План предпринимателя

Ему уже однажды довелось написать свой план предпринимателя, как план того предприятия, способного поменять не столько модель поведения, сколько образ мышления (Мышление это такое слово (как качество), которое движет некоторое объективное множество, так или иначе, но неспособное внять образ мышления ядер (!!!) того, либо иного мыслительного процесса). Он тогда ещё не догадывался, что в зачатках его описания темы об "Уме и интеллекте", вкратце, был, в особой мере, описан интеллект, но о самом уме не было написано ни слова. Будто наличие чувства ума отсутствовало. Так и было. Такова была ирония его интеллектуального творчества, — буквально, оставляющего задел на некоторую перспективу его развития.

Он его написал, как План, соображая, прежде, буквально, как "Вертолёт", но в разные стороны. Что взамен? Ровным счётом ничего, кроме "шумотерапии", которая его настигла в некоторое время опосля публикации плана. И только "выковыривая козявки" из собственных чувств, но письменностью своих рук, он смог нащупать ("выстрадать" — не то слово) — Азы понимания, что описанный им план, есть не совсем "тема", когда сам план, как тема, может быть только в единственном числе.

Но это было многим позже.

Дело в том, что скорее чувства пытались его занимать, не оставляя задела для чувства ума в общем и целом, как ума природы. Что он только не пытался делать. Писал и так, и эдак. Ровным счётом — ничего. Ничего не получалось. Чувства брали над ним верх всегда. Единственным случаем в его промысле был тот, когда он, в ворохе накопленного, — садился за рукопись. Но и в этом случае, его мысля, всегда обрывалась. Обрывалась на самом главном.

Учитывая идентификационную составляющую в отношение его действий, он догадывался, что он может быть обычнейшим бараном, который только и может, что двигать временами безрассудности, но уровнями, того, либо иного порядка выше. На основании этого вопроса, отрицая возможность стать бараном, он всячески старался прочувствовать все времена, что ниже, добиваясь своего вектора баланса.

«Ведь и там могут быть свои времена», — уже чуть менее думалось ему. В его размышлениях чувственной неразберихи уже была намечена некоторая данность.

В слове мышление он ставил ударение на первый слог, в котором главенствующую роль играла буква "ы". В русском языке ни одного слова не начинается с этой буквы, а тут целое на неё ударение... Может куда проще мышление, где ударение ставится на букву "е" второго слога?

Описав план, он только и мог, что вдаваться в подробности родного русского языка, которого всегда мало. Нужен ещё и любимый язык, на основании которого не позволяет совесть выражаться нецензурно. Таким стал для него язык финский.

Он догадывался, что описанный план мог развернуть целую реальность. Однако, будучи носителем русского языка, он догадывался и о более многом. Он всячески старался выковыривать козявки так, чтобы однажды посмело бы ему явиться предметно грамотное описание собственных догадок. Он старался наметить некоторою множественность конфигурации слов, дабы, с помощью них, его догадки стали бы достоянием некоторой ментальности. Однако, ментальность, как болото, не находилось во главе угла его внутренней неразберихи.

Замысловато получается?

Когда он, ещё будучи молодым, работал в Финляндии, ему очень нравилось в Финляндии спать. Он мог не просыпаться бесконечно долго. В финских домах, бытовках — всегда тепло. Тепло по-совести. Однако любое такое тепло чего-то да стоило.

На текущий момент, ему явилось понимание, которое можно выразить лингвистически, то есть словами. В Финляндии любая ночь несколько глубже, чем ночь любого из нас. Мы, засыпая и просыпаясь в Финляндии, можем выдёргивать каждого из тех, кто мыслит несколько иначе, выражая каждого в качестве наблюдателей за нашим, так сказать, — промыслом, когда мы ещё молодая поросль. Поросль гаплогруппы R1a (родина).

Однажды, когда он ещё был школьником, всем выдали новенькие учебники русского языка. Заканчивая свою школу, он сдал свой учебник, разрисованным письменной ручкой в пух и прах.

— Мне такой выдали, — Сдавая учебник, произнёс он.

Его учебник приняли, не сказав ему ни слова. Даже в аттестате зрелости не было намечено ничего, касающегося того, что он с учебником смог натворить. Ведь это был именно он. Именно он изуродовал учебник. Их классная руководительница, в те времена, есть заведующая школьной библиотекой.

Так вот, написав свой план предпринимателя, он брал на себя всё явление войны в Украине. Никто не был в этой войне виноват, кроме его самого. Дебильнейшая война, как генератор времён безрассудности, в которых...

Это началось с того момента, когда он начал находить слова, касающиеся его догадок. Его явление начало централизироваться — постоянно и бесконечно. Его чувства были эпицентром любых невзгод.

Он думал так, будто любое государство начиналось с разбойничества. Беря это наблюдение в распоряжение, он соображал о своём Плане.

Он понимать на словах начал, опираясь на фрагмент, что любая реальность пишется "на коленке". Буквально, о чём он упоминал в преддверии разворачивания, некоторой, но символьной реальности.

В его памяти был фрагмент. Мы очень любили одного мальчишку. Как показывает практика, у любого мальчишки есть папка и мамка. Мамка его была... Она не осталась в памяти нашей, но жила на пятом этаже "хрущёвки", вместе с отцом их сына. Мы, тогда, бьясь в сомнениях, так и не догадывались, кого мы больше любим. Сына, либо мамку его. Мамка была очаровательна.

Однажды, сидя на скамейке, отец сына и муж подобной жены произнёс:

— Видимо, придётся мне с ней расстаться. — Пья пиво, произнёс он, в тяжести собственного бытия.

Мы воскликнули:

— С ней?! Подумай ещё немного.

