Литераторы среди родственников Е. П. Блаватской
Дедушка Блаватской, Андрей Михайлович Фадеев, который сменил несколько высоких постов в различных городах и завершил служебную карьеру как саратовский губернатор, оставил после себя книгу «Воспоминания», где описывал социальные проблемы местного общества и события жизни. Конечно, среди его окружения были и литераторы. Например, вот такая запись.
«Во время моих приездов в Кишинёв меня помещали в одной комнате с Пушкиным, что для меня было крайне неудобно, потому что я приезжал по делам, имел занятия, вставал и ложился рано спать, а он по целым ночам не спал, писал, возился, декламировал и производил все свои ночные эволюции в комнате... Он подарил мне свои рукописные поэмы, написанные им собственноручно — «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказский пленник». Зная любовь моей жены к поэзии, я повёз их ей в Екатеринослав вместо гостинца, и в самом деле оказалось, что лучшего подарка сделать не мог. Она пришла от них в такое восхищение, что целую ночь читала и перечитывала их несколько раз, а на другой день объявила, что Пушкин несомненно гениальный великий поэт».
Елена Павловна Фадеева, до замужества княжна Долгорукова, та самая, для которой стихи оказались лучшим подарком, говорила на пяти языках, прекрасно рисовала, изучала естественные науки, археологию и нумизматику. Она состояла в учёной переписке и обменом изысканиями с европейски известными натуралистами, «оставила более 70 толстых томов своих рисунков цветов, древностей, монет и переписанных ею редких экземпляров сочинений».
При таких родителях не только литературно одарённая Елена Ган стала известным автором, её брат и сестра тоже были не чужды публицистики.
Ростислав Фадеев — историк и политический мыслитель, автор исторического исследования «Шестьдесят лет Кавказской войны» и книги «Русское общество в настоящем и будущем».
Надежда Фадеева — тётя Елены Петровны Блаватской, которая была старше её всего на два года и стала одним из самых близких и доверенных друзей. Надежду Фадееву можно назвать хранителем наследия рода, архивов и коллекций. Помимо того, что она была первым организатором и руководителем Теософского общества в Российской империи, она занималась архивами и других членов семьи, писала о них статьи, готовила к публикации их собрания сочинений.
Далее на родословном древе мы можем увидеть имена двоюродных тётушек Блаватской. Это две дочери бабушкиной сестры, Анастасии Павловны, в замужестве Сушковой.
Елизавета Лодыженская — писательница, переводчица, публиковавшаяся под псевдонимом «С. Вахновская»;
Екатерина Хвостова — по словам историка и журналиста М.И. Семевского, «женщина с большим природным умом, искренно оказывавшая сочувствие к деятельности наших лучших писателей и музыкантов», литературоведы благодарны ей за мемуары.
Не отображена на родословной ещё графиня Евдокия Ростопчина;, которая приходилась Сушковым двоюродной сестрой по их отцовской линии. Её поэтическое творчество поддерживали Лермонтов, Пушкин, Жуковский. Многие были гостями её литературного салона, ей посвящали стихи Огарев, Мей и Тютчев. Всё, что она получала от своих сочинений, она отдавала князю Владимиру Одоевскому для основанного им благотворительного общества.
А вот её проза, изданная отдельной книгой, не пользовалась особым успехом, однако отметим, что её повести перекликаются с повестями Елены Ган.
Дочь Ростопчиной, Лидия, тоже стала писательницей, переводчицей и мемуаристкой. Брат А.В. Сушкова был женат на сестре Фёдора Тютчева, так что и Тютчев приходился им всем дальней роднёй.
Упомянем также дочь Веры Желиховской — Веру Джонстон, которая вместе с мужем, индологом Чарльзом Джонстоном, была увлечена теософским учением и публиковала сочинения на данную тему.
Теперь, если мы взглянем на отцовскую для Блаватской линию, то у отца, Петра Алексеевича Гана, была сестра Елизавета, в замужестве Маркова, и трое из её сыновей публиковались.
Владислав Марков — автор повестей из жизни провинции, исторических романов из времён смуты и начала правления Петра I.
Евгений Марков — публицист, историк и путешественник, написал ряд биографических романов о жизни братьев.
Лев Марков — педагог, директор образовательных учреждений, опубликованы его воспоминания о Льве Толстом.
Это если говорить о доказанном родстве, но есть и ещё одно предположительное. По некоторым источникам, дед Е.П. Блаватской по отцу, генерал-майор Алексей Федорович Ган был двоюродным братом графини Иды Ган-Ган.
Что здесь интересно для нас? Елену Ган Белинский назвал «русской Жорж-Санд», а Иду Ган-Ган называли «немецкой Жорж-Санд». Её романы переводились на иностранные языки; главное внимание в них сосредоточено на героине, которая почти всегда женщина высшего общества, идущая вразрез с условными светскими приличиями и тщетно ищущая осуществления своего идеала. В дальнейшем графиня погрузилась в религиозную и мистическую тематику, поступила послушницей в монастырь и продолжила писать романы, теперь уже тенденциозно-католические.
