Как Ломоносов учился грамоте дома и наукам в Москв

Есть в истории нашего Отечества имена, которые мы произносим с особым чувством благодарности и удивления. Это имена людей, не получивших от судьбы ни богатства, ни знатности, ни сильных покровителей и всё же достигших таких высот, перед которыми склонялись и придворные вельможи, и учёные мужи Европы. Одно из таких имён принадлежит Михайле Васильевичу Ломоносову. Когда рассказываешь о том, как он учился сперва грамоте дома, а потом наукам в Москве, то будто читаешь увлекательную повесть, полную приключений и неожиданных поворотов. Но повесть эта не выдумана, она есть истинная быль, и потому говорит она сердцу сильнее всякой сказки. Каждый из нас, юношей, может найти в ней урок, какого не даст ни одно школьное наставление.

Чтобы понять, чем была для Ломоносова его борьба за науку, надобно прежде представить себе тот край, где он родился. Это суровый Север, берега Белого моря и устье Северной Двины, места, где лето бывает коротко и прохладно, а зима длинна, снежна и морозна. Там дремучие леса сменяются топкими болотами, а за ними открывается бесконечная холодная водная даль. Здесь, в Архангельской губернии, неподалёку от города Холмогоры, на острове, омываемом рукавами Двины, лежала деревня Мишанинская, более известная под названием Денисовки. Жили в ней поморы, народ рослый, крепкий, смелый и независимый. Крепостного права в тех краях почти не знали, и люди привыкли жить своим трудом и своим умом. Главными занятиями их были рыбная ловля, промысел морского зверя и мореходство. Помор с детства делил жизнь между избой и морем, и ничто не могло так закалить характер, как эта жизнь, где нужно было полагаться только на себя, на товарища и на Божью помощь.

В такой деревне и родился в 1711 году будущий учёный. Отец его, Василий Дорофеевич, был человек зажиточный по тамошним меркам: он имел собственное судно, водил его по морю, возил рыбу и товары, и пользовался уважением односельчан. Был он по натуре трудолюбив, суров и строг, привык решать всё сам и не любил лишних разговоров. Мать, Елена Ивановна, происходила из семьи дьякона и, как можно судить, была женщина тихая и добрая; но она умерла рано, когда мальчик был ещё совсем мал, и потому ему не довелось долго пользоваться материнской лаской. Отец женился вторично, затем в третий раз, и новые жёны вели дом по-своему. Так будущий учёный рос без матери, в доме, где труд почитался выше всего, а книжное ученье считалось делом лишним, если не вредным.

С самых юных лет Михайло был приучен к работе. Едва ему исполнилось десять лет, как отец стал брать его с собой в море. Нетрудно представить, что это значило для мальчика. Он вставал до рассвета, когда над водой ещё висел туман, помогал вытаскивать на лодку тяжёлые мокрые сети, разбирал рыбу, мыл, солил, сушил, таскал бочки. Руки его покрывались ссадинами, спина ныла от усталости, но он не жаловался: на промысле не принято было роптать. Море же становилось для него великим наставником. Он видел и его ясные тихие дни, когда вода лежит неподвижно, как зеркало, и ярость бурь, когда волны вздымаются выше мачты и каждый миг грозит гибелью. Он знал, что в тех водах нередко погибали рыбаки, и не раз сам оказывался на краю гибели. Он видел бескрайние льды, и огни северного сияния, переливающиеся в чёрном зимнем небе, и эта величественная картина, как можно думать, впоследствии вдохновила его мысль искать объяснение таинственным явлениям природы. Так, ещё не зная наук, мальчик собирал в душе то, что потом пригодится учёному.

И всё же, возвращаясь с промысла, он не искал, как другие дети, забав и игр. Едва выдавалась свободная минута, он стремился к книге. Любознательность его была такова, что, по преданию, соседи говорили: у этого мальчика глаза горят, как у птицы, увидевшей неведомое. Ему мало было ловить рыбу; хотелось узнать, почему вода солона, откуда берутся звёзды, что лежит за краем моря и как устроен мир. Но на эти вопросы никто не мог ответить в деревне, где даже грамотных людей было немного.

Грамоте он выучился очень рано, ещё до десяти лет, и притом выучился почти сам, пользуясь помощью немногих добрых людей. Первым его наставником был, как рассказывают, односельчанин Иван Шубный, человек бывалый, начитанный и охотно делившийся своим знанием с любознательным мальчиком. Он показал ему буквы, научил складывать их в слоги и слова. Другим учителем стал местный дьячок Сабельников, который преподал будущему учёному начала церковного чтения: научил его читать по Часослову и Псалтыри. Это были тогда главные учебные книги по всей Руси, и по ним учились не только дети духовных лиц, но и крестьяне. Мальчик читал сначала по складам, водил пальцем по строчкам, повторял вслух, потом всё быстрее и увереннее. Скоро он знал многие молитвы и псалмы наизусть.

