Логос ожога метафизическая пассионарность и ризома

Очерк о творчестве Дамира Азарова

Я познакомился с Дамиром в сентябре 2025 года на одном из мероприятий, где собирались те немногие московские интеллектуалы, кто действительно искренне интересуются и глубоко понимают современную поэзию, литературу, театр, психологию, философию и мистицизм. Он сразу же привлёк моё внимание достаточно гротескными манерами, артистизмом, громогласной мелодекламацией и размашистыми жестами. Оказалось, что у нас с Дамиром несколько общих знакомых из мира российской культуры и философии. А через несколько дней пришло сообщение от него, в котором были стихи за подписью Trinley Sua Gyamtso (творческий псевдоним Дамира). Признаюсь: с первых строк меня охватило волнение — то самое, которое предшествует насколько это возможно близкому прикосновению к Реальному. Я жадно читал и перечитывал, всё более погружаясь в тревожно-экстатическое состояние. Затем — переслал стихи всем своим знакомым и подписался на страничку в «Телеграм», где Дамир выкладывал новые стихи.

«Реальность — сон, в котором нет сновидца»…

Реальное невозможно описать словами. Подобно молнии, сверкнувшей где-то очень близко и сопровождаемой сокрушающими раскатами грома, даже лёгкое прикосновение к нему вызывает предельное напряжение всех чувств: невероятное наслаждение, смешанное с диким ужасом, за которыми следует умолкание перед величием и непостижностью Бездны. Лишь высокая поэзия, связанная для меня с такими именами, как Х. Л. Борхес, И. Бродский, М. Волошин и некоторыми другими, может подойти почти вплотную к Этому, оказываясь наиболее выразительной метафорой, указывающей на То, что неподвластно ни слову, ни образу.

«Любовь тебя должна размолотить, разволховать обратно в пудру слова»…

Пытаясь размышлять о поэзии Дамира, я не могу удержаться от громких пафосных выражений, но это как раз тот случай, когда они вполне уместны. Ведь передо мной разворачиваются не просто десятки стихотворений, но масштабное интеллектуальное полотно, где ткань языка натянута над бездной предельных вопросов Бытия. Воспитанный на классике, я поражён тому, что в современной словесности повстречал пример «высокого синтеза», в котором предельный эротизм и чувственность соединяются с герметической строгостью, а постструктуралистская философия — с экстазом мистицизма.

«Я вижу время как своё дитя: оно должно вот-вот остановиться, свободу от себя же
обретя»…

Первое, что поражает в текстах Дамира, — это их размах. Он не просто описывает состояния, он создаёт миры. Акт рождения здесь уподобляется «взведённой гранате», брошенной в вечность, а смерть мыслится как «тотально эрогенная матка», возвращающая дух в лоно божественного Ничто. Это поэзия максимально больших величин: если свет — то «полиелей», если движение — то «безумный богопад».

«Создатель — речь, бегущая к Творенью; Творенье — речь, спешащая назад»…

Одной из сквозных нитей, проходящих через многие стихи Дамира, является переложение сложнейших философских систем XX века на язык метафоры. Мы видим, как Жак Лакан оживает в образах «сосуда для речи» и «пудры слова», где субъект развоплощается, осознавая свою сконструированность языком. Делёзовская ризома и «тело без органов» угадываются в «ветвящихся диадах» и «фрактальных спазмах», а дерридианская деконструкция превращается в саму плоть стиха. Но это не сухие иллюстрации к учебнику, а живое переживание философии как личной драмы, как «ожога» Логосом.

«Просеянные через наслаждение, мы непрерывно празднуем рождение»…

Изящество языковой игры автора граничит с алхимическим деланием. Дамир работает с лексемами как с первоэлементами, заставляя их менять агрегатные состояния. Чего стоит один лишь образ «смеющихся белых бычат» — гениальная по своей пластике и архаической мощи метафора семени в «золотом море» зачатия! Язык здесь телесен и одновременно призрачен. Поэт мастерски использует физиогномику слова: «буковки-щупальца», «загривочек жеребий», «ястребящийся крик». Метафора не просто украшает текст, она служит инструментом «пронзаемости», скальпелем, который вскрывает повседневность, чтобы обнажить «зелень капилляров» Абсолюта.

«Внутри меня играющие дети, вьюнки, стрекозы, пики мшистых гор»…

Особенно интересно то, как Дамир оперирует сакральными кодами. Здесь индуистское понятие Атмана-Свидетеля («я — то, что смотрит… свидетель отсутствия себя же самого») бесшовно сливается с суфийской любовной мистикой, где Бог и возлюбленная — недвойственны. Герметизм трактата о гермафродите — «рассеченном вдоль» — отсылает к поискам утраченной целостности, а «дикие» ритуалы брухо и свет Птаха возвращают нас к первобытной магии, где слово было равно сотворению плоти.

«Я самый голосистый соловей в саду твоём, недвойственная шлюха»…

Эта поэзия утверждает торжество недвойственности: «шлюха» здесь так же недвойственна, как «чистый взгляд Творца», а «чёрная дыра» — источник света. Это преодоление бинарных оппозиций (в духе М. Фуко и Ж. Деррида) выводит читателя в пространство, где «пьеса длится задом наперёд», а Вселенная сжимается в точку перед новым взрывом. По мере погружения в поэзию Дамира мы начинаем постигать его «бесконечный акт самосожжения» в языке. Это поэзия для тех, кто готов воспринимать чтение как инициацию, как путь от «пёстрого хаоса» к «точечке смысла». Он доказывает, что современная мысль не обязана быть сухой, а магия — примитивной. Соединяя в одном сосуде кровь, сперму, свет звёзд и цитаты из французских интеллектуалов, он достигает подлинного Magnum Opus, превращая свинец повседневности в золото чистого Духа.

Я очень надеюсь и верю в то, что в голосе Дамира мир услышит действительно «самого голосистого соловья» в саду современной российской и мировой культуры, чей полёт направлен туда, где «Бог есть смерть, а смерть — она как матка». Бескомпромиссная, ярая и интеллектуально роскошная поэзия!

Почитать избранные произведения Дамира можно здесь https://stihi.ru/avtor/afterain6022