Вовка

        Книга первая.

День подходил к концу. Солнце скрылось за горизонтом, окрасив небо в густой багрянец, и стадо коров, поднимая легкую дорожную пыль, медленно брело к деревне. Вовка встретил свою любимицу Майку, взял её за ошейник и повёл по улице домой в хлев.



— Бабуль, мы пришли! — крикнул он, только зайдя в калитку.



— Иди поешь, — отозвалась бабушка, накидывая на плечи платок и направляясь в хлев с эмалированным подойником.



Вовка забежал в хату, схватил со стола оставленный бабушкой кусок хлеба, поспал его солью и вышел.



— Ба, я гулять! — бросил он уже с порога и выскочил за калитку на улицу.



Оглядевшись по сторонам, он быстрым шагом направился на школьный двор, где у старых футбольных ворот его уже ждали друзья. Там они с азартом гоняли мяч, пока сумерки не сгустились окончательно. К сожалению, быстро стемнело, на небе зажглись первые звезды, и мяч стало трудно различать в темноте. Ребята начали медленно расходиться по домам.



Вовка подошел к низкому забору, который отделял школьный двор от соседского участка. В маленьком доме горели два окна. Там жили Турчинские. Вовка мечтал перелезть через забор, проникнуть в палисадник и спрятаться под старой яблоней прямо под окном спальни. В этой комнате жили две сестры — Маританна и Анжела. Младшая, Анжела, училась в седьмом классе, и Вовка был в нее влюблен. Он думал, что и она тоже, хотя Анжела никогда бы в этом не признавалась и упорно не хотела с ним общаться, всегда находила других друзей и громко смеялась с ними. Их взгляды часто пересекались на переменах в школе, но после пары коротких фраз они сразу расходились.



Вовка глубоко вздохнул, так и не дождавшись даже тени, промелькнувшей в окне. Повернулся, сунул руки в карманы старых штанов и, не решившись перелезть, медленно побрел к себе домой.

Дорога до дома показалась Вовке вдвое длиннее обычного. Он нарочно шаркал старыми сандалиями по пыльной дороге. В животе неприятно тянуло — то ли от вечерней беготни, то ли от обиды.



Бабушка уже сидела на лавке у печи, перебирая что-то. На столе стояла глубокая тарелка с остывшей картошкой в мундире и кружка с молоком.



— Нагулялся, гулёна? — не поднимая головы, спросила она. — Садись, ешь.



Вовка молча сел за стол. Хлебать холодное молоко не хотелось, но обижать бабушку он не стал.



— Иди уже спать, — вздохнула она, видя, как он ковыряет ложкой картошку. —



Бабушка уже постелила ему на старом диване.



— Свет-то гаси, — пробормотала она, укладываясь за ситцевой занавеской. — Завтра рано вставать, Майку на выгон гнать.



Вовка щелкнул выключателем. В темноте комната показалась совсем крошечной. Он лежал, глядя в потолок, где плясали тусклые отблески от луны и звёзд. Сон не шел.



Вовка встал, на цыпочках подошел к столу и вытащил из стопки школьных тетрадей одну, в синей обложке. Вернувшись под одеяло, он подтянул колени к груди, достал из-под подушки огрызок химического карандаша, послюнил его и вывел на первой странице неровными, прыгающими буквами: «Дневник. Начат 15  сентября ».



Он перевернул страницу. Писать о том, как он хотел перелезть через забор, было глупо и стыдно. Он подумал, покусал кончик карандаша и медленно, без знаков препинания, написал:



«Сегодня Анжела опять смеялась с Наташкой из параллельного. А на меня даже не посмотрела, когда я ей крикнул про домашку. Наверное, она меня ненавидит. Я завтра приду раньше всех к воротам, и если она пройдет одна, я ей все скажу. Что она мне нравится. Пусть знает. Или написать записку, ведь они всегда с Марианной вдвоём в школу приходят. Только не знаю, как подписать. Если она посмеется, я умру».



Дописав, он вздохнул и почувствовал, как немного отлегло от сердца. Словно он и правда перекинулся с Анжелой парой слов. Вовка сунул тетрадь под подушку, натянул одеяло до самого носа и наконец провалился в тяжелый, пахнущий летней пылью и парным молоком сон.





Солнце в школьные окна палило нещадно. До большой перемены, когда все побегут в столовую, оставалось еще полчаса, но Вовка не мог больше сидеть в душном классе. Утром у него не получалось встретиться с Анжелкой наедине. Выскользнув в коридор, он добежал до пустующего кабинета биологии, дверь которого была приоткрыта.



На учительском столе, среди заспиртованных в банках лягушек и пыльных гербариев, он положил свой портфель, расстегнул тугой, пахнущий новой клеенкой замок. В боковом кармане, под линейкой и стирательной резинкой, ждала своего часа синяя тетрадь. Вовка вырвал из середины двойной лист, сложил его пополам, потом еще раз, неумело, криво — края торчали в разные стороны, как перья у общипанного воробья.



Он пристроился на задней парте, химический карандаш он слюнявить не стал — грифель и так крошился от волнения. Вовка долго смотрел на чистый белый квадратик. В голове было пусто и гулко. Все заготовленные вчера фразы — «ты должна знать», «ты мне тоже нравишься» — вдруг показались грубыми, чужими и совершенно не подходящими для бумаги.



Он низко склонился над партой, почти касаясь носом листа, и вывел первую букву. Грифель заскрипел, оставляя бледно-фиолетовый, неуверенный след.



«Анжела».



Он написал и тут же испугался. Слишком прямо. Как окрик. Вовка с силой потер написанное ребром ладони, размазывая графит в серое пятно. Нет, так нельзя. Он перевернул листок чистой стороной.



«Здравствуй».



Тоже глупо. Будто он председатель совета отряда, выступающий на линейке. Он скомкал листок в тугой, влажный от пота пальцев шарик и сунул в карман. Взял новый.



Снова наклонился, почти лег на парту. Сердце колотилось где-то в самом горле, мешая дышать. Он представил, как она разворачивает бумажку. Как ее брови — тонкие, будто их ниточкой провели — ползут вверх. Как Наташка заглядывает ей через плечо. Нужно было написать что-то такое, от чего она не засмеется. Что-то важное.



Рука сама, быстрее мыслей, заскользила по бумаге. Буквы выходили прыгающими, разной высоты, а химический карандаш оставлял на среднем пальце лиловый мазок.



Вовка перечитал написанное. Буквы плыли перед глазами. Он снова начал краснеть — жарко, до боли в ушах. «Яблоки белый налив» — это же из бабушкиного сада, по-деревенски. Он дёрнулся, чтобы зачеркнуть, но передумал. Пусть будет. Это хотя бы правда.



Он сложил листок по-новому, вчетверо, стараясь сделать это аккуратно, как бабушка сворачивает вощеную бумагу для сахара. Получилось так же криво. Вовка достал из пенала липкий комочек жеваной бумаги — свой неприкосновенный запас — и заклеил записку, чтобы она не развернулась раньше времени в её руках.



В коридоре громыхнул звонок. Вовка вздрогнул, сунул запечатанный квадратик обратно в боковой карман портфеля, глубоко, до самого дна, и для верности придавил сверху тяжёлым пеналом.



Он вышел из кабинета, в животе снова предательски засосало, но теперь это был не голод. Это был страх, тяжёлый и плотный, как свинец. До большой перемены оставалось полчаса. Целая вечность.



Прозвенел звонок, сразу подбежал Колька и всё время крутился возле.



Вовка, чувствуя себя всё более нервно, пытался сосредоточиться. Он знал, что Колька, его друг, будет рядом, но не мог избавиться от ощущения, что тот нарочно его отвлекает. Колька, как всегда, что-то рассказывал, смеялся, но Вовка понимал, что это лишь предлог. Он не мог понять, что за игра затеяла его друг.



— Вов, ты видел, как Наташка сегодня на уроке смеялась? — Колька снова переключил внимание на Анжелку, которая стояла в компании подруг. — Ты только посмотри, как она на тебя смотрит!



Вовка нахмурился, но ничего не ответил. Он чувствовал, как его сердце снова начинает биться быстрее. Колька, заметив это, усмехнулся.



— Да ладно тебе, Вов, не переживай. Она просто шутит. Ты же знаешь, что она любит тебя разыгрывать.



Вовка отвернулся, стараясь не смотреть на Анжелку. Он знал, что не может позволить Кольке увидеть его страх. Он должен передать записку, и чем скорее, тем лучше.



— Колька, давай потом поговорим, — сказал он, пытаясь звучать уверенно. — Мне нужно отойти.



— Куда это ты собрался? — Колька не отставал. — Опять к своей тайной возлюбленной?



Вовка вздохнул и, не говоря ни слова, направился к Анжелке. Он понимал, что времени у него почти нет, и нужно действовать быстро. Подойдя к ней, он почувствовал, как его ладони вспотели. Он сунул руку в карман и достал оттуда свою записку.



— Привет, Анжела, — сказал он, стараясь звучать как можно спокойнее. — У меня тут кое-что для тебя.



Он протянул ей сложенный листок. Анжела с любопытством посмотрела на него, а потом взяла в руки. Её тонкие брови снова поползли вверх, и Вовка почувствовал, как его сердце забилось ещё сильнее.



— Что это? — спросила она, глядя на него с лёгкой улыбкой.



— Просто... просто кое-что, — пробормотал он, чувствуя, как его лицо заливает краска. — Читай, если хочешь.



Анжела развернула листок и начала читать. Вовка наблюдал за ней, затаив дыхание. Он надеялся, что она поймёт его чувства, но в то же время боялся, что она просто посмеётся над ним.



— «Яблоки белый налив», — прочитала она, подняв на него глаза. — Это что, твоя попытка признаться в любви?



Вовка почувствовал, как его лицо вспыхнуло ещё сильнее. Он кивнул, не зная, что ещё сказать.



— Ну, это... это что-то особенное, — пробормотал он, стараясь звучать уверенно. — Я просто хотел, чтобы ты знала...



Анжела улыбнулась и, сложив листок обратно, протянула его Вовке.



— Спасибо, Вов, — сказала она. — Это мило.



Вовка почувствовал, как его сердце наполнилось теплом. Он кивнул, не зная, что ещё сказать. В этот момент прозвенел звонок, и все начали собираться .



— Ладно, пошли, — сказала Анжела.



Вовка шёл рядом с ней, чувствуя, как его страх постепенно уходит. Он был рад, что смог сделать этот шаг. Теперь оставалось только ждать, что будет дальше.

В столовой было шумно и тесно. Дети занимали места, смеялись, обсуждали домашние задания и планы на выходные. Вовка и Анжела нашли свободный столик у окна, где можно было спокойно поговорить.



— Ты всегда такая красивая, — сказал Вовка, не глядя ей в глаза. Он нервно теребил край своей рубашки.



Анжела рассмеялась, но в её голосе не было насмешки.



— Спасибо, Вов. Ты тоже ничего.



Вовка выдохнул с облегчением. Он чувствовал, что напряжение, которое сковывало его весь день, постепенно уходит.



— Ты знаешь, я долго думал, что написать тебе, — продолжил он, стараясь говорить спокойно. — И решил, что это самое важное.



Анжела посмотрела на него с интересом.



— Что именно?



— То, что я чувствую. Что ты мне нравишься.



Вовка замолчал, ожидая её реакции. Анжела улыбнулась и взглянула ему прямо в глаза.



Вовка почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он не мог поверить, что всё так просто.



Они сидели за столиком и болтали о всяких пустяках, но Вовка чувствовал, что этот день навсегда останется в его памяти. Он понял, что иногда нужно просто сделать шаг навстречу своим страхам, чтобы найти то, что так долго искал.



После обеда они разошлись по своим классам: он — в восьмой , а она — в седьмой класс. Вовка чувствовал, что его настроение улучшилось, и он готов к новым приключениям.



Когда он вошел в класс, Колька, который всё это время сидел за соседней партой, посмотрел на него с удивлением.



— Что, ребята, нашли общий язык? — спросил он с ухмылкой.



Вовка посмотрел на него и улыбнулся, кивнул и сел за свою парту. Он почувствовал, что теперь у него есть что-то важное, что-то, что будет согревать его в трудные моменты. И он был рад, что сделал этот шаг.



Но дальше в их отношениях ничего не менялось. Анжела теперь точно знала, что нравится Вовчику, но не шла на сближения. А ему хотелось быть в её обществе как можно больше, но это никак не получалось.



Так как Анжелка с сестрой в станицу приехали недавно с матерью и без отца, то Вовке хотелось узнать почему. Он тоже жил без отца, хотя он был и жил после развода на соседней улице. Вовка со своим братом продолжали общаться с отцом и бегали к нему на соседнюю улицу, где он жил с другой женщиной. Отец, конечно, тоже приходит к ним, но скорее к своей матери, так как она оставалась жить с внуками. Мать и отец каждый день были на работе с раннего утра и до позднего вечера. Поэтому они и договорились, что бабушка останется и будет присматривать за детьми. Вовке и старшему брату ничего не осталось, как слушаться бабушку. Она только грозила: «Вот придёт мать, я всё ей расскажу», но ничего не говорила.

И Вовка пытался разговорить Анжелу о её семье, но она всегда уходила от темы. В один из дней после уроков он подошёл к ней и спросил:



— Анжела, а почему ты не рассказываешь о своей семье? Ты же знаешь, что я тоже живу без отца.



Анжела задумчиво посмотрела на него, будто решая, стоит ли говорить.



— Мы с мамой переехали сюда не навсегда и может быть скоро уедем . Я не хочу вспоминать прошлое, — тихо ответила она.