Нетрудно вообразить его радость. Вот изба, зимний вечер, за окном воет ветер и стучит метель, в печи потрескивают дрова, а на лавке, поближе к лучине, сидит мальчик, склонившись над тяжёлой потемневшей книгой. Он читает вполголоса, потом громче, и каждое прочитанное слово кажется ему откровением. Он повторяет трудные места, возвращается к началу страницы, снова и снова вглядывается в строки. Лучина догорает, он ставит новую. В избе спят, и только его тихий голос шелестит в тишине. Мы, живущие в век, когда книг в изобилии, едва ли можем вполне понять цену такой книги. Для Ломоносова каждая книга была сокровищем, потому что другой могло не быть.

Скоро он стал читать и в церкви. Голос у него был звонкий и сильный, память отличная, и односельчане с удивлением слушали, как мальчик, бойко и ясно, без запинки читает на клиросе то, над чем иные взрослые спотыкались. Видя это, соседи иногда приходили к отцу, говорили, что сын его необыкновенный, и советовали развивать его дарование. Но Василий Дорофеевич, человек практический, на такие речи отвечал неохотно. Ему нужен был помощник на промысле, а не учёный, и он считал, что книга хлеба не даст. Для отца, прожившего всю жизнь трудом рук, ученье представлялось пустой затеей, и его нельзя слишком строго осуждать: он жил по тем понятиям, какие были в его кругу.

Положение мальчика стало особенно тяжёлым после того, как отец женился во второй, а затем и в третий раз. Мачеха, как можно судить по рассказам, не любила пасынка-книжника, считала, что он бездельничает, и нередко ссорилась с ним и жаловалась мужу. Когда Михайло садился за книгу, ему случалось слышать упрёки, а порой и сильные выговоры. Ему приходилось уединяться, уходить в укромные уголки, чтобы никто не мешал. Рассказывают, что он даже прятался с книгой на сеновале или за деревней. Но эти трудности не сломили его, а закалили. Он учился терпеть, не обижаться на несправедливость и упорно идти к своей цели. Кто с юных лет привык отстаивать своё право на знание, тому уже не страшны никакие преграды.

Однажды в его руки попали книги, которые оказались решающими для всей его жизни. Это были «Грамматика» Мелетия Смотрицкого и «Арифметика» Леонтия Магницкого. Первая излагала законы русского и церковнославянского слова, вторая знакомила с числами и действиями над ними, а заодно давала начатки геометрии, астрономии и мореходного дела. Ломоносов впоследствии называл эти книги «вратами своей учёности», то есть входом в царство науки. Ему было шестнадцать или семнадцать лет, и он принялся за них с жадностью. Он читал и перечитывал каждую страницу, заучивал наизусть целые куски, разбирал каждое правило, возвращался к трудным местам, потому что не имел учителя, который объяснил бы ему непонятное. Он должен был сам доходить до всего, и это сделало его ум крепким, самостоятельным и привыкшим к труду.

В «Грамматике» он увидел, что слово подчиняется законам, что язык не хаос звуков, а стройное здание с твёрдыми правилами. В «Арифметике» ему открылся мир чисел с их строгой красотой, где всё точно, ясно и доказуемо. Он узнал, как измеряют землю и небо, как считают расстояния, как мореплаватели находят путь по звёздам. Вероятно, тут впервые мелькнула у него мысль, что тот самый мир, в котором он живёт, вовсе не загадка, а книга, написанная языком чисел и законов, и что эту книгу можно научиться читать. Тогда же, как можно думать, ему попалась и «Псалтирь рифмотворная» Симеона Полоцкого: в ней псалмы были изложены стихами, и мальчик, читая их, почувствовал, что слова могут звучать, как музыка, и стих приобрёл для него особую прелесть. Так в бедной крестьянской избе, при свете лучины, постепенно складывался ум будущего учёного и поэта.

Тем временем он взрослел, и чем больше узнавал, тем яснее видел, что в Холмогорах ему нечему больше учиться. Он слышал от бывалых людей, что в далёкой Москве есть школы, где преподают латынь и другие науки, что там живут учёные люди, что оттуда выходят знающие мужи, которые служат и церкви, и государству. И мысль об этом не давала ему покоя. Днём он работал, ходил на промысел, а ночью думал о Москве. Но как попасть туда? Родные не отпустят; денег нет; крестьянину без паспорта идти из губернии в губернию не позволялось; в школы же в те времена принимали большей частью детей духовенства и дворян. Казалось, что мечта эта неосуществима.