И вот из всего этого списка трое женщин писали в одном и том же жанре — светская повесть. Это Елена Ган, Ида Ган-Ган и Евдокия Ростопчина. Что это за жанр, какую идею он реализует?
Оглядев таким образом дали родственного горизонта и суть жанра светской повести, вернёмся к нашей русской Жорж-Санд, Елене Андреевне Фадеевой, в замужестве Ган.
Писать она начала в 13 лет сама для себя, а уже в 16 вышла замуж за артиллерийского капитана Петра Алексеевича Гана. Принято считать, что это был несчастливый брак, но немаловажно понять, в чём именно было несчастье?
«Выдали, — пишет сестра Надежда Фадеева, — не за первого посватавшегося, а за человека, за которого она сама хотела выйти. Ей не препятствовали, потому что тогда брак в шестнадцать лет был самым обыкновенным делом, а посватавшийся был человек хорошего происхождения, умный, отлично образованный, доброго, благородного характера, а потому не было никаких причин противиться этому браку. Впоследствии оказалось, что они не сошлись характерами, но этого нельзя было предвидеть».
Тягости, конечно, были, и физические, и моральные, ведь юная романтическая девушка была вынуждена скитаться с места на место в роли «армейской дамы», но тягость — это ещё не несчастье. Опять же, когда Елена Ган жаловалась на непонимание людьми её литературных занятий, то подчёркивала: «мои родные и мой муж не принадлежат к этому числу». Что же её так мучило?
Один из ключей к ответу звучит в повести Ростопчиной «Счастливая женщина». Автор говорит, что девушек принято воспитывать «для света, а не для них самих». «Где преподают девушке прямую и грустную науку жизни?.. — спрашивает она. — где приготовляют ее к борьбе, к испытанию, к душевному изнеможению, слишком часто ожидающим ее на житейском поприще? Где?»
Одна за другой писательницы начинали говорить о том, что ни мужчины в общей массе не понимали женских потребностей, ни девушек к такой реальности не готовили.
В повести «Суд света» Елена Ган выводит среди персонажей свой портрет напрямую, дополнительно описывая отношение светского общества к писательнице. Её всюду приглашают «напоказ, как пляшущую обезьяну, как змея во фланелевом одеяле». Люди отождествляют писательницу с её персонажами, относятся предубеждённо, ждут от неё «вдохновения и книжных речей, поражающих мыслей, кафедрального голоса… и даже латинских фраз в смеси с еврейским языком». «Едва узнают её в одном месте, едва привыкнут видеть в ней женщину без жёсткого прилагательного "писательница", едва приголубят добрые люди, — как вдруг поход, перемена квартир — начинай снова знакомства с азбуки».
Известны высказывания Елены Ган о том, что, если бы ей платили, она была бы готова взяться за любую другую работу вместо литературной, чтобы обеспечить детей хорошим образованием. Думается, что это правда лишь наполовину — ведь вопрос о невозможности отвергать призвание она поднимет в повести «Напрасный дар».
Печататься она начала под псевдонимом Зенеида Р-ва с 1837 года после недолгого пребывания семьи в Петербурге, где после скитаний по захолустьям с удовольствием окунулась в столичную культурную среду. Здесь она познакомилась со своим будущим издателем Осипом Ивановичем Сенковским, случайно встретила А.С. Пушкина. Чуть позже она побывала с отцом в калмыцких степях и на Кавказе, познакомилась с некоторыми ссыльными декабристами, задумала сразу несколько произведений.
Первая повесть Елены Андреевны с характерным названием «Идеал» — появилась в столичном журнале «Библиотека для чтения» в 1837 году. В этом же журнале были напечатаны: «Утбалла» и «Джеллаледин» (1838), «Медальон» (1839), «Суд света» (1840), «Теофания Аббиаджио» (1841).
Творческое содружество с редактором журнала Сенковским первое время было плодотворным, позже они разошлись из-за слишком бесцеремонной редакторской правки, поэтому последние произведения были напечатаны уже в «Отечественных записках», это «Напрасный дар» и «Любинька» (1842). В том же году вышло сочинение «Ложа в одесской опере».
Собрания сочинений Елены Ган издавались дважды в Санкт-Петербурге — в 1843 и 1905 годах.
Елена Андреевна не ставила радикально вопросы прав женщин, не пыталась требовать равных прав и свобод. Она лишь обращала внимание на неуважительное отношение мужчин к женщинам, непонимание духовных и душевных потребностей женщины и моральной тягости ситуации, в которой она находится.
Так, героиню самой первой повести, «Идеал», Ольгу Гольцберг, выдают за полковника, который «о счастии женщины… имел короткое и ясное понятие: благосклонное обращенье, снисходительность к капризам и модная шляпка, -- вот что, по его мнению, не могло не осчастливить женщины». Скоро поняв, что ей и поговорить с мужем не о чем, Ольга погружается в мир книг и видит в известном современном поэте своего брата по духу, свой поэтический идеал. Но в жизни он оказывается банальным и непорядочным. Пережив глубокое разочарование, Ольга находит утешение в религии. Повесть заканчивается строками письма её: «Я… также буду счастлива, потому что я постигла, наконец, что если женщина … получает характер, не сходный с правами, господствующими в нашем свете… то напрасно станет она искать вокруг себя взаимности или цели существования, достойной себя. Ничто не наполнит пустоты её бытия, и она истомится бесплодным старанием привязаться к чему-нибудь в мире. Неземные привязанности могут удовлетворить её жажду. Её любовью должен быть спаситель, её целью — небеса!»