Вовке стало ясно, что она не готова делиться своими переживаниями. Он не стал настаивать, но решил, что будет поддерживать её, как бы она ни была закрыта.



На следующий день после уроков он подошёл к Анжеле и сказал:



— Если тебе нужна будет помощь или просто захочешь поговорить, я всегда рядом.



Анжела удивлённо посмотрела на него, но в её глазах мелькнула благодарность.



— Спасибо, Вовчик. Ты настоящий друг.



С тех пор Вовка старался быть рядом с Анжелой, поддерживать её и помогать, когда это было нужно. Он чувствовал, что делает её жизнь немного легче, и это придавало ему уверенности в себе.



Однажды, когда они сидели в столовой и болтали о пустяках, Анжела вдруг сказала:



— Знаешь, Вов, я иногда думаю о том, как было бы здорово иметь рядом кого-то, кто всегда будет рядом и поддержит.



Вовка улыбнулся и ответил:



— Я всегда буду рядом, Анжела. Ты можешь на меня рассчитывать.



Анжела кивнула, но её взгляд оставался задумчивым. Вовка понял, что она всё ещё не готова открываться полностью, но он был готов ждать.



Прошло несколько недель. Однажды после уроков Вовка заметил, что Анжела выглядит особенно грустной. Он подошёл к ней и спросил:



— Что-то случилось? Ты выглядишь расстроенной.



Анжела вздохнула и посмотрела на него.



— Просто... Я скучаю по маме. Она сегодня снова на работе допоздна. Я чувствую себя одинокой.



Вовка обнял её за плечи и сказал:



— Я понимаю. Иногда мне тоже одиноко. Но мы не одни. Мы можем вместе что-нибудь придумать.



Анжела немного расслабилась в его объятиях.



— Спасибо, Вов. Ты действительно хороший друг.



В тот день они решили пойти на пруд и погулять по берегу. Они разговаривали, смеялись и делились своими мыслями. Вовка чувствовал, что между ними становится всё больше доверия.



Когда они возвращались домой, Анжела вдруг сказала:



— Вов, а что, если мы будем иногда проводить время вместе? Как друзья.



Вовка радостно улыбнулся.



— Конечно, Анжела. Я всегда рад быть с тобой.



С тех пор их дружба стала ещё крепче. Они часто гуляли вместе, разговаривали обо всём на свете и поддерживали друг друга в трудные моменты. Вовка чувствовал, что нашёл то, что так долго искал — настоящую дружбу и понимание.



И хотя Анжела всё ещё не открывала ему все свои тайны, он знал, что они смогут преодолеть любые трудности вместе. Ведь настоящая дружба — это когда ты готов быть рядом, несмотря ни на что.

Когда Вовка сдал последний экзамен в девятом классе и начались каникулы, к нему подошёл отец. Был тёплый летний вечер.

— Вова, сядь, разговор есть, — отец тяжело опустился на скрипучую табуретку у крыльца, не выпуская из рук промасленную тряпку.



Вовка поднял голову .



— Чего, пап?



— Ничего не случилось. Садись, говорю. — Отец кивнул на ступеньку рядом. — Девятый класс ты закрыл. Трояк по русскому, правда, вытянул, но закрыл.



— Ну и чего? — Вовка насторожился. — Я ж на шофёра хотел, после десятого.



— Забудь. — Вот что я тебе скажу, сын: нечего тебе в нашем колхозе делать. Нечего. Глянь на меня. К моим годам спина колом встанет, руки вот… — Он растопырил узловатые пальцы. — Всю жизнь в мазуте да в навозе. Это жизнь, по-твоему?



— А какая ещё? — Вовка насупился, ковыряя носком сандалии рассохшуюся доску. — Все так живут. Серёга с параллельного тоже в трактористы пойдёт. Нормальная работа.



— Серёга твой — голова два уха! — махнул рукой отец. — Трактористом… А ты головой думать должен. У тебя руки не под лопату заточены, вон как ты по математике щёлкаешь. В город тебе надо, Володька. От греха подальше.



— Да какой тут грех, пап? — искренне удивился Вовка.



— Такой! — Отец подался вперёд, понизив голос. — У нас тут после девятого одна дорога — либо в поле, либо в запой. Через год аттестат получишь, дружки твои местные начнут портвейн за клубом тянуть, по садам лазить. Оглянуться не успеешь — женишься, корову купишь, и всё. Точка. Жизнь кончилась. А я хочу, чтобы ты человеком стал. Чтобы в чистой рубашке на работу ходил, а не в робе, которая колом стоит.



— В какой рубашке? — совсем растерялся Вовка. — На завод, что ли? Так там тоже…



— Зачем на завод? — хитро прищурился отец. — Я с мужиками в правлении говорил. Железнодорожное училище. В Батайске.



— В Батайске?! — Вовка даже привстал. — Это ж под Ростовом! Далеко! А жить где? С чужими людьми? Я ж там никого не знаю!



— А чего тебе знать? — Отец впервые за весь разговор улыбнулся, но улыбка вышла усталой. — Там таких, как ты, со всей области понаехало. Научишься. Поезда, вокзалы… Романтика! Не то что наш навоз. Будешь на электровозе ездить, страну смотреть. Не то что я — от огорода до коровника.



Вовка молчал, разглядывая свои сбитые коленки. Перспектива расстаться с друзьями, с родной станицей пугала до дрожи.



— Стипендия там, — добивал отец, видя его сомнения. — Оденут, обуют. Форма железнодорожная, фуражка… Не стыдно на станцию выйти.



— А если не поступлю? — тихо спросил Вовка.



— А чего там не поступить? — фыркнул отец. — Не дури. Математику ты знаешь, здоровье у тебя есть. Поедешь.



Он тяжело поднялся, расправляя затёкшую спину, и вдруг добавил совсем другим, тихим голосом:



— Поезжай, сынок. Не ломай себе судьбу об наши заборы. Я ж для тебя хочу… Поезжай.



Вовка поднял голову. Отец не смотрел на него, уставившись куда-то в сереющие сумерки за огородом, и Вовка вдруг понял, что тот волнуется не меньше его самого.



— Ладно, поеду, — буркнул он, поднимаясь.



— Идёт, — кивнул отец, хлопнув его по плечу так, что у Вовки хрустнули кости. — Будущий машинист идёт, а не мешок с картошкой тащит!



***



После окончания десятого класса, уехав в Батайск, Вовка поступил в железнодорожное училище. Приезжал домой довольно редко, через неделю, а то через две после того, как мать привела в дом отчима, что ему очень не понравилось. Он уже привык, что бабушка живёт с ними, но только в отдельной кухне, а отец живёт на соседней улице с воспитателем детского сада Марьей Ивановной, и Вова ходил к ним в гости.



Расстояние между страницей и Батайском съело привычный уют. Первые недели.

При встрече разговоре у них никак не получался.

— Как ты там? — спрашивала Анжелка.



— Нормально. Стипендии мало, подрабатываю. Устаю как собака. А у тебя что? Марианна всё ещё учит тебя жизни?



— Уже нет. Я просто ухожу в свою комнату и закрываю дверь.



Вовка понимал: она отдаляется. В её голосе больше не было той звенящей благодарности, которая была в тот день. Теперь там звучала глухая, привычная тоска. Он злился на отчима, на свою мать, которая вдруг стала называть чужого мужика «главой семьи», и на весь этот дурацкий Батайск с его шумными улицами.



Вовка приезжал домой раз в неделю, по выходным . Мать поначалу суетилась, кормила его борщом, расспрашивала об учёбе. Но отчим всегда сидел тут же, в кухне, и молча смотрел телевизор. Его присутствие давило на стены. Вовка быстро съедал, брал у матери немного денег и уходил.



Он шёл не к бабушке — её старая летняя кухня казалась теперь слишком тесной для его городских историй. Он шёл к отцу.



Отец встречал его у калитки, всегда немного смущаясь. Марья Ивановна, его жена-«воспитательница», всегда хлопотала у плиты.



— Проходи, Володя.



Там, в этой маленькой хатке, было очень тесно. Вовка смотрел на кроватку, где спала маленькая синеглазая сестрёнка, смешно причмокивая губами, и общался с отцом. Он смотрел на неё и не чувствовал ревности, которой так боялся. Только странную, щемящую нежность. Однажды Марья Ивановна, поймав его взгляд, тихо сказала:



— Светлана на тебя похожа, Володя. Такой же упрямый подбородок.



Вовка только кивнул, боясь, что голос дрогнет. Он понял, что теперь у него есть куда возвращаться не только из-за отца, но и из-за этой крохи, которая когда-нибудь тоже будет искать плечо, чтобы опереться.



В одно из таких воскресений, возвращаясь от отца через школьный двор, он столкнулся с Анжелкой. Она сидела на скамейке, съёжившись под осенним ветром.



— Ты чего здесь? — спросил Вовка, садясь рядом.



— Мама с дядей опять ругаются, — она махнула рукой, не закончив. — Я просто вышла прогуляться. Мама до сих пор волнуется, паникует, если что-то начинает двигаться. Даже лёгкое колебание вызывает у неё воспоминания о землетрясении...



— Я думала, ты всё ещё в Батайске



— Я на один день.



Они молчали. Впервые за долгое время им не о чем было говорить. Вовка чувствовал, что их дорожки, которые он так старательно пытался удержать параллельными, начали расходиться. У него теперь был Батайск, у неё — гулкая пустая комната и одиночество, которое не лечится прогулками у пруда. Когда они с сестрой были вместе, а сейчас она одна, Маританна уехала учиться в город.



— Я, наверное, пойду, — глухо сказала Анжелка, заметив свет в окне своей кухни. — Он не любит, когда я на улице долго.



— Анжел, — Вовка поймал её за рукав куртки. — Потерпи немного.



Она посмотрела на него — не с благодарностью, как раньше, а с какой-то взрослой, горькой усталостью.



— Они с матерью  хотят вернуться назад в Дагестан и берут меня с собой. Там уже построили новые дома, и школа скоро будет готова, — очень тихо сказала Анжелка.



— А мне после того землетрясения почему-то становится очень жутко, — добавила она и снова замолчала.



Он молчал, глядя на её тонкие пальцы, теребящие край  шерстяной кофты...



— Анжел, — наконец хрипло начал он, но осёкся. Что он мог ей сказать? Что землетрясение — это стечение обстоятельств, разлом земной коры, а не чья-то злая воля? Она и сама это знала.



— Я не хочу, — решительно произнесла она, глядя на него сухими блестящими глазами. — Я не хочу возвращаться туда, где всё произошло. Ты не можешь понять кавказских обычаев. Мужчина сказал — и его слово закон, особенно для женщин, — сказала Анжелка.



И молча высвободив свой рукав пошла к своему дому.

Вовка остался один сидеть на скамейке. Он понял, что она права. Та ниточка, что связывала их, исчезла, истончилась. Но он не хотел её рвать.



— У отца дочка родилась. Назвали Света. Смешная такая, — сказал Вовка.



Анжелка остановилась, повернулась, как-то странно улыбнулась и, ничего не ответив, ушла.



Вовке просто хотелось сберечь эту нить, понимая, что настоящая дружба — это не только быть рядом, но и уметь ждать на расстоянии, не требуя ничего взамен.





Володя стал всё реже выбираться из города к матери. У неё сменился ухажёр, но сыну они все были одинаково неприятны. Его тянуло к отцу, хотя и там было несладко. Марии Ивановне тяжело давалось присутствие свекрови: в маленькой хате отчаянно не хватало места. Правда, отец уже начал строить большой дом, но новоселье было нескоро.



Анжелка давно уехала, не оставив адреса, она и сама его не знала.



Володя находил утешение только в общении с бабушкой. Она стала ещё заботливее, внимательно слушала внука. Они подолгу сидели вместе, разговаривали о прошлом, о чём просил сам Володя. Он чувствовал покой и поддержку, которые так ему были нужны. Часто они перечитывали последнее письмо от деда, пропавшего на войне. Письму было больше сорока лет, и бабушка бережно хранила его. Последние строчки они знали наизусть: «Стоим под Ростовом, если немец погонит, то или убьют, или утону, позади нас Дон. Прощай. Люблю. Целую».



— Бабуня, а почему «утону»? — спросил он однажды, грея озябшие руки о кружку. — Дон же в сентябре уже холодный. — Так он же, касатик, плавать не умел, — тихо ответила бабушка, и её пальцы привычно погладили пожелтевший треугольник. — Боялся воды с детства. А тут — или пуля, или ледяная вода. Выбрал бы пулю. Не мог он просто так сдаться.



Строительство дома у отца шло медленно, но верно. Почти каждую субботу, если позволяла работа, а Володя уже работал в электродепо, он садился на вечернюю электричку и ехал к матери в хату. Там он застава гнетущую тишину. И сейчас новый ухажёр, шумный и громогласный ещё месяц назад, исчез так же внезапно, как и появился, прихватив с собой старинную швейную машинку «Зингер».



— Ничего, мам, — тихо сказал Володя, присаживаясь рядом. — Главное, что он тебя не обидел. А машинку… новую купим.



Мать подняла на него сухие, покрасневшие глаза и впервые за долгое время не стала спорить и жаловаться на судьбу. Она просто кивнула и крепко сжала его ладонь.



В тот вечер он вдруг ясно, до мурашек по коже, осознал простую вещь: дом — это не хата из самана на берегу. Дом — это вот этот тёплый воздух, это скрип половиц, которые помнят шаги, и это возможность просто молчать рядом, зная, что тебя не бросят.



Жизнь не стала «сладкой»: в ней по-прежнему были свои тяготы, холодные дожди и пустые полки. Но теперь у этих тягот появился вес, который можно было разделить.