Но Ломоносов был не из тех людей, которых останавливают трудности. Он решил идти, несмотря ни на что, и стал выжидать подходящего случая. Случай представился зимой 1730 года. Из Холмогор в Москву отправлялся обоз с мороженой рыбой, который должен был идти по зимней дороге на санях. Узнав об этом, Михайло понял, что другого такого случая не будет. Он выбрал минуту, когда отец отлучился, или, по другим рассказам, ушёл ещё до рассвета. Взяв с собой несколько книг, среди которых были Смотрицкий и Магницкий, немного хлеба и тёплую одежду, он отправился вслед за обозом и догнал его в пути. Говорят, что он перед уходом занял у соседа три рубля и взял на дорогу некоторое количество денег, а также что оставил отцу прощальные слова; подробности эти в источниках передаются по-разному. Известно лишь, что он ушёл тайно и что расставаться с родным домом ему было нелегко. Ведь здесь остались и родные края, и могилы близких, и всё, к чему он привык с детства.

Представим себе эту сцену. Зимнее утро, мороз, снег скрипит под ногами, воздух прозрачен, как стекло. Над заснеженными полями поднимается слабый рассвет. Вереница саней медленно тянется по белой дороге, лошади выдыхают клубы пара, возчики кутаются в тулупы. А рядом с обозом идёт молодой помор, девятнадцати лет, в простом полушубке, с тяжёлым заплечным мешком, в котором лежат хлеб и книги. Он оглядывается назад, где в утренней мгле остаётся родная Денисовка, и, может быть, на мгновение чувствует острую тоску и сомнение; но потом выпрямляется, поправляет мешок и твёрдо идёт вперёд. Впереди его ждёт неизвестность, но в этой неизвестности светится надежда.

Дорога была долгой и трудной: около тысячи вёрст по зимним путям, через леса, через деревни, через реки, скованные льдом. Спали на постоялых дворах, а иногда и под открытым небом, в санях, укрывшись от холода. Ели чёрствый хлеб, пили горячую воду, согреваясь у костров. Но молодого путника не страшили лишения, ибо он шёл к своей мечте. В январе 1731 года, наконец, показалась Москва. Для юноши, выросшего на глухом Севере, это было зрелище, превосходившее все его представления: бесчисленные купола и кресты церквей, золотые главы, высокие колокольни, широкие улицы, шумные торговые ряды, множество людей, экипажей, лошадей. Должно быть, у него закружилась голова, когда он впервые оказался среди этой суеты. Но ему не дано было долго любоваться: надо было искать жилья, хлеба и школы.

Первые дни в Москве оказались очень трудными. Знакомых у него не было, денег почти не оставалось, и надо было как-то жить. Он нашёл себе угол и, как можно полагать, перебивался случайной работой. Но главное было — найти способ поступить в школу. В Москве действовали тогда несколько учебных заведений, и самым известным из них была Славяно-греко-латинская академия, помещавшаяся в Заиконоспасском монастыре, на Никольской улице. Туда и устремился Ломоносов. Но тут встретилось препятствие: в академию принимали лишь детей духовного звания, а он был сыном крестьянина. Тогда, по преданию, он решился на хитрость, которая, хотя и не вполне красит его, но понятна в положении юноши, у которого иного пути не было. Он назвал себя сыном холмогорского дворянина (по другим сведениям, сыном священника) и был принят в академию. Позднее, когда обман обнаружился, он был уже на хорошем счету, и начальство, признав его дарования и усердие, не стало наказывать его.

Здесь начался новый, самый трудный период его жизни. Ему пришлось сесть в один класс с малышами, потому что, как начинающий, он должен был пройти низшие классы. Рядом с ним на скамьях сидели мальчики лет десяти или двенадцати, а он, рослый девятнадцатилетний детина, возвышался над ними, как дуб над кустами. Нетрудно представить, как над ним смеялись. Дети шумно толкались, показывали на него пальцами, дразнили «переростком», «северным медведем», придумывали насмешливые прозвища. А он сидел и, стиснув зубы, терпел. Он не отвечал на насмешки, не ссорился, не жаловался. Он смотрел на учителя, слушал урок и запоминал всё, что слышал. И скоро насмешки сменились удивлением, а затем и уважением: способности его были таковы, что он быстро обогнал многих из тех, кто смеялся над ним.

Но если ученье давалось ему легко, то жить ему было очень тяжело. Он получал от казны скромное содержание, едва достаточное для самого необходимого. Впоследствии он сам рассказывал, что жил на алтын в день, то есть на три копейки: на одну копейку покупал хлеба, на другую кваса, а на третью бумаги, чернил и прочих необходимых для учения вещей. Нетрудно понять, что значило жить на такие деньги. Мясо и сладости были для него недоступны, часто приходилось питаться одним хлебом и водой. Одежда его была ветха, зимою он мёрз, обувь протиралась, а чинить её было не на что. Бывало, что он голодал целыми днями. Но он не роптал и не унывал. Он думал, что тому, кто пришёл за знанием, не пристало жаловаться на бедность, и находил радость уже в том, что может учиться.