Казалось бы, в письме говорится о счастье и о Боге, однако ни умиротворения, ни радости в этом исходе не чувствуется.
Другие повести Ган, в общем и целом, развивают эту же тему. Коварные соблазнители сменяются на нетерпимых тётушек, светское общество меняет личины, но суть остаётся той же.
Интересно отметить отдельной строкой, что и Елена Ган, и её дочери вносили в литературу этнографический аспект. Так, повесть Елены Ган «Утбалла» содержит немало описаний калмыцкого быта и народные легенды, в повестях и рассказах Веры Желиховской мы неоднократно видим колорит Кавказа, а книги Елены Блаватской открывают миру незнакомую Индию.
Одним из лучших произведений Елены Ган считается «Теофания Аббиаджио», помимо центрального конфликта между человеком и давящим на него светским кругом поднимающая вопросы о несправедливости социального неравенства. Характеры нескольких главных персонажей различны и глубоко проработаны, а финал ярко высвечивает противоречие. Законы и правила светского общества не оставили возможности счастья ни для одного из героев, при этом в глазах окружающих людей жизнь их выглядит благополучною и успешною.
Елена Ган уходит из жизни в 28 лет. Виссарион Белинский, который и назвал её «русской Жорж Санд», писал о значении её работ: «Ни одна из русских писательниц не обладала такою силою мысли, таким тактом действительности, таким замечательным талантом, как Зенеида Р-ва. Созданная ею повесть, как ее талант и жизнь, остановились на полудороге и не дошли до своего полного и конечного развития» (В.Г. Белинский. Сочинения Зенеиды Р-вой).
Особняком стоит повесть Елены Ган «Напрасный дар». В ней на первый план выходят взаимоотношения общества и одарённого талантом и сверхчувственными восприятиями человека. Героиня произведения, Анюта, непонятна миру, её считают сумасшедшей, и её талант становится её мучением. Один раз она предаёт себя, поверив в греховность своего таланта и решив отказаться от него, в другой — когда ради необходимости в средствах выставляет его напоказ. Не в силах справиться с таким количеством сомнений и противоречий, гнетущих её душу, героиня погибает. Миру остаются опубликованные стихи.
В этой героине мы угадываем и собственные переживания автора, и ещё больше — тревогу за будущее старшей дочери, Елены Петровны, таланты и непохожесть которой всем были видны с её раннего детства.
«Напрасный дар» так и начинается с вопроса:
«Скажите мне, от чего происходит это неравенство, это бесконечное разнообразие в разделе божественных искр, одушевляющих человека?
…Скажите ж: эта пестрота, это неравное раздробление ниспосылаемого нам духа на души с волею могучею, со стремлением к добру — или с жаждою зла и истребления, на метеоры гениального всепостижения, творческой силы разума — и на мильоны душ слабых, ничтожных…, — эти разнородные создания, столь чуждые между собою, и однако ж так тесно связанные в одну семью неуловимыми оттенками свойств, страстей и наружности, не суть ли бесчисленное множество струн одного аккорда?
Не предумышленное ли соединение звуков слабых с сильными, ничтожных с величественными, для составления одной дивной гармонии человечества?
И как истолковать, притом, несообразное размещение душ в оболочки, часто несвойственные им?
Чем объяснить проявление характеров предприимчивых, твёрдых, неустрашимых в слабых телах женщин, — и бесхарактерности, бесстрастия, унижающего человечество в богатырских сердцах мужчин; или отсутствие всех способностей умственных, всей восприимчивости чувств в одном, — и подле, избыток их, пожирающий другого?
…Кто из нас не призадумывался над печальной повестью тех немногих, но вечно славных людей, которые, перегорая в порывах к прекрасному, жили и гибли мучениками своих душевных сил, завещая поздно познавшему их миру одни искры своего гения в олицетворении божественного на земле?
И ещё блаженны они, сто раз блаженны, если не рукоплескания толпы, а одобрения любимых ими и собственное сознание позволило им взглянуть с благоговением и с радостной слезой на собственное своё творение, на свою осуществлённую мысль....
Но если эта мысль, это чувство напрасно зреют в груди человека, которому не с кем делиться ими, не в чем излиться душой, чтоб хоть одиноко насладиться их живым отражением; если эти небесные дары, ослабевая без проявлений, внутренне грызут его тщетной деятельностью, перекипают, стынут и, как охладелый свинец, падают на сердце мученика, — не правда ли, это положение ужасно?»
Вот чего более всего боялась Елена Андреевна Ган, глядя на дочь. Но мы знаем, что, несмотря на простирающуюся кругом пустыню непонимания, Елена Петровна Блаватская обладала не только даром духовным, но и мужеством и отвагой несения этого огня людям, даже если они могли воспринять его лишь в самой малой степени.
Свидетельство о публикации №226111001119