Он промолчал.

Нам было в детстве проще, чем ему. Мы могли сказать любое слово, а он не мог промолвить ни звука.

Мы были молоды. Мы, в тот момент уже знали о чём говорит наркомания. Мы, будучи собою, в то время, — похоронили многих ребят. В себе. Будучи в себе.

Мы, на тот момент, видели уже своих гегемонов, но с мутно-белыми глазами. Так "ШТЫРИЛ" "чёрный". ОН, штыря, заставлял нас заниматься спортом. Благодаря спорту, он остался в нас, но позади районных гегемонов, которые погибли, оставив каждому из нас несколько подзатыльников.

Если в рамках рассмотрения этой незадачи распоряжаться процентным соотношением, то в процентном соотношении, нас осталось процентов пять, на том самом районе. Все вымерли. Буквально все, кроме нас.

Не принцип ли борьбы сосредоточен в следующем наблюдении?

У моей матери была сестра-двойняшка. У неё был выкидыш, которого она заметила в унитазе, в тот момент, когда бытовал вал походов в здание, в стенах которого производили аборты. Чуть позже, мы, будучи в деревне островного "скобаристана", находясь в натопленной бане, — с тревогой обратили внимание на то, что у тёти Лены "набухла" родинка, которая стала на протяжении десятка лет, — разрастаться, покрывая всё её тело — ниже пояса.

Моя мать, однажды, когда Лена ещё была жива, — призналась, что она беременна. Игорь, её сожитель был в недоумении, ибо почему-то, в его понимании вопроса, — такого и быть не могло. Мать пошла и сделала аборт, сказав, что какую-то грязь "высосали". Тогда шла не менее дебильная война баранины в Чечне.

Уже заканчивая ПТУ (рассмотри природу целеполагания), когда Лены не было в живых лет шесть, мать снова призналась, что у неё обнаружили онкологию. Прожила она с ней чуть более двадцати двух лет. Ей вырезали всё по женской линии. Последние годы её жизни онкологический маркер показывал три тысячи "попугайчиков". Более, онкологический аппарат, — не отображает. Три тысячи "попугайчиков" это максимум его технической возможности.

Не от взращенной ли баранины выкидыш, как и не от методов ли с ней борьбы — аборты, когда имеются догадки, что имеется одна ночь после зачатия, как признак того, что человеку предначертано родиться именно человеком?

Вполне очевидно, что мы, общаясь, можем эту ночь так или иначе дублировать, в том понимании вопроса, когда имеются страхи и сомнения будущих отцов и матерей, относительно того, кто же родится, куда его двигать, а главное: на кой оно всё, когда кругом такой полнейший бедлам, где можно стать кем угодно, кроме того, что не имеется и малейшей доли вероятности, что можно-таки стать человеком.

Помнится ли время, когда было непоколебимое внутреннее требование, — просто выспаться, в преддверии требования надвигающейся действительности?

На сегодняшний день это невосполнимое воспоминание. Лично для меня. Но был и ещё один сон.

Когда я был маленький, то будто бы во сне прожил целую жизнь. Закончился сон, какой-то шумихой в голове, до боли ныне знакомой. Я проснулся с воодушевлением, будто в одночасье стал взрослым. Рядом кто-то был из девочек, которой захотелось похвастаться. Однако, печаль заключалась в то мгновение, когда буквально сразу вспомнил, что я не совсем ещё способен говорить, кроме того, что посылать некоторые междометия, которые способна была понимать только мама. А тут такое дело! Дело, которое пытаясь донести, сразу окажешься за обеденным столом, либо будешь пытаться объяснять, что ничего у тебя не болит...

Не забываем, что в то время шла война в Афганистане. Общаясь с одним афганцем на производстве в Швеции (Буквально в том году), — афганец признался, нисколько не юля, что когда были там наши парни, было очень хорошо. Но об этом никому не донести даже крупицы информации. Ибо шла война, а параллельно — стройка.

Как не донести и трагедию о ГУЛАГах. Ибо шли репрессии, распределяя по баракам, а параллельно разворачивались города. Кем же они разворачивались, неужто рабами, батрачащими за похлёбку и кусок хлеба?

Вернёмся к тому мальчишке, о главном, в отношение которого, я так и не написал. Соскочило.

Его мамочка нам рассказывала, как он, играя со сверстником — общался по-русски, собеседник же общался по-эстонски. Его мама заметила, что они, в прямом смысле слова, — понимают друг-друга. Задавая вопросы один, — предметно точно отвечал другой и наоборот... Такова ль загадка детства, произрастающего от одной единственной ночи?

Не забываем, что выкидыши, аборты, самоубийства, войны, разбой — разворачиваются в едино-шизофреничном пространстве, не менее едино-шизофреничного времени.

Я до сих пор не понимаю, что необходимо написать, чтобы просто, непринуждённо и спокойно сдохнуть, не оставляя потомкам возможности наблюдать одну лишь символику жизни, но оставив им условия, для того, чтобы всецело выспаться, даже если на то отведена одна лишь ночь, останавливающая время для всего на свете живого. Ибо одним — символика жизни, а другим — алгоритмика в ней поведения, заводящие в такие тупики, которые никто не замечает. Ибо не трожь... Это работает...

Да, чуть не забыл. В фешенебельных странах (не говоря уже про страны новомодные) нас все хотят — тепло, либо холодно, но воспитать. Воспитать нас? Я понимаю, что я лишний в этой матрице бытия. Воспитать меня, чтобы я стал её невосполнимой частью символьной матрицы? Так я уже часть её!

Вопрос сугубо баранам психологической психотерапии, которые застряли в Берне.

Всё. init 0


Рецензии