Монарх

  В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь. И был он при жизни жаден так, что ему всего казалось мало: сколько ни съест - всё ему не хватает, всё ему не впрок. Двигался по жизни потихонечку, там покушает, сям поест, тут посидит, там полежит, так и жил не тужил.


  Царство же то было богатое, просторное. Утром выйдешь на луг, роса на траве лежит так, что каждая былинка её держит, как хрустальный бокал, и солнце в каждой капле искрится, как маленький бриллиант. Лёгкий ветерок едва касается верхушек трав, и от этого по лугу пробегает едва уловимая волна — будто сама земля тихонько вздыхает, просыпаясь. В воздухе витает густой, пряный аромат: смесь медовой сладости луговых цветов, терпкости разогретых на солнце трав и свежести росы.


  Деревья шумели дружно, весело, и в шуме их слышалась такая мелодия, что, казалось, и камням в земле хорошо, и червям в сырой земле лучше нет. Где;то в высокой траве тихонько стрекотали кузнечики, а с опушки леса доносилось звонкое, радостное пение птиц.

 
  Над дальним краем луга медленно поднимался лёгкий туман, похожий на прозрачную вуаль: он цеплялся за ветви деревьев, стелился между стволами и растворялся в первых солнечных лучах. Тени от деревьев лежали на траве тёмными, мягкими полосками, и казалось, что сама природа выткала на зелёном ковре причудливый узор.
 

  Но царь на красоту эту не глядел: умел он только есть. При этом в еде он был избирательный, все подряд не ел, а только гадость, которую никто нормальный есть бы не стал. Оттого и стал вредным и даже враги его не трогали, такой токсичный даже на вид был. Жрал и жрал и жрал. А придворные ему вслед: «Государь наш растёт - стало быть, все хорошо и держава растет и укрепляется”. Ел и не мог наесться, не мог остановиться никак, любую паузу между приемами пищи голодом звал.


  Набивая брюхо, он думал, что живёт в полную силу, и не ведал, что вся жизнь его - лишь путь, к чему-то, чего он ни назвать не умеет, ни вообразить. Дни его были один на другой похожи, как листья клёна, и не замечал он, как утекает время, словно сок из березы в марте. Льстецы хвалили аппетит его, “государевой мощностью” звали, а он верил - потому что и лесть тоже своего рода корм. Природа же, которую он портил, молчала да терпела, как мать терпит, покуда дитя наиграется.


  И вот однажды поутру, почувствовал царь: не может больше есть. Не то чтоб наелся - нет, тело его вдруг стало чужое и тяжёлое, и вся прежняя жадность оборотилась тоской. Заперся он в комнате, велел самые плотные шторы принести: свет ему стал неприятен, звуки - невыносимы. Подданные сочли, что в депрессию впал царь-государь, а он, потеряв аппетит, решил, что случилось с ним то, чего он всю жизнь боялся, сам того не зная: начал он умирать. «Вот и конец мой, и отъел своё…». Лежал он неподвижно, а внутри шла работа страшная, которую ни остановить нельзя, ни понять. Долго сидел царь взаперти, укутался одеялом и никому не открывал двери. Придворные решили, что царь скончался, и стали земли его делить, и никто не подумал в дверь постучать и спросить: жива ли душа в этом окаменевшем теле? А он лежал во тьме, и тьма была как в могиле, и думал: «Неужели всё, что я ел, всё, что копил, всё, чем хвалился, - только затем, чтоб стать червям пищей?»

  И в этой темноте впервые в жизни не захотел он есть - захотел света.
Вспомнил вдруг, как в детстве лежал в чём-то тёплом и мягком, и хорошо ему было, и не знал, что то было, - а теперь понял: то было начало, а сейчас - конец. Да только ошибался, потому что конец - это слово, которым люди зовут то, чего не понимают. Лежал он завернутый в одеяло как запеленованный с головой младенец, почти перестал дышать и попрощался с жизнью, как вдруг, от попытки повернуться, одеяло затрещало и в щель ударил свет. Царь сперва не понял, что происходит, ему казалось, будто его изнутри распирает что-то нежное, как первый побег сквозь прошлогоднюю листву. Он выбрался наружу, пошатываясь, и первое, что почувствовал, была не тяжесть, а лёгкость — такая, какой не знал даже в детстве, когда бегал босиком по росистым лугам.


  И тут он заметил: за спиной у него что-то шевелится, будто под тонкой тканью лежит тёплый, живой пух. Он обернулся, как оборачивается птица, впервые услышавшая зов неба, — и увидел крылья. Они были оранжевые, как закатное солнце над сжатыми полями, и чёрные, как уголь в королевской кузнице, где ночь прячется в каждом углу. Но это была не грубая чернота пепла, а та глубокая, бархатная тьма, какая бывает в еловой чаще, когда солнце уже село, а лес ещё не уснул. Посмотрел на себя: стал красив, да только красота эта не заслуга его, а дар, который дают, когда потеряешь всё, чем хвалился. Расправил крылья - они были так легки, что чуть не упал, подхваченный ветром, но ветер подхватил его и он полетел.


