Русская армия воевала в кредит в 1812 году

Русская армия воевала в кредит в 1812 году


В истории Отечественной войны 1812 года настоящим яблоком раздора является роль русской армии в борьбе с нашествием войск Наполеона.

Дореволюционные русские истории сосредоточились на описании военных действий и описывали Историю Отечественной войны в соответствии с движением трех русских армий. Армии отступали, собираясь в лагере в Дриссе. Затем, соединившись, армии отступали под натиском превосходящего противника, армии дали генеральное сражение. Победили, но отступили теперь уже в результате ослабленности. И так далее.

Кто-то из историков упоминает о распрях в русском генералитете: горячий и не думающий вперед и назад, аки Аякс, Багратион писал доносы на Барклая. Хладнокровный Барклай терпел унижения и делал свое дело. Барклая сместил Кутузов, на Кутузова наехал Александр и слал гневные рескрипты за медлительность. Толстой язвительно писал о тех царедворцах и флигель-адъютантах, разъезжавших по лагерю с султанами и надменным взором, что будто они составляют отдельную армию, только не имели должностей в действующей.

Интересную версию предлагает Богданович, который сначала вываливает несколько оборонных планов, написанных перед войной и предусматривавших отступление, а потом заявляет о том, что поскольку Барклай, ругаемый за отступление, отступал, значит он приводил в исполнение план, применяемый когда-то скифами, заманившими Дария I в свои скифские степи. К слову сказать, эта тактика хоть и ослабляла сильное войско Дария, но не могла решить ключевую задачу – разгромить войско. Ослабленное войско Дария, не встретив сопротивления, вынуждено было покинуть пределы Скифии, изменив направление удара и разгромив все на своем пути. Русские военачальники о том, что они действовали согласно скифской тактике, узнавали позже, когда совершили знаменитый Тарутинский маневр и принялись рассуждать, что могли бы такое совершить раньше, чтобы не подвергать угрозе Москву. А Барклай принялся говорить о своих замыслах только после своей отставки.

Единственным сколько-нибудь удачным маневром русской армии был как раз Тарутинский маневр – это признают историки уже ХХ и ХХI веках.

Эту точку поддержал и французский историк Жорж де Шамбре, странным образом уделяя ошибкам русского командования больше места, чем опрометчивости Наполеона. Откуда такое рвение? Зачем говорить о военных приемах, которые могли бы перекрыть Наполеону путь к отступлению? А потому что Кутузов совершал детские ошибки, которые, учитывая слабость русской армии, вынужденной отступать под натиском, можно было бы предусмотреть и предупредить. Действительно, какой резон для историка француза разыгрывать за Кутузова комбинацию маневров, в результате которой Кутузов мог оказаться за спиной Наполеона и угрожать ему сзади – что во всех теориях того времени считалось недопустимым нарушением операционной линии. Действительно, резона нет. Слабому противнику остается только маневрировать, но русские генералы о такой науке еще не знали. Непревзойденным гением маневренной войны можно пока еще называть Наполеона.

Но для всей войны наличие обходного (Тарутинского) маневра маловато, чтобы обеспечить уверенную победу русской армии в истории, славе, традиции. А что относительно других стычек, дел, столкновений, сражений? Да, они были, и во многих из них русские войска выходили с честью. Сражаясь с заведомо сильным противником, можно быть уверенным хотя бы в героическом ее исходе – «героический» не значит победа, это, как удачно нашел словесную формулу тот же Толстой – нравственная победа. Оборотная сторона военного поражения. Мы проиграли, но мы победили. Понятие героического куется в двух обстоятельствах: когда героя не стало, и о нем только помнят, и когда герои остались в прошлом: «богатыри, не вы».

Но наряду с героями множились и антигерои. Куда девать антигероев войны: Пфуля, Барклая, Бенигсена, Чичагова, Ростопчин? Трое из них были удалены из армии в разгар военных действий? Двое вынуждены были уехать и кончить дни в эмиграции. Такого еще не было – русская армия рекордсмен по антирекордам и антигероям.

А что относительно второй фазы войны, когда Наполеон отступал, а русские догоняли? Здесь все намного сложнее. В исторической памяти сложилось представление о том, что русские войска по кускам отрывали боеспособные части растянувшейся отступающей армады. Да, такое было, как, например, в пятидневных боях под Красным, после которых французская армия потеряла боеспособность – тогда же ударили сильные морозы.

Но тут есть одно «но». Со стороны русских воевали только два соединения, выделенные из основной армии: корпус Дохтурова и авангард Милорадовича, плюс казачьи подразделения Платова (правда, последние выполняли в основном роль разведки). Эти соединения сформированы из остатков Первой и Второй Западных армий. Основная часть армии была заново сформирована из необстрелянных рекрутов, большей частью безоружных (ружья появились только в Орше). Из этого следует, что русские части могли атаковать только соразмерные французские части и ни о какой остановке противника не было речи. Они были обречены на локальные стычки по объективным причинам. Французы после Бородина и падежа лошадей лишились конницы, но Наполеон всегда делал ставку на пехоту, а его пехота была очень сильной. На этом фоне вполне удобно говорить о непопулярной, но все же прочной версии о слабости русской армии и во второй фазе, оправдывать тактику Кутузова, названной «строительством золотого моста Наполеону». Изрядно постарался и Толстой за будущие поколения: он взял под защиту критикуемого Кутузова, объясняя на пальцах, что воевать было нечем и некем. Действительно, в зимнем наступлении русская армия теряла столько же людей, сколько и французы: около пятидесяти тысяч. То есть подойдя к государственным границам русская армия тоже сократилась в двое.   

Эти противоречия можно было бы разрешить еще в первые годы, и прийти к какому-то удобному консенсусу, но нет – каждая новая история пыталась поднять то, что давно упало и не подлежало восстановлению. Все дело в том, что Российская империя позиционировала себя как военная империя эпохи Екатерины II. Войны шли одна за другой, словно сходили с конвейера. Понятное дело, нужны безостановочные рекрутские наборы. Александр I задумал военные поселения, чтобы легче было производить пушечное мясо, а Николай I реализовал проект. Менялись цари – нужно было поддерживать роль царей в деле победы. Для всего этого нужна была идеология – единый взгляд на войну 1812 года, но все было хорошо, только не было единства. Идеологию пытались нарастить вокруг кампании 1812 года, но тут грянул 1825 год и был убит последний настоящий герой 1812 года Милорадович. Все стали опираться на 1812 год, чтобы излечить свои раны, нанесенные предыдущими поражениями, начиная с Аустерлица.

Отсюда возникла задача поднять престиж армии и представить ее действия как победные. Взять эту славу в кредит. И взяли. Каждая новая победа должна была скрепить и оправдать военную победу 1812 года. Ермолов, Паскевич и другие стали именоваться сынами 1812 года. С этим можно согласиться с одной оговоркой, что события 1812 года с военной точки зрения были проходили не так, как были представлены, и вышеозначенные генералы намотали на свой ус горький опыт. Профессиональных военных, не обязанных титулам, положению или появившихся в результате дворцовых интриг, было небольшое количество. Один из таких – Денис Давыдов – искренне удивлялся тупоумию, трусости, безынициативности командующих корпусами и армий Витгенштейна и Чичагова. Ну, и конечно же, внутренние распри, приводящие к абсурдным последствиям, описанным в басне Крылова «Лебедь, рак и щука».

понедельник, 9 ноября 2026 г.