Вовка вышел во двор и по привычке вскинул голову, посмотрел на голубей на крыше сарая. Это было его маленькое увлечение, его тайная республика. Когда он приносил домой щенков, мать, не поднимая глаз от корыта, молча выставляла его за порог вместе с ними. Она не разрешала заводить собаку. А вот когда он принёс пару сизых, подранных кошкой голубей, мать ничего не сказала. Да и поселил Вовка их на чердаке летней кухни, в которой жила бабушка — подальше от строгих глаз.



— Ну что, красавцы? — тихо спросил он, прислоняясь плечом к тёплой, нагретой за день стене. — Не улетели?



Старый, почти сизый голубь с белым кольцом на шее переступил с лапы на лапу, склонил голову набок, словно оценивая Вовку, и издал низкий, утробный звук — не воркование, а скорее гул. Второй, помельче и темнее, тут же спрятался за его спину.



Вовка поднялся по лестнице на чердак, сунул руку в мешочек. Взял горсть пшеницы, которую он утром вытряс из мешка в амбаре. И медленно, по одному зёрнышку, стал бросать их у своих ног, стараясь привлечь голубей.



Сизый не спустился с насеста, который Вовка здесь на чердаке намастерил. Он остался на жердочке и лишь вытянул шею, следя за каждым зёрнышком. Голуби не были ручными — они были летные, небо была их стихия.



— Боитесь, — понимающе кивнул Вовка. — Правильно делаете.



Он присел, подтянув колени к груди, не делал резких движений, просто сидел и смотрел. Вовка знал этот птичий язык лучше, чем школьную арифметику.



Прошло, наверное, минут десять. Старый голубь вдруг переступил лапами, сделал короткий, неуверенный шаг слетел на пол чердака.



Вовка затаил дыхание. Он медленно, очень медленно протянул руку ладонью вверх, но не с зерном, а просто так — открытую.



Голубь склонил голову на другую сторону, шевельнул перья на крыльях, но не подошел и не улетел.



— Вот и ладно, — выдохнул Вовка, опуская руку.

Он посидел ещё немного, дожидаясь темноты. Пора было ужинать. Потом — спать, а затем — вокзал и Батайск.



Солнце не зашло, а скрылось за горизонтом, окрасив небо в густой багрянец. Вовка шёл неспешно по улице с вечерней электрички, пересекая почти всю станицу. От вокзала до дома было почти пять километров. Он не знал, зайти к отцу или сразу идти домой к матери.



Мать приняла к себе дядю Колю. Тот был вдовцом, и у него оставалась десятилетняя дочь Иринка, которая пока находилась в детдоме. Мать собиралась забрать её к себе. Поэтому Володя, идя домой, чего-то стеснялся этой встречи.



Он остановился у старой акации, обрывая пальцами сухие стручки.



— Чего я там забыл? — тихо пробормотал он, глядя на подкрашенное закатом небо. — Сидят сейчас, чай гоняют. Дядя Коля очки протирает, мать суетится… А я там — как гвоздь в чужом сапоге.



Постояв немного, он вздохнул и всё-таки пошёл домой.



Чем ближе он подходил к своей улице, тем медленнее становился шаг. Старый саманный дом матери, крытый потемневшим шифером, казался сейчас чужим. Вовка представил, как сидит на кухне дядя Коля в очках. А напротив будет сидеть мать, суетливо наливая ему чай, и её глаза будут бегать от сына к новому мужу, ища одобрения. И где-то в углу, на табуретке, будет сжиматься в комок незнакомая девочка с тонкой шеей.



Вовка представил её — Иринку. Худенькую, с двумя бледными косичками, как на той единственной фотографии, что мать показывала ему, когда он приезжал последний раз. Она наверняка будет сидеть за столом тише мыши, боясь лишний раз звякнуть ложкой, и каждое его слово будет для неё законом. А он, здоровый семнадцатилетний лоб, будет чувствовать себя в родном доме незваным гостем, который своим присутствием мешает матери строить новую, правильную жизнь.



Вовка дошёл до перекрёстка. Налево, через два двора, темнела крыша отцовского недостроенного дома. Направо, в середине длинной пыльной улицы, светились два окна их с матерью дома. Там ждали. И от мысли, что ему придётся переступить порог, поздороваться с этими чужими для него людьми, мужиком и посмотреть в любопытные, настороженные глаза незнакомой десятилетней девочки, под ложечкой засосала холодная, липкая тоска.



— К папке, что ли, свернуть? — вслух спросил Вовка сам себя, переминаясь с ноги на ногу на пыльной обочине. — У него хоть не надо улыбаться через силу. Сидит себе на своих кирпичах, молчит. А тут… Придётся здороваться. «Здрасьте, дядя Коля». А он из-за газеты глянет, кивнёт. И всё. Чужой мужик в мамином доме.



Он мотнул головой, отгоняя тяжелую мысль, и повернул направо.



Калитка была не заперта. Вовка толкнул её, и ржавые петли издали протяжный, знакомый с детства скрип. Этот звук в густых вечерних сумерках показался ему оглушительным. Он замер, ожидая, что из темноты веранды сейчас раздастся хриплое «Кого там черти носят?». Но дом молчал. Только в глубине сада, в старых вишнях, сонно пересвистывались какие-то птахи. Вовка сделал шаг во двор, и сухая ветка предательски хрустнула под его ногой. Он вжал голову в плечи, но всё равно пошёл к крыльцу.



На веранде протяжно заскрипел старый деревянный пол. Вовка замер, вцепившись пальцами в перила. В дверях показалась мать. На ней был красивый халат — наверное, дяди Колин подарок.



— Вовка? — голос у неё дрогнул от облегчения. — А я уж думала, ты к отцу подался. Ужинать садись. У нас картошка с рыбой.



— Здоров. Прикатил. Надолго? — спросил отчим и снова уткнулся в газету.



— На все выходные, — Вовка стянул с плеча сумку, чувствуя, как деревенеет спина. — Здрасьте, дядь Коль.



— Ну-ну, — неопределённо хмыкнул тот. — Мать вон извелась вся, пока ты по путям шастал. Иди мой руки.



Из-за его спины, из самого тёмного угла кухни, где стояла старая табуретка, донеслось едва слышное, испуганное шуршание. Вовка скосил глаза и увидел её. Иринка сидела, плотно обхватив колени руками. Две бледные косички лежали на острых ключицах. Она не смотрела на него, уставившись в клеёнку на столе, но Вовка кожей чувствовал её напряжённый, изучающий взгляд.



— Ирин, поздоровайся с братом, — слишком ласково, почти певуче протянула мать, гремя чайником.



Девочка вздрогнула, быстро подняла голову. Глаза у неё оказались не настороженными, а огромными, тёмными и какими-то взрослыми.



— Здрасьте, — прошелестела она, не разжимая губ, и тут же снова уставилась в стол.



Вовка почувствовал, как его собственная семнадцатилетняя уверенность рассыпается в прах. Он был здесь не просто незваным гостем. Он был для них обоих — для мужика в очках и для этой напуганной птахи — чужим, громоздким и совершенно ненужным препятствием.



— Садись уже, герой, — дядя Коля подвинул к нему кружку. — Чай стынет. Рассказывай, как там в городе.



Вовка опустился на табурет, чувствуя, как тот под ним предательски качнулся. Он взял горячую кружку и начал медленно пить чай.



После ужина Володя пошёл в центр на танцы. По дороге он всё же заглянул к родному отцу. Тот сидел на недостроенном крыльце и молча смотрел на подкрашенное луной небо. Увидев сына, он только кивнул, подвинулся, освобождая место на досках, и протянул ему руку. Они не говорили о матери, о дяде Коле или о девочке в городе. Они просто сидели в тёплой темноте, и от этой молчаливой, тяжёлой поддержки Вовке впервые за весь вечер стало легче дышать.



Вовке впервые за весь вечер стало легче дышать.



На прощание отец обнял его.



— На, сынок, на электричку, — буркнул отец, не глядя в глаза, и сунул сыну в карман смятые два рубля, хоть у него и было туго с деньгами.



Вовка замер. Он хотел было отмахнуться, сказать привычное «Да ладно, па, не надо, у меня есть», но слова застряли в горле. Он вспомнил, как мать, провожая его на станцию, тайком сунула в боковой карман сумки точно такую же смятую пятёрку, прижав палец к губам.



Вовка опустил руку в карман и нащупал жёсткую, тёплую от отцовской ладони бумажку. Это были не просто деньги. Это была его, Вовкина, доля в этой новой, чужой жизни. Право на билет обратно.



Он стиснул бумажку в кулаке так, что она едва не хрустнула.



— Спасибо, — хрипло выдавил он и, резко развернувшись, пошёл прочь, не оборачиваясь.



Он шёл в сторону клуба, в центр станицы, где уже гремела музыка, а кулак в кармане всё ещё был плотно сжат. Два рубля жгли ладонь не как милостыня, а как тяжёлая, несправедливая плата за то, что в родном доме он теперь — гость.;



Придя в клуб, Вовка подошёл к ребятам, которые говорили ни о чём, смеялись, рассказывали анекдоты и подшучивали над девчонками. Вдруг ему показалось, что в толпе Анжела, но он ошибся. Теперь Вовка стал пристально рассматривать брюнеток. Но всё было не то в их образах, что было в его памяти.



Он уже хотел было махнуть рукой и уйти , как вдруг замер. В дальнем углу, прислонившись к стене и лениво помешивая соломинкой лимонад, стояла она. Не брюнетка. Русая. Густые волосы были небрежно собраны в высокий хвост, но одна упрямая прядь выбилась и падала на щёку. Она не смеялась громче всех и не стреляла глазами по сторонам. Просто слушала какую-то девчонку, чуть склонив голову, и на её губах играла едва заметная, понимающая улыбка. В полумраке клуба её профиль казался выточенным из тёплого камня, а в ушах поблёскивали крошечные серебряные колечки.



Вовка сглотнул. В груди снова предательски заныло, но уже совсем по-другому — сладко и тревожно. Он узнал этот изгиб шеи, эту спокойную линию подбородка. Это была не Анжела. Это была Люба из девятого класса, которую он раньше почти не замечал, считая слишком правильной и тихой. Сейчас же она казалась ему самым живым и настоящим человеком во всём этом шумном зале.



— Чё встал как вкопанный? — толкнул его в бок Лёха. — Иди, рискни. Она первый раз сюда пришла, вроде не занята.



Вовка не услышал друга. Кровь ударила в виски. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, чувствуя, как предательски слабеют колени. Ребята за его спиной что-то крикнули вслед, но он уже ничего не разбирал. Он подошёл к ней вплотную, чувствуя тонкий запах яблочного шампуня и карамельной помады.



— Привет, — хрипло выдавил Вовка и сам не узнал своего голоса. — Потанцуем?



Люба медленно повернула голову, и её серые, с зелёными крапинками глаза с насмешливым удивлением скользнули по его лицу. Она чуть прищурилась, словно оценивая его смелость, а затем её губы тронула настоящая, открытая улыбка.



— У тебя шнурок развязался, герой, — тихо сказала она, кивнув вниз.



Вовка растерянно опустил глаза. Его шнурки были завязаны. Он густо покраснел, готовый провалиться сквозь землю от стыда, но Люба вдруг рассмеялась — легко и совсем не обидно. Смех был таким же, как её улыбка — тихим и тёплым.



— Да ладно тебе, — она отлепилась от стены и положила прохладную ладонь на его запястье. — Пойдём, пока музыка нормальная.



Она потянула его за собой в центр зала, прямо под мигающий зеркальный диско-шар. Вовка шёл как в тумане, не чувствуя под собой ног. Когда её ладонь легла ему на плечо, а он неловко обхватил её талию, в голове окончательно помутилось. От неё пахло летом, яблочным садом и чем-то ещё, неуловимо своим. Музыка сменилась на медленную, и Вовка, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, осторожно прижал её к себе чуть крепче. Люба доверчиво положила голову ему на плечо, и её русые волосы защекотали его щёку.



Весь шум клуба, домашние обиды, тоска по Анжеле — всё это растворилось без остатка. Остались только её ровное дыхание, тепло её спины под его ладонями и мысль, бьющаяся в такт с басами: «Нашёл».

После танцев Вовка пошёл провожать Любу до дома. Они шли втроём: она, её подруга и он. Всю дорогу разговаривали, шутили и смеялись.

У калитки, выкрашенной в выцветший зелёный цвет, они остановились. Одноклассница-соседка Лариса, всю дорогу оживлённо болтавшая о какой-то контрольной по алгебре, наконец заметила, что её никто не слушает.



— Так, я пошла, — с понимающей улыбкой сказала она, переводя взгляд с Вовки на Любу. — Люб, завтра в школе не теряйся.



Она махнула им рукой и, свернув в свой переулок, быстро скрылась в темноте.



Они подошли к калитке. Тишина, сменившая гул клуба и болтовню одноклассницы, показалась Вовке оглушительной. Он слышал только стрекот сверчков в палисаднике и сбитое своё дыхание.



— Спасибо, что проводил, — Люба первая нарушила молчание. Она отпустила его руку и теперь стояла в двух шагах, перебирая пальцами ремешок своей маленькой сумочки. В свете одинокого фонаря её профиль снова казался выточенным из тёплого камня.



— Да не за что, — слишком громко ответил Вовка и тут же смутился собственного голоса. Он судорожно соображал, что делать дальше. Сказать «пока»? Обнять? Поцеловать? От мысли о поцелуе ладони снова стали влажными. Он вспомнил, как она положила голову ему на плечо, и шагнул ближе.



— Я… — начал он, но осёкся.



— Что? — тихо спросила Люба, подняв на него свои серые с зелёными крапинками глаза. В её взгляде не было ни насмешки, ни ожидания. Только спокойный, чуть усталый интерес.