  Поднялся он над дворцом, над садами, которые сам же изгрыз, и увидал: земля, которую он портил, уж затягивает раны, - потому что земля умеет прощать. Пролетел над полем, и цветы, которых прежде не замечал, тянулись к нему, и понял он: пища его теперь - не листья, а нектар, не плоть, а сладость, которую он будет отдавать другим. Придворные внизу глядели вверх и не узнавали государя: «Что это за создание?» - и не догадывались, что это тот самый обжора, что объедал их сады. А он кружил над ними и сказать им ничего не мог - голоса нет, - да только в сердце его была благодарность, и была она сильнее любого слова.


  Понял он, что вся прежняя жизнь была приготовлением к этой лёгкости, потерял он тяжёлую ношу свою в темноте кокона, обрёл роскошные крылья и мог лететь куда захочет, в любое царство-государство!


  Летел он над рекой, и вода отражала его крылья, и в отражение видел того, кем стал, а между ним новым и старым лежала смерть, оказавшаяся переходом к новой жизни. Понял он: прежде ел, чтобы жить, а теперь живёт, чтобы отдавать, - и в этой разнице было то, чего ни одному придворному не объяснишь. Садился на цветы, пил нектар - и это было не обжорство, а причастие, потому что каждый цветок давал ему силу не для себя, а для полёта. Носил пыльцу с цветка на цветок и не знал, что делает добро: добро ведь делается само, когда душа не занята собой.


  Летел над лесом, который когда-то объел, и лес его не узнавал и не мстил, потому что лес умеет прощать, как умеет прощать земля. Видел, как из яиц, что другие оставили, выходят маленькие прожорливые существа, и не осуждал их: они ещё не знают, что их ждёт. Видел, как грызут листья, и ему было жаль листьев, да знал: и они пройдут через смерть, как прошёл он, и станут лёгкими. Ему открылась истина, что живёт в каждом ростке: чтобы подняться в небо, сперва нужно крепко держаться за землю и носить её тяжесть, а потом — умереть для прежнего себя и стать невесомым.


   Вспомнил слова, что слышал когда-то в детстве, которого не помнил: «Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода». Теперь понял он эти слова, потому что сам был таким зерном, и смерть его была не конец, а начало.


  Летел и не думал о пустом дворце и растерянных советниках: дела земные остались в земле, а он был уже не земной. Не жалел о прошлом - прошлое было съедено; не боялся будущего - будущее было полётом. Жил настоящим, и настоящее было нектаром, светом, ветром, и этого было довольно.


  Видел, как другие, такие же, как он, летят рядом, и не завидовал и не хвалился: у каждого свой кокон и своя смерть. Видел, как они падают на землю, и знал: это не конец, а новое начало, и не печалился, потому что печаль - память о том, чего нет. Не знал он, сколько ему отпущено, а знал, что каждый день - дар, и потому каждый день был праздником.


  Садился однажды на плечо старому садовнику, который плакал когда-то над  изгрызенными садами, и садовник его не узнавал, да чувствовал: стало легче. Кружил над полем, и люди глядели: «Вот счастливое создание!» - и не знали, что счастье это куплено смертью. Не мог он сказать им, что и они через это пройдут, - голоса нет, - да надеялся: догадаются.


   Видел он, как люди копят, едят, портят землю, и не осуждал их, потому что знал: они ещё не знают, что их ждёт, а если бы знали - не боялись бы. И понял он, что страх смерти - страх тех, кто не жил по-настоящему, а кто жил, тот не боится: знает, что смерть - только дверь.


   Поднялся он высоко, где воздух прозрачен, как весенний лёд, и оттуда увидал всю землю, которую считал своей, - и показалась она ему маленькой. Пожалел всех, кто ещё грызёт листья и думает, что это и есть жизнь, и захотел, чтобы поскорее прошли они свой путь и стали лёгкими. Да знал: нельзя торопить - всему своё время: время быть гусеницей, время быть куколкой, время быть бабочкой.


  Летел он, и солнце садилось, и крылья его горели, как закат, и не боялся он темноты, потому что знал: за темнотой будет свет. Не знал, куда летит, и знать не хотел: полёт - и есть цель. Оставил он яйца на листьях и о них не думал: сами пройдут свой путь, как прошёл он. Не был он уже ни королём, ни гусеницей, ни куколкой - был тем, кем должен был стать, и это было самое простое и самое удивительное на свете.


  А когда пришло его время падать, не сопротивлялся он, а падал легко, как лист осенью, и падение было не смертью, а возвращением домой.
На том и сказка кончается. А вы, коли увидите над полем оранжевые крылья, не говорите, что это бабочка: это король, который через смерть прошёл и летать научился. И если спросите, как его имя, - имя ему Монарх.