Поль Сезанн. Упрямство, которое стало вечностью

Поль Сезанн. Упрямство, которое стало вечностью.

Он родился в 1839 году в Экс-ан-Провансе, в семье банкира. Отец был жёстким, властным, не верил в искусство. Сын должен был стать юристом, банкиром, кем-то серьёзным. Поль учился на юридическом факультете, скучал, рисовал на полях тетрадей. Дружба с Эмилем Золя была единственной отдушиной. Они гуляли по окрестностям Экса, мечтали о Париже, о славе, об искусстве. В 1861 году Сезанн уговорил отца отпустить его в Париж на год. Он не вернулся через год. Он остался. Навсегда.

В Париже он поступил в академию Сюиса. Там познакомился с Писсарро, Моне, Ренуаром. Они стали друзьями. Но его работы не понимали. Салон отвергал их год за годом. Критики смеялись. Публика не покупала. Он писал тёмными красками, тяжёлыми мазками, мрачные сюжеты: убийства, похищения, тоска. Его называли варваром, дикарём, сумасшедшим. Он не спорил. Он продолжал.

Писсарро был единственным, кто в него верил. В 1872 году Сезанн приехал к нему в Понтуаз. Там он учился. Не правилам. Видеть. Писсарро говорил: пиши то, что видишь. Не то, что должно быть. Смотри на свет. Сезанн писал вместе с Писсарро. На пленэре. В полях. На берегу Уазы. Он называл Писсарро смиренным и колоссальным. Единственным учителем. Но даже Писсарро не мог понять до конца, куда идёт Сезанн.

Я хочу сделать из импрессионизма нечто прочное, как искусство музеев. Это ключевая фраза. Сезанн не хотел мимолётного. Впечатления. Света. Туманности. Он хотел вечного. Прочного. Как у Пуссена. Как у старых мастеров. Он начал строить картину. Не пятнами. Плоскостями. Геометрией. Объёмом. Он писал не то, что видит. То, что есть. Структуру. Форму. Суть.

Гора Сент-Виктуар. Он писал её двадцать лет. Сотни картин. Рисунков. Акварелей. Утром. Днём. Вечером. В солнце. В тумане. В дождь. Он не копировал гору. Он строил её. Куб. Цилиндр. Конус. Шар. Он писал не пейзаж. Космос. Вечность. То, что не меняется. Он говорил: я хочу умереть, глядя на Сент-Виктуар. И умер. Глядя на неё.

Игроки в карты. 1890-е годы. Два человека. Стол. Карты. Тишина. Сосредоточенность. Покой. Жизнь. Сезанн писал не сцену. Состояние. Молчание. Достоинство. Он писал не игроков. Людей. Крестьян. Своих.

Натюрморты. Яблоки. Он писал их сотни раз. На столе. На тарелке. На драпировке. С кувшином. С корзиной. С перцем. С луком. Он писал не яблоки. Форму. Цвет. Объём. Пространство. Он говорил: я хочу написать яблоко так, чтобы оно было живым. И писал. Годами. Одно и то же яблоко. Снова. И снова.

Одиночество. Сезанн был одинок всю жизнь. Отец не верил в него. Друзья не понимали. Критики смеялись. Публика не покупала. Он жил в Эксе. В мастерской. Один. С кистью. С красками. С Сент-Виктуар. Он писал Золя — другу юности. Золя стал знаменитым. Богатым. Признанным. Сезанн — непризнанным. Бедным. Одиноким. В 1886 году Золя опубликовал роман Творчество — о художнике Клоде Лантье, который кончает самоубийством. Сезанн узнал себя. Обиделся. Дружба кончилась.

Признание. В 1895 году Дюран-Рюэль устроил персональную выставку Сезанна. Первую. В галерее на улице Лаффит. Публика растерялась. Критики не поняли. Но молодые художники — Матисс, Пикассо, Брак — пришли. Увидели. Поняли. Сезанн — наш отец, скажет позже Пикассо.

Он умер в 1906 году в Эксе. От пневмонии. Простудился во время работы на пленэре. Под дождём. Писал Сент-Виктуар. Умер. С кистью в руке. Ему было шестьдесят семь.

Связь с линией. Сезанн взял у Писсарро — свет. У Пуссена — структуру. У импрессионизма — цвет. И пошёл дальше. В форму. В вечность. В то, что не меняется. Он не писал идеал, как Иванов. Не обличал пороки, как Перов. Не разворачивал драму, как Репин. Он писал форму. Структуру. Вечность. То, что не меняется. Но одно у него общее с русскими художниками нашей линии: он верил, что искусство — это не копия, а открытие. Не повторение, а видение. Он учил смотреть на мир так, как не смотрел никто до него. И после него — уже нельзя смотреть по-старому. Он говорил: я хочу сделать из импрессионизма нечто прочное, как искусство музеев. Это та самая правда, которую искали русские художники. Только у них она была духовной, а у Сезанна — геометрической.