— Ты завтра в школу? — выдал Вовка самое гениальное, на что был способен его плавящийся от нежности и смущения мозг.



Люба тихо фыркнула, но не засмеялась.



Она сделала шаг к калитке, но остановилась, словно что-то вспомнив.



— Вов.



— А?



— Шнурки, — она кивнула на его ноги, и в уголках её губ снова дрогнула та самая, едва заметная понимающая улыбка.



Он поднял на неё взгляд, ожидая увидеть насмешку, но Люба смотрела на него с той же тёплой серьёзностью.



Он перевёл взгляд на её губы, потом снова в глаза. Шагнул вперёд, сокращая последнее расстояние, и осторожно, почти невесомо, взял её за руку. Не за пальцы, а всю ладонь, как в медленном танце. Её рука была прохладной после ночной улицы, и Вовка накрыл её второй ладонью, согревая.



Он стоял и искал повод, чтобы не уходить.



Люба не отняла руки. Она смотрела на их сцепленные ладони, и Вовка чувствовал, как мелко-мелко дрожат её пальцы. Затем она медленно подняла голову. Расстояние между ними стало пугающе коротким. Он видел каждую крапинку в её глазах и крошечную родинку на щеке.



Вовка качнул головой. Он медленно, давая ей время отстраниться, наклонился. Люба не отпрянула. Она лишь прикрыла глаза и сама потянулась ему навстречу.



Поцелуй получился совсем не таким, как в глупых фильмах. Просто её мягкие, пахнущие карамелью губы осторожно коснулись его губ. На долю секунды. А потом ещё раз, уже увереннее. Вовка почувствовал вкус яблочного блеска, её тёплое дыхание и слабый нежный аромат. Он осторожно, боясь спугнуть, обхватил её лицо ладонями.



Мир сузился до этого тёмного палисадника, холодного металла калитки под лопатками Любы и этого тихого, оглушающего поцелуя.



Они отстранились друг от друга одновременно, словно по невидимой команде. Оба тяжело дышали.



— Мне пора, — прошептала Люба, не открывая глаз. — Мама не спит, ждёт.



— Через неделю. В воскресенье . В восемь. Здесь, — быстро, почти в один слог, выпалил Вовка, пока она не передумала и не скрылась за калиткой.



Она открыла глаза, и в полумраке они блеснули ярче серебряных колечек.



— Я буду ждать, — кивнула она.



Она легко, одними кончиками пальцев, коснулась его щеки, развернулась и, толкнув калитку, исчезла в глубине двора.



Вовка остался стоять один. Он машинально потрогал горящую от её прикосновения щёку, а затем поднёс к лицу свои ладони. Они всё ещё пахли летом, яблочным садом и чем-то неуловимо своим, родным. Он глубоко вдохнул ночной воздух, глупо, до ушей, улыбнулся; в темноту и пошёл домой, не чувствуя под собой земли.


Снова вокзал, стук колёс и стальные пути — всё это вновь вокруг. Этот звук, напоминающий о движении вперёд, о связи времён и прогрессе, стал навязчивым мотивом, который сопровождает его постоянно в дороге


Батайск был не только крупным железнодорожным узлом, но и славился неспокойным нравом, особенно среди молодёжи. Город поделили на районы — неформальные группы контролировали свои территории, устраивали стычки и делили влияние. Скукота спальных микрорайонов и разбитый асфальт промышленных окраин создавали почву для конфликтов. В условиях ограниченного досуга у молодых людей было много свободного времени.


Вовка, кроме училища, по вечерам ходил ещё в школу рабочей молодёжи. А идти после занятий по темноте одному мимо небольшой группы пацанов было не по душе.




Вот Вовка и Сергей, с которым он снимал квартиру, по вечерам ездили на РДВС в спортзал школы на негласные курсы самообороны, где занимались каратэ. А по субботам мотались в Ростов для подготовки к прыжку с парашютом



И вот настал день, когда теория закончилась. Привезли ребят на аэродром Азов — базу ДОСААФ для совершения трёх прыжков.







Утренний сбор выдался непривычно тихим. Небо затянуло низкой серой пеленой. Вовка, ежась в выданном комбинезоне, с сомнением поглядывал на горизонт. Инструктор, седой прапорщик с выцветшим значком мастера спорта, только хмыкнул:









— Нормально, салага. Для десантника нет плохой погоды, есть плохая укладка.



Перед подъёмом был инструктаж:


— Ваша задача — три секунды свободного падения. За это время вы должны сгруппироваться, выдернуть кольцо и проверить наполнение купола. Если купол не вышел — дёргаете запаску. Земля не прощает пауз.




Вовку с Сергеем определили в один борт старенького Ан-2. Самолёт, прозванный «кукурузником», вибрировал так, что стучали зубы. Внутри пахло горячим машинным маслом, бензином и дикой смесью страха с адреналином. Двадцать ребят-новичков сидели вдоль бортов на металлических лавках, вжавшись друг в друга. Рёв мотора на взлёте забил уши, земля в иллюминаторе быстро пошла вниз, сменившись сплошным облачным молоком.






Набрали восемьсот метров. Инструктор открыл дверь. В салон ворвался ледяной, плотный от скорости воздух.















— Первый пошёл! — рявкнул прапорщик и мощным тычком выпихнул в пустоту крайнего парня.















Вовка стоял третьим. Сердце колотилось в горле. Он подошёл к зияющей дыре, крепко вцепился в боковые поручни и шагнул в ревущую пустоту.















Удар ветра был таким, словно на него на полном ходу налетел товарный состав. Три секунды падения показались вечностью. Он не успел испугаться — рука на автомате рванула вытяжное кольцо. Резкий рывок подвесной системы выбил из лёгких остатки воздуха. Над головой с оглушительным хлопком раскрылся белый купол. Рёв мотора исчез, и наступила звенящая, ватная тишина.















Вовка повис в этой тишине. Страх испарился, уступив место пьянящему восторгу. Он вспомнил слова инструктора: «В небе не дёргайся, наслаждайся, пока летишь».















Сергей приземлился рядом и помахал Вовке рукой.















На земле их ждал прапорщик с папироской. Он молча прошёл мимо парней, хлопнул Вовку по плечу, сдирая налипшую степную колючку, и коротко бросил:















— В ВДВ собрался? Сойдёт для сельской местности. Теперь вы не просто шпана с батайского РДВС. Вы — парашютисты.















Если первый прыжок — это экзамен на выживание, который ломает внутренние барьеры, то третий — свидание с небом.















В кармане у Вовки лежала смятая книжка спортсмена-парашютиста с тремя фиолетовыми печатями. Вечером, вернувшись в съёмную квартиру в Батайске, они с Сергеем сидели на кухне. Городские районы, разборки за территории и разбитый асфальт вдруг показались мышиной вознёй. Там, в небе, всё это не имело значения. Настоящая жизнь была только там — ;в звенящей тишине под белым куполом.



















Сразу с вокзала Володя направился к её дому.







Он свернул в переулок и ещё издалека, сквозь густеющие осенние сумерки, увидел у калитки знакомый силуэт. Люба стояла и смотрела на дорогу. Она не махала ему — просто ждала, и от этого простого ожидания у Володи перехватило дыхание.







— Замёрзла? — выдохнул он, подходя вплотную.







— Боялась, что передумаешь и останешься в Батайске, — тихо ответила она, поднимая на него глаза. В свете одинокого фонаря они казались почти чёрными. — Пойдём в клуб?







— Хорошо, пойдём на танцы, — согласился Володя, поставив сумку за калитку.







И они пошли в сторону клуба.







Клуб встретил их духотой, механическим треском патефона и гулом голосов. Просторный зал был набит до отказа, пахло густым духом пудры и утюгов.







Они танцевали. Сначала неловко, соблюдая дистанцию. В тесном кругу танцующих, под слепящим светом единственной яркой лампы, они вдруг оказались одни. Володя положил руку ей на талию — не по-учебному, на самый край, а смело, по-настоящему. Люба не отстранилась. Она положила голову ему на плечо, и они закружились, не замечая никого вокруг, попадая точно в такт сбивчивому, счастливому ритму. Мир сузился до этого тесного пятачка паркета, запаха её волос и ощущения её горячей ладони в его руке.







— Ну что, домой? — спросила она, когда музыка стихла и в зале зажёгся неуютный свет.







На улице похолодало. Они возвращались к её дому, но теперь не спеша, словно оттягивая неизбежное.







У знакомой калитки Люба остановилась. Володя взял сумку, перекинул ремень через плечо и не сводил с неё глаз.







— Ты сегодня уезжаешь? — спросила она, не глядя на него.







— Я бы остался прямо здесь до утра, — улыбнулся Володя.







Люба наконец посмотрела на него, и в уголках её губ дрогнула улыбка.







Она шагнула ближе, привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки — быстро, почти невесомо, пахнув на него холодным воздухом и сладкими духами. Володя поймал её за запястья, не давая отстраниться, и теперь уже сам поцеловал — крепко, неумело, солоновато от её слезинки, скатившейся в уголок рта. Она выдохнула ему в губы и спрятала лицо у него на груди, вцепившись пальцами в его куртку.







Он разжал руки, сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая от неё взгляда. Калитка тихо скрипнула, отрезая её силуэт.



— Мне пора, — прошептала она, не размыкая объятий. — Поезд уже через час.







Володя зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах сладких духов и остывающей осенней листвы. Ему отчаянно хотелось сказать что-то огромное, способное остановить время, но все слова казались жалкими и пустыми. Он только крепче сжал её пальцы, чувствуя, как подрагивает её ладонь.







— Я через неделю, — глухо сказал он. — Слышишь? Сразу с вокзала.







— Я буду ждать на этом же месте, — она чуть отстранилась, заглядывая ему в лицо. В свете фонаря её глаза снова казались почти чёрными, но теперь в них блестела влага. — Только ты не обмани, Володя. Не как в прошлый раз.







— Что ты, — он осторожно стёр большим пальцем слезинку с её щеки. — Никогда. Я не знал, что у нас перенесли прыжки с парашютом, прости, милая.







Она слабо кивнула, но губы всё равно дрогнули.







— Холодно, — поёжилась Люба, пряча руки в карманы своей куртки. — Иди, а то на поезд опоздаешь. И сумку не забудь.







— Не опоздаю, — он подхватил сумку, но не делал шага назад, словно боясь, что стоит ему разорвать этот невидимый круг, и всё закончится. — Люб, я…







— Я знаю, — она качнула головой, не дав ему договорить. — Я тоже.







Она сама шагнула к нему, обхватила за шею и поцеловала — коротко, отчаянно, совсем не так, как в прошлый раз.







До поезда оставался ещё час.



Приехав в Батайск, Володя с поезда сразу отправился в депо на работу. У него не было времени даже заскочить на квартиру, чтобы оставить сумку с вещами и продуктами, которые дала мать. Работа ему нравилась: он трудился в цехе выпрямительных установок. После училища, проработав всего два месяца, Вова уже узнал много нового, о чём раньше даже не догадывался. В цехе стоял ровный гул трансформаторов, пахло нагретым металлом и канифолью, а наставник терпеливо показывал, как правильно прозванивать цепи и силовые диоды.



После смены Володя заспешил на квартиру — им с Сергеем ещё предстояло идти на тренировку. Но, только зайдя в квартиру и сняв куртку, он увидел хозяйку. Женщина протянула ему казённый конверт с синей печатью. Повестка из военкомата.



— Что это, тёть Валь? — спросил Володя.



— Из военкомата, Володенька, — тихо ответила хозяйка, комкая в руках мокрое кухонное полотенце. — Явиться для уточнения документов. Завтра. К восьми ноль-ноль.



— Серёга ещё не приходил? — спросил он, пряча повестку во внутренний карман.



— Нет. Ты первый. Ужинать будешь? Я картошки с салом нажарила.



— Не, спасибо. Пойду переоденусь.



В комнате, которую они с Сергеем снимали уже полгода, ничего не изменилось. На столе раскрыты учебники и тетради.



Сергей ворвался в квартиру без пятнадцати шесть — растрёпанный и покрасневший.



— Опаздываю, тёть Валь, не корми! — крикнул он с порога, швыряя сумку на пол. — Вова, ты готов? Автобус через пять минут, иначе пешком топать будем.



Володя молча завязывал шнурки.



— Вова? — Сергей замер, разглядывая его в полумраке прихожей. — Случилось чего? Ты белый какой-то.



— В военкомат завтра. К восьми.



Сергей медленно опустился на пуфик для обуви.



— Тебе? — выдохнул он.



На следующий день Володя отправился в военкомат.



Утренний Батайск встретил его сырым ветром, несущим с Дона колючую изморось. Здание военкомата, приземистое и серое, уже гудело, как растревоженный улей. В тесном коридоре на втором этаже, где пахло мастикой, мокрыми шинелями и хлоркой, толкалось человек сорок таких же молодых парней. Кто-то нервно смеялся, кто-то угрюмо смотрел в окно на голые тополя.



Вызывали по алфавиту. Володя сидел на жёсткой банкетке, слушая, как за обитой дерматином дверью сухо щёлкает печать. Когда назвали его фамилию, он толкнул тяжёлую дверь.



За столом сидел майор с усталым, землистым лицом. Он мельком глянул на Володину повестку, затем в монитор.



— Так, Зубов Владимир. Три прыжка с парашютом, — майор поднял глаза. — В десант хочешь?



— Я да.



— Это хорошо, — майор сделал пометку в деле и снова уставился в монитор. Он хмыкнул, откинулся на спинку стула и впервые посмотрел на Володю. — Понял меня?



— Так точно.



— Свободен. Следующий!



