Символизм. Мир, который не хочет быть названным

Символизм. Мир, который не хочет быть названным.

Он родился из усталости. Импрессионизм ловил свет. Постимпрессионизм искал форму и огонь. А символизм устал от внешнего мира вообще. От того, что можно увидеть глазами и потрогать руками. Он повернулся внутрь. К тому, что нельзя назвать. К тому, что можно только почувствовать. Намекнуть. Внушить.

Символисты не хотели описывать. Они хотели вызывать. Не показывать предмет, а показывать то, что за ним. Или то, чего за ним нет. Они верили, что видимый мир — это только завеса. А за завесой — другая реальность. Более настоящая. Более глубокая. И художник — тот, кто эту завесу приподнимает. Или хотя бы показывает, что она есть.

Они отвергли и реализм, и импрессионизм. Реализм — за то, что он видел только землю. Импрессионизм — за то, что он видел только свет. Символизм захотел увидеть то, что за светом. То, что в темноте. То, что во сне. То, что в мифе. То, что в легенде.

Гюстав Моро. Он был старше многих. Он не примыкал к группам. Он жил в своем доме-музее в Париже, среди тысяч картин и рисунков, и создавал мир, который не имел ничего общего с современностью. Мир Саломеи. Мир Эдипа и Сфинкса. Мир Юпитера и Семелы. Его женщины — не матери и не возлюбленные. Они — femmes fatales. Роковые. Опасные. Прекрасные. Они несут смерть. Или безумие. Или гибель. Он писал их в сверкающих, эмалевых красках. Он использовал воск, чтобы добиться этого свечения. Его картины — не окна в мир. Они — витражи в другой мир. Мир, который страшен и прекрасен одновременно.

Одилон Редон. Он был другим. Тихим. Он начал с черного. С угля. С литографии. Его черные листы — это не изображения. Это видения. Глаза, которые смотрят из темноты. Цветы, у которых есть лицо. Существа, которых нет в природе. Он говорил: возможно, первая попытка зрения осуществилась в цветке. Он искал зрение. Не глаз, а души. Потом он перешел к цвету. К пастели. К масляной живописи. И его мир стал светлее. Но не менее странным. Его цветы — не ботаника. Его Будда — не религия. Его молчание — не тишина. Это состояние. То самое, которое нельзя назвать. Он оставлял зрителю право вольной трактовки. Он не объяснял. Он намекал.

Пьер Пюви де Шаванн. Он был третьим. Самым тихим. Самым классическим. Самый странный. Он писал не мифы и не видения. Он писал аллегории. Мир, Отдых, Труд, Науки и искусства. Но он писал их так, что они не становились плакатами. Они становились снами. Его фигуры — неподвижные, без теней, на фоне бледных, почти монохромных пейзажей. Они не живут. Они пребывают. Они не действуют. Они означают. Его искусство — это не импрессионизм и не реализм. Это другой путь. Путь внушения. Путь тишины. Путь того, что нельзя сказать словами. Он оказал влияние на всех. На Дега. На Редона. На Гогена. На Матисса.

Символизм не был стилем. Он был настроением. Он был протестом. Против материализма. Против позитивизма. Против мира, который считал, что всё можно измерить и объяснить. Символисты верили, что есть вещи, которые измерить нельзя. И их нельзя объяснить. Их можно только пережить. И искусство — это способ пережить их вместе с другими. Или одному. Но пережить.

Связь с русской линией. Символизм не продолжил линию Иванова—Перова—Репина. Он разомкнул её. В мир идей. В мир грез. В мир того, что за видимым. Но одно у него общее с русскими художниками нашей линии: он верил, что искусство — это не копия, а открытие. Не повторение, а видение. Он учил смотреть на мир так, как не смотрел никто до него. И после него — уже нельзя смотреть по-старому. У русских художников эта реальность за завесой была духовной. У символистов — мистической. Или эстетической. Но искали они одно. То, что не видно. То, что нельзя назвать. То, что можно только почувствовать.