И как он учился! В течение нескольких лет он освоил то, на что другие тратили десятилетие. Он с жадностью поглощал латынь, которая в те времена была языком науки и без которой путь к высшему образованию был закрыт. Он читал древних авторов, изучал риторику, то есть искусство красноречия, философию, начала богословия, историю. Он перескакивал через классы, потому что быстро усваивал пройденное. Учителя дивились его памяти и сообразительности. Они видели, что перед ними не обыкновенный ученик, а человек, которому суждено большое будущее. И не только наукам учился он: не оставлял он и стихов, читал, сочинял, упражнялся в слоге, и всё это ложилось в основание того поэта и учёного, каким он станет впоследствии.

Нужда, однако, нередко подступала к нему с искушениями. Были минуты, когда, голодный и усталый, он, должно быть, задумывался: не лучше ли бросить всё, вернуться домой, пристроиться к какому-нибудь делу и жить спокойно? Были и соблазны: иные из товарищей, видя его способности, звали его к более лёгкой жизни. Но он оставался верен избранной цели. Он помнил, зачем пришёл, помнил зимнюю дорогу, оставленный дом, и не желал, чтобы все его жертвы оказались напрасными. Так характер его укреплялся в испытаниях, как закаляется железо в огне.

Годы шли. В 1734 году он ненадолго ездил в Киев, чтобы познакомиться с тамошней академией, где тоже преподавались науки, но вскоре вернулся: ему показалось, что в Москве он найдёт больше. А в 1735 году, когда Академия наук в Петербурге потребовала отправить к ней нескольких лучших учеников для продолжения образования, в числе избранных оказался и Ломоносов. Так из Москвы он поехал в Петербург, а оттуда в 1736 году, вместе с двумя товарищами, был отправлен в Германию, в Марбург, учиться у знаменитого профессора Христиана Вольфа. Затем занимался он горным делом и химией во Фрейберге. Он изучал физику, математику, философию, химию, металлургию, и всё это с неослабевающим жаром. Он был тем самым юношей, который когда-то по складам читал псалтырь, а теперь слушал лекции в одном из лучших университетов Европы.

В 1741 году Ломоносов возвратился в Россию, получил место в Академии наук, а затем стал профессором химии и вскоре одним из виднейших людей своего времени. Он ставил опыты, делал открытия, писал книги по физике, химии, истории, грамматике. Он создал русскую «Грамматику» и «Риторику», писал оды, которые звучат торжественно и величаво, основал стекольную фабрику и занимался мозаикой, изучал северное сияние и атмосферное электричество, наблюдал прохождение Венеры по диску Солнца и по его искажению сделал вывод, что у Венеры есть атмосфера. Он добился основания Московского университета, который и сегодня носит его имя. Недаром Пушкин сказал о нём, что он «был нашим первым университетом». Так мальчик, ходивший с отцом на рыбную ловлю, стал гордостью русской науки.

Теперь зададим себе вопрос, чему учит нас эта жизнь. Прежде всего она доказывает, что для настоящего стремления к знанию нет непреодолимых препятствий. Бедность, незнатность, отсутствие учителей и покровителей, насмешки сверстников, голод и холод — всё это можно победить, если есть воля и упорство. Ломоносов не имел ничего, кроме дарования и решимости, а достиг того, к чему не приходят многие, окружённые всеми удобствами. Это должно вселять в нас бодрость и укреплять в трудные минуты.

Затем жизнь его учит нас ценить время и книгу. Он добывал знание ценой голода и усилий; нам же, имеющим всё нужное, стыдно лениться, тратить силы на пустое и считать ученье тягостью. Каждый час, потраченный даром, есть неуплаченный долг перед самим собой и перед Отечеством, которое нас учит. Наконец, пример Ломоносова показывает, что любовь к науке неотделима от любви к родине. Все свои силы, весь свой талант он отдал на то, чтобы Россия стояла в одном ряду с просвещёнными странами, чтобы русский язык был богат и красив, чтобы русские люди могли гордиться своими учёными. Он сам выразил это в стихах, которые мы знаем с детства: «Науки юношей питают, отраду старым подают, в счастливой жизни украшают, в несчастной случай берегут».

Пусть же образ холмогорского юноши, идущего за зимним обозом по снежной дороге, с двумя книгами за пазухой и твёрдой мечтой в сердце, всегда будет перед нами. Когда нам станет трудно, когда захочется отложить работу, оставить задачу нерешённой, вспомним, что путь к знанию всегда нелёгок, но что награда за него велика: не только личный успех, но и польза, принесённая своему народу. И если каждый из нас, оканчивая гимназию и вступая в жизнь, вынесет из этого примера твёрдую волю к труду и любовь к родной земле, то память о великом помором будет не напрасной, и его жизнь станет для нас светлым и ободряющим уроком.