В коридоре Володя прислонился к холодной стене. Руки дрожали не от страха, а от острого, звенящего облегчения. Он вышел на крыльцо, глубоко вдохнул влажный донской воздух и, оглядев сборный пункт, пошёл домой.



На квартире накануне отъезда они с Сергеем сидели на кухне у тёти Вали. Хозяйка молча подкладывала им домашнюю тушёнку, хотя оба уже не могли есть от волнения.



— Ты там, сынок, голову береги, — сказала она, глядя на Володю. — Впереди тебя ждёт совсем другая жизнь.



Володя простился с хозяйкой квартиры и вышел на улицу. День был тёплым, и Володя вдохнул свежий воздух полной грудью. Он посмотрел на небо, на деревья, на прохожих — всё казалось таким обыденным и в то же время далёким.



Сергей крепко пожал ему руку и сказал:



— Ну, удачи, брат. Пиши, не забывай.



Володя кивнул и улыбнулся. Он поехал домой на автобусе, занял место у окна. Тронулся, мягко качнув на выбоине, и поплыли назад знакомые до боли пятиэтажки Батайска, и появилось какое смутное чувство, как будто внутри обрывается какая-то невидимая, но очень важная нить.



Узнав о призыве, мать Володи устроила проводы в армию. Старший сын уже служил, пришла очередь и младшего. Она собрала человек пятьдесят друзей, соседей и знакомых, чтобы проводить сына. Пришли и Люба с Ларисой.



— Пиши мне, — сказала Люба, протягивая Володе блокнот и ручку. — Я буду ждать тебя.



Володя взял блокнот и ручку и улыбнулся. Он знал, что Люба сдержит своё слово.



В армии дни шли за днями. Письма от Любы Володя получал часто, да и сам писал ей в ответ, рассказывая о своей жизни и товарищах. Люба же делилась новостями, но иногда ощущала, как сердце сжимается от тревоги. Она с трудом представляла, как Володе служится, и старалась отогнать мысли о том, что может пойти не так.



Люба жила ожиданием каждого письма. Она складывала их в стопку, бережно хранила и перечитывала снова и снова.



Володя привыкал к армейской жизни. Дни были похожи один на другой: подъём, зарядка, учения, отбой. Но он старался не унывать и находить радость в мелочах — ему было интересно служить в десантных войсках. Он писал письма Любе, рассказывал о своих буднях, о товарищах, о том, как проходит служба.



Иногда Володя задумывался о том, как изменится его жизнь после армии. Он знал, что вернётся другим человеком, но не мог представить, каким именно.



Время шло, и Володя менялся. Служба в армии закаляла характер, учила ответственности и дисциплине. Он стал более сдержанным.



Письма от Любы в последнее время становились короче, а в последние два месяца не пришло ни одного. Почему она не пишет, Вова не знал. Он написал брату, написал матери, но ответа так и не дождался. Калян писал очень уклончиво, мол, приедешь, разберись сам. Он с сентября в Ростове на учёбе, поступил в институт.



И вот настал день, которого он так ждал. Ровно через два года в конце ноября Володя вернулся домой.

Дома Володю ждало горькое разочарование. Тишина и множество проблем встретили его у порога.



Его встретили старший брат, который в это время на выходные приехал из Ростова, и отец, пришедший навестить свою мать.



— Здорово, братишка, — глухо сказал старший, обнимая Володю на пороге. — Проходи.



Они и рассказали Володе о трагедии, которая произошла с матерью: её осудили на полтора года за кражу зерна из колхоза. Половину срока она будет отбывать в Новороссийске, а потом дома.



— Какая кража? — Володя смотрел то на отца, то на брата, чувствуя, как немеют пальцы. — Вы чего несёте? Какое зерно? Мамка же весовщицей работала, у неё излишки на току всегда!



— Тише ты, — отец тяжело вздохнул, руки у него мелко дрожали. — Работала. А теперь сидит. Полтора года дали.



— Да за что?! — Володя ударил кулаком по столу. — Какие излишки, если её же и посадили?!



— В том-то и дело, что тёмная история. Никто толком не знает. Мы в тот день были здесь, я и батя тоже. Подъехала машина, шофёр сказал, что привёз зерно от матери. Мы постелили тряпки, машина заехала во двор, высыпала и уехала. А через два часа уже милиция была во дворе.



Володя даже представить не мог, как всё это могло произойти.



— Погоди, — он поднял на них больные глаза. — А отчим Николай с Ириной, где они? Мне же писали, что они расстались и съехали.



— Ушли, — кивнул отец, не глядя на сына. — Живут отдельно, у её брата.



— А участок? — вспомнил Володя. — Они же у тёти Светы купили, соседний.



— Да оформил он всё на себя, — подчеркнул отец, проведя пальцем по столу. — Уговорил дурочку, оформил на себя. Теперь он там хозяин.



— Ты же помнишь, до этого мать с отчимом купили соседний участок у тёти Светы. Там два сына жили. Младший, Андрюха, сейчас сидит за торговлю наркотой — они в колхозе коноплю воровали с пенькозавода, хотя вокруг полей с ней полно. Старший, Сергей — здоровый лось, — самогон жрал немерено. На одной пьянке в драке его так отходили, что почки отбили, так он в больничке и помер. А вот у младшего, говорят, всё путём: в колонии в карты хату выиграл. Есть теперь куда вернуться. Так тётка Светка, продав свою халупу, перебралась к своей матери через дорогу, там теперь живёт.



— Да это всё Светкины заморочки, — махнул рукой брат. — Андрюха-дурак за анашу сел, Сергей-Слон в больничке сдох, почки ему отбили. Да зато малой на зоне в карты хату сорвал, будет куда вертаться. И тётка Светка свою халупу сбагрила, к бабке через дорогу перебралась.



— Ну ты сам пойми, как всё было на самом деле, не понятно, но мать всё взяла на себя. Кто заявил, не известно, вроде как какой-то дядька на велосипеде. А кто, я примерно догадываюсь, но у вы... На работе мать проверили: она ведь весовщицей работала. Перевесили весь ток — оказалось, даже излишки зерна на её месте. Но всё равно срок дали.



— Погоди, — Володя снова вцепился в столешницу. — Какие излишки? Вы же сами сказали — перевесили весь ток?



— Сказали, — горько усмехнулся отец. — Излишки. Куча лишнего зерна. А судья посмотрел на бумагу, где дядька на велосипеде написал, и впаял срок. Кому мы тут что докажем, Вовка? Мы люди маленькие. Мамка твоя сама во всём призналась. Говорит, моё — значит, моё. Защитничка, говорит, не надо, стыдно. Вот и села.



Посидели два сына и отец и разошлись. Отец ушёл к своей Марийке и дочери Светлане. Брат — на вокзал и в Ростов. Володя тоже поднялся и пошёл к бабушке в летнюю кухню, куда она снова от сына перебралась сюда. Да и здесь ей было лучше: отец ещё новый дом не достроил, и в маленькой времянке из двух комнат им было очень тесно.



Бабушка встретила внука в постели, приболела, говорит. На этот раз они сидели молча до самой ночи. Потом Володя встал, обнял бабушку, поцеловал, вздохнул и сказал:



— Я пойду, ба.

Выйдя, он тихо прикрыл за собой дверь.


Утром Володя твёрдо решил объясниться с Любой. Он надел гражданскую одежду, оставил форму десантника на стуле и направился к её дому. Постучал в калитку, но никто не ответил. Он стоял ещё десять минут, пока не вышла соседка, идущая в магазин. Володя спросил, где Люба.

Соседка ответила, что бабушка приболела, мать на работе, а Люба уехала учиться. Она предложила зайти вечером, когда мать вернётся домой.

Но вечер изменил всё. Мать Любы не открыла калитку, сказала забыть дорогу и заявила, что больше не хочет его видеть. Ошеломлённый Володя медленно пошёл по переулку.

Придя в себя, он увидел Ларису на скамейке возле её дома. Лариса выглядела задумчивой.

— Привет, — сказал Володя.

— Привет, — ответила она сдержанно.

— Где Люба?

— Уехала учиться. Точное место не знаю. Вроде в Рубежном или Снежном на Украине. Ещё сильно ругалась с матерью из-за твоей мамы. Больше ничего не могу сказать. Мне пора.

Володя кивнул и, не проронив ни слова, развернулся и пошёл прочь. Он понял, что другого пути нет.

«Всё, завтра еду», — твёрдо решил он. Сначала надо было встать на военный учёт в Батайске. А потом отправиться на Украину. Он очень хотел найти свою Любовь. И снова дорога привела его на вокзал. Сначала в Батайск, потом в Ростов, а затем на Украину.
Вечером, когда стемнело, он её нашёл. Постучал в дверь квартиры, где жила Люба. Хозяйка открыла, узнала, что это жених, и впустила Володю. Они прошли на кухню. Люба сидела ошеломлённая и молча кивала на всё, что он говорил.

— Мне пора спать, завтра рано вставать, — сказала хозяйка и ушла к себе.

Володя и Люба молча встали из-за стола и пошли в её комнату. Захлопнув дверь, они крепко обнялись.

— Я думал, не найду тебя, — выдохнул Володя, уткнувшись в её волосы. — Весь город обыскал.

— Я ждала, — прошептала Люба, прижимая его к себе. — С тех пор, как ты ушёл в армию. Сейчас… Всё изменилось.

— Как изменилось? — Володя отстранился, взял её за плечи и заглянул в глаза. — Я люблю тебя. И ты…

— Тише, — Люба коснулась его губ, стирая с них тревогу. — Я хотела всё сказать, когда хозяйка сказала, что ты пришёл. Но слов не было. Стояла и слушала твой голос, в голове — пустота. А сейчас…

— Не плачь, что случилось? — Володя подтолкнул её к кровати, сам сел рядом. — Как изменилось?

— Мама, — Люба судорожно сглотнула и тихо заплакала. Она уткнулась ему в плечо, и слёзы пропитали его рубашку.

— Не бросай меня, — прошептала она.

— Куда я тебя отпущу? — Володя поцеловал её в макушку. — У нас впереди целая жизнь, Любушка.

— Слышу, — она вытерла слёзы и подняла голову. — Только свет не включай. В темноте спокойнее.

— Хорошо, — улыбнулся он, притягивая её к себе. — Завтра будет новый день. Но что мама?

— Она против нас. Просила меня порвать с тобой. Я обещала. Прости меня.

— Что за глупости? — Володя опешил. — Ты не крепостная. Мы взрослые. Мы любим друг друга. Завтра я пойду к ней, объясню всё.

— Ты не знаешь её, — Люба покачала головой, слёзы текли по её щекам. — Она не просто против. Она всё решила. Сказала, что, если я тебя не оставлю, ляжет в больницу. У неё стенокардия, Володь. Я видела, как ей бывает плохо. Я не могу погубить её. Она сказала, что умирает из-за меня.

— Глупости! — отрезал он, меряя комнату шагами. — Это просто её страх!

— Я не боюсь! — вскрикнула Люба, но тут же замолчала. — Я просто не могу. Каждый день вижу, как она пьёт таблетки. Если с ней что-то случится, я не прощу себе. Она сказала: «Выбирай. Или я, или он». Я выбрала. Я отдала ей твои письма. Почти все. Она сказала, что сожжёт их. Сказала, что это лучше для всех. Она сказала, что ты найдёшь другую, и мне нужен другой.

Володя застыл. Его глаза расширились, он перестал дышать.

— Что?!

— Прости, — выдохнула Люба.

Воздух стал густым, тяжёлым. Володя медленно опустился на корточки, его руки, сжимавшие её колени, казались каменными. Полумрак уже не успокаивал, он давил, отрезая их от мира.

— Люба! — его голос задрожал. — Ты любишь меня.

— Я не могла иначе! — Люба всхлипнула.

— Да как ты могла согласиться? — он резко встал, шагнул к окну, дёрнул штору. Улица тонула в ноябрьской мгле, фонари освещали мокрый асфальт. Где-то вдалеке завыла собака.

— Значит, всё, — глухо сказал он, не оборачиваясь. Его спина напряглась, под рубашкой проступили лопатки. — Если мама решает, кому жить, а кому умирать. Я не буду мешать. Это твой выбор.

— Володя, не уходи! — прошептала она, прижавшись к стене. — Останься хотя бы на ночь. Просто ляг рядом. Мне с тобой спокойнее.

Он медленно повернулся.

— Забыть? — переспросил он. — Забыть, как я два года ждал нашей встречи? Нет. В темноте тебе спокойнее, потому что не видишь глаз.

— Я не стыжусь! — крикнула Люба, вскакивая. — Я боюсь за неё!

— А за меня? — он шагнул к ней, но она отшатнулась, упираясь в стену. — За меня беспокоиться не нужно? Я ведь живой. Я два года думал, что приеду — и мы будем вместе.

Так прошла их бурная и прощальная ночь. Когда стало светать, он ушёл.

Дверь подъезда гулко хлопнула, отрезая последнее тепло. Ноябрьский ветер ударил в лицо, вышибая остатки хмеля. Володя поднял воротник и шагнул в сизую муть двора.
Володя шагал по разбитому тротуару и пытался распутать узел, который Люба оставила ему вместо прощания.

Он думал о материнской любви.

Там, в казарме, это понятие было простым и железобетонным. Мать — это тот, кто ждёт. Кто шлёт бандероли с сушёной вишней и шерстяными носками, которые отчаянно колются. Кто пишет: «Береги себя, сынок, у нас всё хорошо, только крыша опять потекла, не волнуйся». Это любовь-укрытие, любовь-берег. Она не требует. Она просто есть, как небо над головой, и ты защищаешь это небо.

Любовь Любы к матери была другой. Это была любовь-рана.

