпом. Он для пущей важности спрашивает писателя о Марсе.      
     - На Марсе тоже будут нищие, попрошайки, взяточники и империалисты, – говорит ему писатель.
     Про империалистов он загнул, думает про себя Ринат Керимович. Директор же рассказывает анекдот про Рабиновича, который спрашивает ученого, выступающего с лекцией о Марсе. «Есть жизнь на Марсе или нет – неважно. Когда же будет жизнь в Одессе?» спросил его Рабинович. 
      - На Марсе и товарищ Таиров будет, – подхалимничает Расим, медленно набирающий форму.
     - Доброе слово и кошке приятно, даже от подлизы, – подтрунивает фельдшерица, поскольку Йоска женат на племяннице Расима.
     - О жизни на Марсе писал Низами. Вот наша любимая поэтесса Бешарет знает, что наш великий поэт описал в своей поэме идеальное общество, где все достигло совершенства, – детский писатель приводит пример. - Нет там владык и рабов, нет произвола и насилия...    
       Но поэтесса к удивлению сидящих за столом перебивает его с усмешкой:
- А кто, по – вашему, уважаемый мастер, трусы этому Низами стирал, кто ему уборную чистил? Не слуги ли? Всегда будут  и господа, и слуги...
      - А ты, дорогая моя, всегда так пафос губишь, - писатель посмотрел на неё с насмешкой и махнул рукой. – У тебя левый уклон, как говорили раньше.
      Несут барашка, жареного на вертеле, и директор сам разрезает и подает его гостям. Он делает затяжку из сигареты и встряхивает её. После этого он выдвигает свой ключевой тезис:   
     - Местный винзавод за все эти годы научил местный народ к той мудрости, согласно которой спиртное пьют ради удвольствия, а не ради запоев, драк и пьяного скотства. Эта мудрость, кстати, довожу до вашего сведения, недоступна для большинства населения страны.
     С ним согласилась и поэтесса, и сказала, что культурные народы потребляют спиртное гораздо больше, но у них мало алкашей, у них есть культура питья.
     Но фельдшерица вдруг вступает в разговор словами Маяковского:   
     - Вашей культуришке без году неделя, а ихней – века.
     - Это в каком смысле? – удивляется поэтесса. – Разве Запад не загнивает?
     - Я имею в виду именно Запад, – отвечает Зарина и смачно жует свой шашлык.       
     Включают магнитофон, и писатель танцует с поэтессой. Директор пляшет с толстухой Зариной, которая вертится на удивление живо, несмотря на излишний вес. Драматург, вытирая лоб салфеткой, обходит танцующих удаляется.   
     Ринат Керимович, откинувшись на стуле, хвалит мясо и соленья, упрекая Расима, уже охлаждающегося пивком. 
     - Нет, ты по своей гнусной привычке опять о заднице, о ляжках заладил. Она не ****ь, а поэтесса. Гусь и соловей, скажем, оба  - птицы, но разве одно и то же, что ли? И бабы разные бывают, одни для постели, другие для души. Пить меньше надо, а закусывать - больше.
     - У нас в общаге в Кировабаде читали древнюю книгу «Кама сутрa». Там между прочим сказано, что не составляет труда совратить женщин, сидящих у входа или у окна своего дома, а также курящих.
     Поэтесса курила болгарские сигареты «Родопи», слушала болтовню Зарины, то и дело вытирая крашеные губы сальфеткой: 
     - Граждане СССР имеют право на труд, отдых и лечение, – говорит месткомовская дама и наливает себе минералку.   
     - А также они имеют право на рождение, дыхание, учебу, женитьбу, любовь, смерть и так далее,  – говорит поэтесса, и Зарина на время теряет дар речи.   
     - В любом захолустье обязательно бывает свой местный поэт, свой рифмач на худой конец, – служительница муз отбрасывает рукой челку и поправляет воротник блузки. -  А у вас тут в поселке кто – нибудь  стихи пишет? 
      Ринату Керимовичу показалось, что она спрашивает именного его, и он, повернувшись к сидевшему рядом Расиму, нерешительно отвечает по той же причине:
      - По правде говоря, у нас нет великого поэта, нет, ну, этого самого, как говорится, таланта.          
      - Видимо, здешний климат не подходит, - говорит поэтесса с явной иронией. – Музы ведь ломаются, появляются не всюду.
      И тут вступает в разговор с томными уже глазами фельдшерица, груди которой выпирали из узкого выреза:
     - У нас стихи писала Сания, дочка алкаша Амалата, Сани, ну, – она смотрит на Рината Керимовича и ждет, чтобы он, хотя бы кивал. – Сания Пашаева посылала стихи в Баку, даже оттуда из газеты ответ пришел. Писали, что она очень талантливая, но советовали побольше читать и учиться вообще.
     - А я про неё совсем уже забыл, память уже дырявая, - жалуется Ринат Керимович и жует кусок баранины. – Но она ведь маленькая ещё была, когда, писала, в школе училась. Я её английскому учил, хотя без толку. А сейчас в колонии она сидит, маме, говорят, иногда письма пишет. Кто же в колонии стихи будет сочинять?   
      Поэтесса глядит тупо и молчит, морщится, за столом все удивлены, что у гостьи вдруг испортилось настроение.
      - Я её помню, в редакции тогда мне о ней говорили, года два назад. Так это она писала в газету-то! А что она сделала, за что же её в колонию посадили? – спрашивает, наконец,  поэтесса.
     - Папа её Амалат пропойца был, напивался и жену бил, дочерей тоже, и Сани. И вот однажды он по пяньке опять напал  на жену, Сани же оградила собой маму, ну, чтобы он не лез. Но он все лез, так? Тогда она хватает, значит, нож на кухне и идет на папу, угрожает. Ну, тот, хоть выпил, видно, слишком испугался. Бросается из дому вон и сваливается с лестницы. Там у них крыльцо высокое и лестница круче. Он ударился, значит, об бетонную стойку забора и разбил себе башку. Умер – то не сразу, меня когда вызвали, я тут же, говорю, что на машине в район надо доставить. А жена, говорит пускай сдохнет, но я заставила и отвезли его, хотя и не спасли. Сильно ударился, сам – то грузный и полный был. Вот за это её и в колонию строго режима отправили...         
      – А стихи у неё сохранились? Тетрадки там, бумажки, заметки какие  - то?
      - Не знаю, все, что у неё там был, тетрадки, бумажки всякие забрал тогда следователь, а потом вернул или не вернул, не знаю. Родной папа жизнь девочки испоганил и сам с концами.   
       Поэтесса встает с места, извиняется и отходит, её сопровождает фельдшерица. За столом нет прежнего веселья, вовсю разошлись цикады, наступает ночь, из станции доносится стук колес поезда.      
      - Жалко, конечно, девочки, подлых пьяниц ничем не исправишь, горбатого даже могила не исправит, - говорит детский писатель. - Я вот сколько книг написал, вся республика меня знает, везде уважают, но один сукин сын, такой же алкаш, постоянно меня оскорбляет. Везде и всюду охаивает и обливает грязью. Я же ведь для детей пишу, а он язвит, свинячит напропалую, и говорит, что ему детей жалко.
                1987, Набрань.