Володя остановился под фонарём, слепо глядя на своё отражение в тёмном стекле витрины. Ему вспомнилось будто, как Люба смотрела на свою мать. Не как взрослая дочь на пожилую женщину, а как виноватый щенок на строгого хозяина.

«Я не могу погубить её», — сказала Люба.

Володя с силой ударил кулаком по чугунному столбу остановки. Боль в костяшках на секунду отрезвила.

— Погубить, — прошипел он в мокрый воздух. — А меня, значит, можно. Она не говорила Любе: «Я запрещаю». Она говорила: «Я умираю из-за тебя».

Это была высшая форма эгоизма, замаскированного под святую жертвенность. Настоящая материнская любовь, думал Володя, грея озябшие руки в карманах, должна отпускать. Она должна радоваться, что птенец вылетел из гнезда, даже если этот птенец летит в другую сторону. А она вбила крюк в сердце собственной дочери и держала её на коротком поводке своего пульса.

— Какая же это любовь? — бормотал Володя, не замечая редких прохожих. — Это тюрьма с пуховыми подушками.

Он представил, как Люба каждый день видит эти синие губы, эти дрожащие руки, тянущиеся за таблеткой. Для него, мужика, два года махавшего сапёрной лопаткой, страх — это когда на тебя прёт танк. Это то, что можно пересидеть в окопе. А её страх — он бытовой, липкий, круглосуточный. Это запах корвалола в квартире. Это тишина за стеной, которая страшнее любого воя.

Люба не предавала его. Она приносила жертву. Но жертва эта была неправильной.

Володя снова остановился.

Мать отдаёт, чтобы ребёнок жил. А здесь мать забирала жизнь дочери, чтобы не умереть от тоски и страха одиночества. Она не лечила свою стенокардию, она питалась ею. И Люба, с её мягким, всепрощающим нутром, покорно подставила шею. Она согласилась быть виноватой в чужой болезни, лишь бы не брать на себя грех непослушания.

«Я выбрала. Я отдала ей твои письма».

Вот оно. Она не просто пообещала порвать. Она своими руками сожгла их общее прошлое, чтобы у матери перестало колоть в груди. Она пыталась вырезать Володю из своей памяти, как раковую опухоль, думая, что спасает жизнь.

И самое страшное, подумал Володя, глядя на серые пятиэтажки, что она сделала бы это снова. Завтра. Через год. Потому что материнский звонок всегда звучит громче, чем голос мужчины под ухом. Потому что мать — это первая религия, в которую верит ребёнок, и от неё нельзя отречься, не выдрав кусок собственного мяса.

Он любил Любу. Но сейчас, шагая сквозь ноябрьскую хмарь, он впервые почувствовал к ней не только нежность, но и глухое, сосущее раздражение. На её слабость. На эту выученную беспомощность. Она стояла перед ним, живая, дышащая, и добровольно выбирала роль медсестры при симулянтке, обрекая на смерть того, кто вернулся к ней.

— Дура, — беззвучно, одними губами выдохнул он в воротник . — Какая же ты дура, Любушка.

Но это не было злорадством. Это было горьким, как полынь, диагнозом. Он шёл по улице чужого города, и впервые за два года ему было по-настоящему страшно. Не от того, что он остался один. А от того, что он понял: чтобы вытащить Любу из этой удушливой, пропахшей лекарствами любви, ему придётся воевать с самой сутью Любы, с её инстинктом дочери, который оказался сильнее инстинкта женщины. И в этой войне у него нет и не может быть союзников.

Володя, погружённый в путаные мысли, не заметил, как оказался на автовокзале. Он купил билет до Ростова в кассе и сел на лавочку. Очнулся, когда автобус уже был готов к отправлению. Дверь с шипением отъехала, и водитель громко объявил:

— До Ростова? Заходи!

Володя предъявил билет, сел на своё место у окна и уставился на мутное стекло. Всю дорогу он думал о Любаше, о том, как она была прекрасна. От её любви ему казалось, что он потерял голову и совершенно не знал, что делать, чтобы Любаша навсегда осталась с ним. Ему мнилось, что их чувство настолько велико, что оно выше всякой земной привязанности, даже материнской. Эта мысль пьянила и пугала одновременно: он чувствовал себя всемогущим, но в то же время понимал, что стоит на краю пропасти. Как доказать ей глубину этой страсти? Как убедить, что их союз предрешён самой судьбой?

За окном проносились серые лесопосадки, но Володя их не видел. В его голове, сменяя друг друга, вспыхивали картины недавнего прошлого: вот Любаша смеётся, запрокинув голову, и солнце запутывается в её светлых волосах; вот она хмурит тонкие брови, когда он опаздывает на свидание; вот её прохладная ладонь в его руке, от которой по всему телу бежит ток.

Автобус резко затормозил на переезде, и Володя больно ударился коленом о спинку переднего кресла.

За стеклом замелькали высотки. Ростов встречал редких пассажиров холодным, пронизывающим ветром. Володя вышел на перрон одним из последних, поёжился, поднял воротник и решительно зашагал к остановке троллейбуса. Ему нужно было на железнодорожный вокзал.

Зайдя в зал ожидания, Володя остановился у табло с расписанием поездов. Затем, подойдя к кассе, он поздоровался.

— Здравствуйте.

— Куда? — лениво спросила кассирша, небрежно поправляя волосы.

— До Новороссийска. И если можно, в купе.

Ему хотелось побыть одному. Володя купил билет и направился на перрон. До отправления поезда оставалось время, но состав уже стоял, сформированный в Ростове. Когда он вошёл в вагон и открыл дверь купе, его удивило присутствие попутчиков — молодая мама с ребёнком.

Володя поздоровался и присел на нижнюю полку. С собой у него не было ничего, кроме денег, военного билета и двух писем-приглашений на работу в московскую милицию: одно — водителем, другое — сержантом.

Он не знал, чем заняться. Есть не хотелось — в буфете вокзала он съел два пирожка. Можно было заказать чай у проводницы, но она стояла на перроне и с кем-то увлечённо разговаривала.

Малышка сидела у окна, копошась в своих игрушках. Ей было года два или полтора. Мамаша то подхватывала упавшую куклу, то предлагала попить, то просто целовала в макушку. Володя смотрел на эту материнскую нежность и думал о матери Любаши.

Вдруг вагон дёрнулся, и поезд медленно тронулся, поскрипывая.

— Ну что, давайте знакомиться, — обратилась к нему девушка. — Меня зовут Марина.

Володя только сейчас рассмотрел, что она очень красивая, с тёмными волосами и причёской, такая как у Анжелки, с которой он учился в одной школе.

— А это моё маленькое счастье, Алёнка, — улыбнулась она.

— Очень приятно, Владимир, — он тоже улыбнулся, чувствуя, как тяжесть на душе немного отступает.

Алёнка, до этого безучастно водившая пластмассовым зайцем по столику, вдруг подняла на Володю свои огромные, в точности Любашины, серые глаза. Приоткрыла рот, собираясь что-то важное сообщить на своём языке, но вместо этого звонко уронила зайца на пол.

— Ой, — выдохнула девочка.

Марина привычно потянулась за игрушкой, но Володя её опередил. Он поднял зайца, зачем-то дунул ему на ухо и протянул Алёнке. Девочка приняла игрушку, но отпускать руку нового знакомого не спешила. Её маленькая, тёплая ладошка доверчиво легла на его палец. По телу Володи пробежал ток, только не колючий и тревожный, а мягкий, обволакивающий.

— Серьёзная у вас невеста, — тихо засмеялась Марина, забирая у дочки зайца и вручая взамен печенье. — Берёт в заложники. Вы чай будете?

— Буду, — кивнул Володя, нехотя высвобождая палец. — Спасибо.

Поезд набирал ход, ритмично стуча колёсами. Под этот стук и за чаем Володя с Мариной разговорились.

— Марина, мне кажется, что такая ваша материнская любовь очень опасна, — сказал Володя, думая о событиях прошлой ночи.

— Да чего же в ней опасного, Владимир? — удивилась Марина.

И Володя начал рассказывать о своей потерянной любви, виной потери которой как раз таки является другая любовь — материнская.

Марина тоже излила ему душу. Она рассказала, как приехала в Ростов-на-Дону учиться, а на третьем курсе выскочила замуж, на четвёртом родила. А муж Алексей попадает в Афганистан и через год погибает.

— Мы жили у его родителей. Отношения были натянутые, а после похорон мы вообще почти не разговаривали друг с другом, — вздохнула Марина.

— Бывает, — посочувствовал Володя.

— А вот неделю назад зашёл сослуживец Михаил, и когда подпил, разговорился, как они с Алексеем воевали там в Афганистане, — сказав это, Марина замолчала, прикрыла одеялом Алёнку, которая укладывалась спать, и посмотрела в окно, за которым была чернота осенней ночи.

— Я там не был, не знаю, но слыхал разное, — ответил Володя.

— Михаил рассказывал, как его солдаты поехали в кишлак за трофеями, и их там всех расстреляли моджахеды. И он с Алексеем на танке поехали в то селение по приказу, не останавливаясь, расстреливали всех, кто попадался: стариков, женщин, детей.

— Не знаю, может, он спьяну приврал про «шурави», — усомнился Володя.

— И я тоже сказала, что это нехорошо, ведь кишлак у них — это не просто деревня, а маленький замкнутый мир, живущий по своим правилам веками. Но свекровь возмутилась и сказала, что Лёша делал всё правильно и не надо очернять его светлую память в её доме, — очень тоскливо проговорила Марина, ища поддержку у своего попутчика.

— Конечно, о мёртвых плохое не говорят, но и моджахеды тоже не подарок. Я тоже слышал, как душманы над пленными издевались, накурившись анаши, — подчеркнул Володя, давая понять, что он на её стороне.

— Именно, — Марина кивнула, и в её тёмных глазах блеснули слёзы. — Она любит не живого Алексея, а свою икону. И меня она терпела только до тех пор, пока я была приложением к этой иконе. После ухода Михаила она устроила мне скандал. Сказала, что я позорю память сына своими сомнениями. И я решила от них уйти. Уехать домой к своим в Новороссийск.

Она замолчала, быстро смахнув слезу тыльной стороной ладони. Наступила пауза, в которой был слышен только настойчивый, убаюкивающий стук колёс.

— Может, это и к лучшему, — задумчиво произнёс Володя. — Вы… вы удивительно сильная, Марина. Несмотря на всё.

— Просто я больше не хочу быть чьей-то иконой, — слабо улыбнулась она в ответ. — Ни свекрови, ни погибшего мужа. Я хочу быть просто мамой. Которая дышит сама и даёт дышать дочке. Даже если для этого придётся уехать на край света.

— Я понимаю, почему вы бежите, — после долгой паузы глухо произнёс Володя, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — Вы рассказали про кишлак… Когда вы это говорили, у вас руки дрожали.

Марина спрятала ладони в рукава.

— Мне до сих пор страшно. Не за Алексея. За тех людей из кишлака. Я пыталась представить, каково это — жить с человеком, который такое сделал.

— А я не представляю, — его голос стал низким. — Я представляю, как война сдирает с людей кожу. И то, что вылезает наружу, может быть страшнее любого моджахеда.

— Ваша свекровь не хочет знать, что вылезло из её Лёши, — продолжил он. — Ей нужен бравый защитник. А вы увидели правду. Ту самую, про которую Михаил, может, и не приврал. И за эту правду она вас выгнала. Правда ломает её алтарь. Признать, что её мальчик сломался в горах — значит признать, что она его туда отпустила. А это для матери страшнее, чем узнать, что он убийца. Поэтому она винит вас. Вы живая, вас можно ранить. А Лёша уже мёртвый, он святой.

Алёнка во сне крепче вцепилась в зайца. Марина долго смотрела на дочь, потом подняла глаза на Володю. В купе повисла тяжёлая тишина, которую нарушал лишь лязг сцепок.

— Я окончательно решила уйти, — тяжело вздохнув, сказала Марина, наверное, больше для себя. — Уехать к маме. Хоть там я смогу дышать.

— Я тоже еду в Новороссийск, — нарушил тишину Володя, и его голос прозвучал хрипло. — В тюрьму.

Марина подняла на него мокрые, но уже ясные глаза.

— Зачем в тюрьму? — удивилась она.

— Хочу узнать правду, — он отвёл взгляд. — А где она находится, я адреса не знаю.

— Да, я знаю, — просто ответила Марина, доставая платок. — Это на Пархоменко. Недалеко от порта.

— Спасибо, — очень коротко ответил Володя, о своей матери говорить не хотелось.

Поезд мерно покачивало. Алёнка, обняв зайца, наконец крепко уснула, уткнувшись носом в материнское плечо. Марина тоже задремала, утомлённая разговором и дорогой.

Володя сидел на своей полке, боясь пошевелиться. Он смотрел на спящих — на беззащитную детскую макушку и на усталое лицо молодой женщины, ставшей во сне почти девочкой. Мерный стук колёс больше не убаюкивал, а бил по вискам.

*«Материнская любовь…»* — мысль вернулась, но теперь она не обжигала ядом ревности, а холодила затылок совсем другим страхом. *«Марина права. Это инстинкт. Жестокий, слепой. Свекровь вцепилась в мёртвого Лёшу, потому что живой — пьющий, сломанный, прячущий голову от детского плача — ей был не нужен. Мёртвый удобен. Мёртвый не предаст. Ему можно молиться. А живая Марина мешала. Живая дышала и требовала воздуха».*

Он перевёл взгляд на свои руки. Пальцы всё ещё помнили судорожное напряжение.

*«А я? Я ведь поступаю точно так же. Я тоже пытаюсь сделать Любашу своей иконой. Я возвёл её на пьедестал из своих восторженных бредней, «выше всякой земной привязанности», и требую, чтобы она там стояла по стойке смирно. Я душу её не кулаками, как та свекровь, а своей «великой страстью». Какая разница, чем душить? Петля из кружев так же туго стягивает горло. Я пугаюсь мысли, что она может уйти, и от этого страха готов запереть её в клетке из своей преданности. Я ничем не лучше».*

От этой догадки стало физически тошно. Вся его романтическая тоска показалась сейчас дешёвым, эгоистичным фарсом. Он страдает от уязвлённого самолюбия, а Марина — от запаха гари и выжженной земли.

Володя медленно, стараясь не шуметь, поднялся и подошёл к окну. За стеклом проносилась сплошная, непроницаемая чернота южной ночи.

*«Куда я еду? В Новороссийск? Нет. Я бегу. От Любаши, от самого себя, от этого удушающего чувства всемогущества, за которым прячется животный ужас одиночества. Я думал, что стою на краю пропасти из-за любви. А я давно лечу в неё. Просто падение оказалось таким долгим, что я успел придумать ему красивое название — "судьба"».*

Он прислонился горячим лбом к холодному металлу оконной рамы. И прохлада отрезвляла. Он вдруг с пугающей ясностью понял, что не знает, что скажет матери, когда увидит её. И впервые за всю дорогу ему стало по-настоящему страшно — не величественно, как на краю пропасти, а обыденно, по-человечески. Страшно от того, что за всей этой возвышенной мишурой у него, по сути, нет ничего настоящего.

В Новороссийске на вокзале Володя помог им с вещами. Поклажи оказалось много, да и Алёнка ещё, поэтому он проводил их до самого дома. В квартире родителей не было, они ушли на работу. Марина предложила позавтракать. Попив чая, они расстались.

— Володя, ты если что, заходи, — Марина очень нежно посмотрела ему в глаза.

— Хорошо, — ответил он и ушёл.

И только сейчас он вспомнил, что тот лист бумаги, который дал ему брат, он выбросил. Пришлось идти на улицу Пархоменко, а там ему показали, где находится тюрьма.

Здание из серого, выщербленного временем кирпича выглядело приземистым и глухим. Оно давило на плечи, едва Володя ступил за высокий бетонный забор с колючей проволокой. Воздух здесь казался другим — тяжёлым, пахнущим сыростью, хлоркой и остывшим металлом.

В бюро пропусков за толстым оргстеклом сидел прапорщик с лицом, похожим на старую губку.

— К кому? — не поднимая глаз от журнала, бросил он.

— К Зуб Елене, — сглотнув, ответил Володя.

Мужчина полистал журнал, ткнул пальцем в графу и протянул бланк.

— Паспорт. И распишитесь здесь. Ты знаешь, что у нас дни свидания по пятницам? Ну ладно, придёшь завтра в час дня, у них будет пересменка, что-нибудь придумаем.

— Хорошо, спасибо большое, до свидания.

Встреча матери и сына откладывалась на целые сутки.

Выйдя за ворота учреждения, Володя медленно пошёл по улице. Мысли в его голове смешались, и он решил отвлечься. Времени было достаточно. Он спросил дорогу к морю и отправился в путь, разглядывая город. В воздухе висела мелкая пыль и едкий запах нефтепродуктов — в порту грузили танкеры. Мощный норд-ост усиливал этот эффект, швыряя в лицо цементную взвесь. Казалось, что весь город засыпан серой пылью. Выйдя на берег Цемесской бухты, Володя почувствовал, как пыль, осевшая в горле, вызывает першение и сухой, надрывный кашель.

Вид был ошеломляющим: свинцовое, штормовое море, тёмные туши кораблей у причала и суматошные, пронзительно кричащие чайки над водой. Ветер трепал куртку, пытаясь сбить с ног, но именно эта первобытная, суровая мощь начала вытряхивать из его головы гнетущую тяжесть. Володя долго стоял у парапета, пока пальцы не заледенели окончательно.

Ему некуда было себя деть. Сначала он собирался переночевать на вокзале, но, вспомнив о Марине, решил зайти к ней. Подойдя к дому, на секунду задержался у подъезда, быстро поднялся на этаж и позвонил.

Дверь открыла Марина. Они посмотрели друг другу в глаза.

— Проходи, чайник как раз закипает, — как-то по-домашнему сказала она, сразу снимая свинцовую усталость и неловкое напряжение.

— Я только на ночь, встреча завтра в час дня, — словно извиняясь, вымолвил Володя.

Марина провела его в комнату, а сама ушла на кухню. Володя сел на диван, но через пять минут сон его свалил. Когда зашла Марина, он уже крепко спал после двух бурных и бессонных ночей, уткнувшись лицом в подушку. Сон его так крепко сковал, что попытки разбудить ни к чему не привели. А за окном дышало море тяжело и ровно; под этот звук Володя провалился в сон без сновидений до утра.

Утром его разбудил не будильник, а маленькая Алёнка и запах жареных гренок и кофе. Девочка сидела на диване возле него и гладила по спине.

— Доброе утро, маленькая принцесса, — улыбнулся Володя.

Алёнка тоже улыбнулась, обняла его руку и прижалась. И как раз в этот момент в комнату вошла Марина, остановилась и замерла, увидев эту сцену.

В квартире было тихо — норд-ост выдохся за ночь, оставив после себя прозрачную, звонкую свежесть.

— Завтракать будем? — Володя прервал тишину.

— Да, приходите, — улыбнулась Марина и вышла на кухню.

Попив кофе, Володя встал.

— Ну, мне пора, пока.

— Как горло? — спросила она.

— Вроде отпустило. Спасибо за диван.

— Не за что.

Они завтракали в молчании. Это было не неловкое, а правильное молчание людей, которым не нужно заполнять тишину словами.

— Марин... Спасибо за всё.

Она пожала плечами, прислонившись к дверному косяку.

— У всех бывает край. Главное — вовремя найти, у кого на кухне пересидеть шторм. Знай тебя здесь ждут.

Он кивнул, взял куртку и вышел на лестничную клетку.

На улице светило по-осеннему низкое солнце.
В полпервого Володя уже стоял у двери бюро пропусков. Мимо туда-сюда сновали военные и люди в гражданском. Вдруг один прапорщик остановился рядом и спросил:

— Ты к Зуб Елене?

— Да, — выдавил Володя.

— Так, давай паспорт и шагай за мной, — сказал прапорщик и протянул руку.

— У меня только военный билет, — еле слышно промолвил Володя и протянул его.

Прапорщик взял билет, открыл, посмотрел сначала на фотографию, потом на него.

— Ничего, пойдёт.

Сначала шли по коридору, потом зашли в какую-то комнату и остановились.

— Сядь на стул и жди, — сказал военный и ушёл.

Володя просидел минут двадцать, и вдруг открылась дверь. В комнату вошли мать с солдатом.

— Сынок! — негромко вскрикнула мать. Они крепко обнялись.

Потом она села.

— Сынок, возьми стул, сядь рядом. Можно? — она вопросительно посмотрела на солдатика, который её привёл.

Мать стала ему что-то рассказывать, говорила и говорила, а Володя слушал её как отрешённый. Он ничего не понимал: она говорила, где работает, и договорилась, что скоро придёт сын из армии, чтобы разрешили свидание. А когда солдатик отвернулся, мать сунула ему маленький свёрток.

— Ты не переживай, в апреле я буду уже дома, — успокаивала сына мать.

— Встать! — вдруг прозвучала, как эхо, команда. — Выходи! — громко приказал солдатик.

Мать поцеловала Володю и, плача, ушла.

«Вот и всё свидание», — подумал Володя, когда уже стоял за воротами учреждения.


На вокзале Володя купил билет домой. До отправления поезда оставалось два часа. Вдруг он подумал: не зайти ли к Марине? Около получаса он размышлял, но так и не понял, что его туда притягивает.

Мысли о Марине не давали ему покоя. Он пытался их отогнать, убеждая себя, что после встречи с матерью и долгого пребывания в казенных стенах просто устал и не хочет ни с кем общаться.

В зале ожидания Володя достал из кармана сверток, который дала ему мать. Развернув его, он увидел несколько шариковых ручек, браслет из цветного оргстекла и ещё какие-то вещи тюремного творчества.

Он не понимал, зачем ему весь этот яркий хлам.

Володя поднялся со скамьи и пошел не к платформе, а в сторону выхода в город. Ему вдруг отчаянно захотелось передать эти неуместные сувениры лагерного творчества маленькой Алёнке — пусть они порадуют хотя бы её.

Спустя десять минут он уже нажимал на кнопку звонка. Дверь открыла Марина. Они шагнули навстречу друг другу и крепко обнялись — впервые за всё время их знакомства. Это была их первая близость.

Где-то в глубине квартиры мерно капала вода из неплотно закрытого крана. *Тик. Так. Кап.*

Они стояли обнявшись, но Володе почему-то не хотелось прижимать Марину к себе ещё крепче и не отпускать. Мысли и чувства путались. Сразу всплыл образ Любаши, потом Анжелки, но это было не то. С Мариной он не мог, как с Анжелкой на Бакумке, с трубы прыгнуть в речку, а Любаша была для него как нежный пушистый котёнок. Марина же была чем-то другим. Он был возбуждён до бешенства, но что делать — не знал.

Вдруг он почувствовал, что кто-то дёргает его за брюки. Это подошла маленькая Алёнка.

— Мама, ма-ма, — лепетала малышка, теребя штанину.

— Я уезжаю, — вдруг машинально выпалил он. — Поезд через час.

Марина опустила руки, слегка отстранилась и посмотрела ему в глаза. Её взгляд был спокойным, без удивления или грусти — только глубокая, застарелая усталость.

Володя вытащил из кармана свёрток, присел перед малышкой и протянул ей в маленькие ладошки сувениры.

— Это тебе, маленькая принцесса, — тихо сказал он.

Алёнка принялась разворачивать бумагу, но свёрток не поддавался. Она дёрнула сильнее, и всё содержимое посыпалось к её ножкам. Девочка ахнула, наклонилась, взяла браслет с розочками и принялась заворожённо его рассматривать. Володя выпрямился и посмотрел на Марину. Она молча смотрела на него, и в её глазах не было ни удивления, ни радости — только глухая, привычная усталость.

— Извини. Мне пора, мне надо домой, понимаешь, — глухо сказал он.

— Надо так надо, иди, — отрешённо ответила Марина и уже машинально добавила: — Если что, приезжай. Папа тебя устроит у себя в порту.

Она наклонилась, взяла Алёнку на руки и, отойдя на шаг, прислонилась к стене. Девочка тут же доверчиво уткнулась в мамино плечо, всё ещё сжимая в кулачке браслет.

Володя кивнул, развернулся и шагнул за порог. Дверь захлопнулась за ним с глухим, окончательным стуком, отсекая тепло чужой квартиры от сырого воздуха подъезда. Он пошёл медленно вниз по лестнице. Спустившись на два пролёта, сел на холодные бетонные ступени. Поезд через час. Билет в кармане. Домой.

Володя не был трусом. Десант научил его не бояться ни высоты, ни боли, ни чужих ножей в тёмном переулке. Но сейчас, в жёлтом свете подъездной лампы, он впервые почувствовал ледяной, парализующий страх.

Это был не страх перед Мариной. Она не кричала, не плакала, не хватала его за рукав, умоляя остаться. Её спокойствие пугало сильнее любой истерики. В её глазах не было обиды — только глухая усталость, которую он видел в зеркале каждое утро. Она смотрела на него не как на мужчину, только что державшего её в объятиях, а как на сломанную табуретку, которую нужно отставить к стене, чтобы не мешалась под ногами.

Он не был готов. Не к ней, не к Алёнке с розочками на браслете, не к мерному тик-так-кап из глубины квартиры.

С Любашей всё было просто. Любаша — нежный пушистый котёнок, её можно погладить и отложить в сторону, когда наскучит. С ней не нужно строить завтрашний день.

А Марина пахла домом.

Он смотрел на свои руки. Руки, которые сегодня впервые в жизни обнимали её так, что перехватило дыхание, сейчас мелко дрожали. Он вспомнил, как Алёнка дёргала его за штанину: «Мама, ма-ма». Он для неё — пустое место. Чужой дядька с сувенирами, сбежавший, как только ребёнок уронил подарок.

Дело было не в том, что он её не хотел. Он хотел её до бешенства, до темноты в глазах, и именно это пугало до одури. Желание — честная, понятная животная реакция. Но за ним всегда следовало утро.

Он представил, как просыпается в её кровати. Алёнка в соседней комнате зовёт маму. Ему нужно вставать, натягивать штаны, идти на кухню и делать вид, что он — часть этой картины. Варить кофе, который он не пьёт. Улыбаться. Находить слова. Быть опорой.

А он — выгоревшая, пустая оболочка.

Володя понял это с пугающей ясностью. Его эмпатия сломалась не потому, что он стал равнодушной сволочью. Он просто выгорел до самого дна. Внутри — только сухая, звенящая пустота и инстинкт самосохранения. Он сбежал не от Марины. Он сбежал от необходимости притворяться живым.

Чтобы быть с ней, нужно было отдавать. А отдавать было нечего. Он сам сейчас отчаянно нуждался в том, чтобы его просто оставили в покое.

Володя машинально нащупал в кармане билет, поднялся, отряхнул пыль с брюк. Домой. К тишине бабушкиной кухоньки. К тому, кто удержит на плаву его самого.

Марина приняла бы его любым. Даже сломанным. Она стояла у стены и ждала, пока он просто скажет: «Мне сейчас тяжело. Давай чуть позже». Но язык не повернулся.

И он выбрал самый честный и самый жестокий путь.

Володя вышел из подъезда, поднял воротник куртки и быстрым шагом пошёл в сторону вокзала, прочь от капающего крана, от розочек на браслете и от женщины, которой он мог предложить только пустоту. А пустота не умеет любить. Она умеет только заполнять собой чужое пространство, вытесняя воздух. И он не простил бы себе, если бы сделал это с Мариной и её маленькой принцессой.

До вокзала он поймал частника. Всю дорогу смотрел в окно на размытые огни фонарей, но видел не мокрый асфальт, а рассыпанные по линолеуму дешёвые поделкошку, судорожно сжавшую металлический браслет с облупившимися розами, и эту глухую пустоту в глазах Марины. Он сбежал. Впервые в жизни он сбежал не от драки, не от долгов и не от скучного разговора — он сбежал от того, к чему, как ему казалось, бешено рвалось всё его нутро.

Поезд уже стоял у перрона, выпуская сизые клубы дыма. Володя запрыгнул в плацкартный вагон, нашёл свою боковушку и сел, уставившись в окно. Вагон медленно дёрнулся. За стеклом поплыл назад пустой перрон, разукрашенный, как и весь город, мергелью.

Поезд набирал ход, монотонно стуча колёсами. *Тук-тук. Тук-тук.* Тот же ритм, что и капающая в пустой квартире вода. *Тик. Так. Кап.*

Володя лёг на полку, отвернулся к стене, подтянув колени к груди, и закрыл глаза. Перед ними тут же встала картинка: Алёнка сидит на корточках среди рассыпанных безделушек, а Марина, не глядя на него, медленно, словно во сне, поворачивается и уходит в тёмный коридор, прижимая к себе дочь. Дверь за ними закрывается беззвучно.

Он провалился в вязкую, тяжёлую дремоту без снов, и только стук колёс всё пытался сложиться в слово, которое он так и не смог произнести там, в прихожей. *О-ста-ваться. О-ста-ваться.* Но поезд мчал его в обратную сторону.
Володя вернулся в родную станицу из Новороссийска после встречи с матерью. С вокзала он сразу пошёл домой, не заходя к отцу. Во дворе бабушка хлопотала по хозяйству, ей, похоже, стало лучше. Они обнялись, и она начала расспрашивать внука о матери.

Володя грустно усмехнулся: «Как в тюрьме, ба, от стенки до стенки».

— Ты голодный? — спросила бабушка. — Пойдём, я сегодня пирожки с картошкой жарила.

Вспомнив, что сегодня ничего не ел, Володя согласился:

— Пойдём, поедим.

Они зашли в маленькую кухоньку и сели за стол. Володя ел бабушкины пирожки один за другим, а она продолжала расспрашивать его.

— Что там Ленка говорила? — не унималась она.

— Ничего толком не рассказала, сказала выйдет, дома расскажет. В апреле будет дома, говорит, — отвечал Володя.

— Да это её мужики довели до цугундера, — брякнула бабушка.

— Что ты говоришь, ба, — удивился внук.

— Я знаю, что я говорю, один раз ночью бригадир её Петрович к ней просился, а она его отшила. Так он ей пригрозил, что пожалеет, — высказалась старушка.

— Не может быть! — удивился Володя.

— Я сама слыхала, у меня окно было открыто, слышно было, — утверждала она.

— А может, это был не Петрович? — сомневался он.

— Не хочешь — не верь, — с досады ответила бабушка и как будто бы обиделась.

— Ба, ну что ты! — сказал Володя и обнял её.

— Ты здесь, дома, останешься или уедешь в город? Колик вон уехал в Ростов, работает и учится, худой такой стал, — вздохнула бабушка.

— Не знаю, может, уеду, — ответил он, отодвинув пустую тарелку. — Сил моих больше нет, ба. Пока останусь дома.

Бабушка тяжело вздохнула, вытирая руки о передник. Она смотрела на внука — осунувшегося, с усталыми глазами.

— Куда ж ты денешься, — тихо сказала она. — От себя не уедешь. Да и на что там, в городе, жить? По углам мыкаться?

— Да хоть по углам! — вдруг сорвался Володя, и голос его дрогнул от накопившейся злости. — Хоть воздух чистый! А тут… Дышать нечем. И тоска, ба. Глухая, как в колодце. Завтра к Жорке схожу, что-то звал.

Он встал из-за стола, прошёлся по тесной кухоньке, задев плечом занавеску.

Бабушка сидела и смотрела, подперев щёку ладонью.

— Слушай, ба, а может, не ходить, — засомневался Володя. А потом махнул рукой: ладно, ба, пойду спать.

— Иди, внучек, только знай: одиночество вынуждает тебя общаться с такими людьми, но ты не должен пить яд, даже если испытываешь сильную жажду, — промолвила она.

— Ба, самогон в малых дозах безвреден в любом количестве, — усмехнулся Володя и пошёл в дом спать.
Утром Володя почувствовал себя лучше. Последние дни осени стояли холодные, но ясные и солнечные. Прогулявшись по двору и осмотревшись, он направился в огород, минуя небольшой сад — участок у них был, как у всех в станице, не больше двадцати соток. Земля уже отдыхала под вспашкой, и работы здесь не предвиделось до самой весны. Лишь открывалась красивая картина осенних красок, а в конце огорода сухо и монотонно шумел камыш.

«Не каждый день сияет солнцем, но луч света есть в каждом», — подумал Володя и пошёл завтракать к бабушке.

Он потянул на себя тяжёлую, обитую потрескавшимся дерматином дверь и окунулся в густой, почти осязаемый уют.

В кухне у бабушки было жарко, густо пахло топлёным маслом и крепким чаем. На столе, накрытом выцветшей клетчатой клеёнкой, уже стояла глубокая эмалированная миска с крупной, чуть помятой от спелости антоновкой.

— Проснулся, бродяга? — не оборачиваясь от шипящей сковороды, спросила бабушка. Её спина была укутана в старую шаль. — Я уж думала, до обеда проспишь. Садись, оладьи стынут. Со сметаной, как ты любишь.

Володя сел на старый скрипучий табурет. Бабушка ловко сняла со сковороды последнюю порцию румяных оладий, поставила перед ним гранёную вазочку с густой домашней сметаной и села напротив, подперев щёку в сеточке морщин рукой. Она смотрела на него долго, по-доброму щуря выцветшие глаза.

— Лицо-то у тебя цветом на сдобу похоже стало, — наконец сказала она. — Побелел. А то всё серый ходил, как вот этот ноябрь. Отпустило?

— Отпустило, бабуль, — кивнул Володя, макая горячий оладушек в сметану. — Вчера вечером как-то разом полегчало. Вышел сегодня — а там холод, солнце прямо в глаза бьёт, камыш шумит... И так хорошо стало. Дышится. Правда, не все дни будут проходить так гладко, но что-то хорошее будет в каждом дне, я надеюсь.

— Это потому что земля отдыхает, — мудро заметила бабушка, наливая ему в чашку с отбитой ручкой крепко заваренный чай. — Летом она нам всё отдала, до капельки. Теперь наша очередь дать ей сил набираться. Ешь давай.

— Я уже наелся, ба, спасибо, — он чмокнул её в тёплую, пахнущую ванилью щёку и вышел.

Оглядел свой дом и двор. За сеткой в загородке копошились куры. Володя задумался, вдруг вспомнив что-то, и поднял голову, взглянув на крышу кухни, откуда только что вышел. Голубей на ней не было, да он и знал, что его голубятня давно пустует после ссоры с матерью. Когда их развелось около сотни, матери не понравилось их кормить, потому что они ещё и к курам и уткам прилетали воровать зерно.

Теперь на коньке крыши сиротливо лежал насест и торчали потемневшие от дождей гвозди. Володя вздохнул, сунул руки в карманы и побрёл к сараю.

Скрипнула дверь, пахнуло сухим сеном и мазутом. Внутри, в полумраке, взял с полки старую тарелку, с которой он кормил птиц, и присел на перевёрнутое ведро.

Ссора вспыхнула из-за пустяка, но казалась тогда концом света, когда он приехал из Батайска на выходные.

— Хватит! — крикнула она тогда, и в её голосе Володя впервые услышал не усталость, а настоящую, звенящую злобу. — Или я, или твои дармоеды. Зерно на них перевёл, а толку? Ни мяса, ни яиц. Одни хлопоты!

— Дармоеды, — тихо повторил Володя материнское слово, но сейчас уже без всякой обиды.

Он посидел ещё немного, поднялся, поставил тарелку на место, отряхнул колени и вышел на свет. Куры всё так же суетливо рылись в пыли, выискивая невидимых козявок. Самый наглый рыжий петух взлетел на край кормушки, захлопал крыльями и прокричал своё требовательное «ку-ка-ре-ку».

Володя усмехнулся: голубей не вернёшь, а жизнь, как ни крути, продолжается прямо здесь, в пыли под ногами. Всё хорошо, но фиг его знает, сколько ещё я выдержу.

Зайдя в дом, он включил телевизор и сел на диван.

Передача шла об Олимпийской деревне, которая досталась городу после окончания Олимпиады-80 в Москве. Володя вспомнил про свои письма-приглашения, достал их и положил перед собой. Это были приглашения из двух разных полков московской милиции, но теперь дорога в столицу была отрезана.

Ведь в анкете есть такой вопрос: «Судимы ли вы и ваши ближайшие родственники, когда и за что?» Володя взял письма и отложил их в сторону.

Он посидел ещё минуту, глядя в светящийся экран, затем тяжело поднялся, подошёл к комоду и сунул конверты в самый дальний ящик.

Володя сел обратно на диван и снова уставился в телевизор. На экране диктор рассказывал, как счастливые новосёлы получают ключи от квартир в Олимпийской деревне. Камера выхватила новенькие «Жигули» у подъездов, счастливые лица и флаги.

— Счастливые, — вздохнул и беззвучно, одними губами проговорил Володя и выключил телевизор.

Вечерело. Пора было идти в сарай, точить тяпки и перебирать картошку в подполе. Жизнь, как ни крути, действительно продолжалась. И она требовала не приглашений в Москву, а мозолей на руках. Он подумал, что, пожалуй, поточит завтра, и вышел на крыльцо, поёжившись от вечерней прохлады. Постоял, слушая, как в соседнем дворе у крёстной лениво лаяла собака, и всё же свернул не к сараю, а к калитке. На улице было безлюдно. Возвращаться в дом не хотелось — там снова навалится эта глухая, ватная тишина, прерываемая лишь бормотанием старого кота.

Володя вышел со двора и направился в конец улицы к Жорке. Только подойдя к его калитке, залаяла большая овчарка. Выглянула с кухни Антонина, его сестра.

— Тебе кого? — громко спросила она, стараясь перекричать собаку.

— Жорика позови, — ответил Володя.

— Сейчас, — сказала она и пошла в сарай.

Овчарка, натянув цепь, хрипела и скребла когтями землю. Володя сделал шаг назад, подальше от натянутой цепи.

— Да не бойся ты её, пустобрёх! — крикнула Антонина, скрываясь в тёмном проёме сарая. — Жор! Выйди, к тебе пришли!

Володя поёжился, поднял воротник куртки.

Дверь сарая снова скрипнула. Вышел Жорка — в фуфайке на голое тело, на правом запястье белел свежий бинт, а под глазом наливался багровым здоровенный синяк.

— Ого, — присвистнул Володя вместо приветствия. — Кто это тебя так? Вроде не понедельник.

— Счастье... — хрипло выдавил Жорка, сплюнув в пыль. Губа треснула, и снова выступила кровь. — Да это, Вов, не понедельник. Это я вчера к Верке свататься ходил. Батя её культурный оказался, на кулаках не дерётся. Сразу поленом приложил. Сказал, руки прочь от его бухгалтерии.

— Бухгалтерии? — Володя подумал, посчитал. — Ей же семнадцать только весной.

— Вот и я про то, — Жорка потрогал припухшую скулу. — А батя говорит: до восемнадцати ни-ни, а то под статью подведёт. Иди, говорит, вон, на свинарнике навоз кидай, раз сил много. А я что, с навозом должен возиться, когда у меня любовь? — Он вдруг осёкся, заметив, как изменилось лицо Володи. — А у тебя что? Случилось чего? Бледный, как стена.

— Не случилось, — глухо сказал Володя, глядя на разбитое лицо друга.

Он долго смотрел на друга. От Жорки пахло перегаром, свинарником и почему-то гвоздикой — видимо, на поминках где-то был. Но в его мутноватых глазах не было пустоты.

— Не учи учёного, — фыркнул Жорка, морщась от боли в губе. — Пошли в дом, что ли. У меня от твоего взгляда тоскливо, как в пустом погребе. Хоть чаю нальют. А потом сходим к Дашке, проветримся.

Они пошли обратно к калитке. Овчарка, словно поняв, что её не тронут, виновато вильнула хвостом и отступила в будку.
— К Дашке? — Володя невольно замедлил шаг. — Жор, у неё же муж и двое спиногрызов

— Ну и что? — Жорка пожал сутулыми плечами. — Муж в море, жена — в горе. Не учи учёного. Она сама звала, пирог обещала с калиной. Только ты это, — он опасливо оглянулся на тёмные окна своей хаты, — батю моего не разбуди, он с ночной дрыхнет. Если разбудишь — он и тебя поленом приложит. Бухгалтерия, мать её.

Они обогнули овчарку и свернули к Жоркиному крыльцу. Тихо выпив чай, они так же тихо вышли на улицу и свернули в проулок, ведущий к реке. Дом Дашки стоял на самом краю станицы, у старой ивы, ветки которой купались в воде.

Вечерний холод забирался под куртку. Володя поёжился, но не от ветра. Внутри снова поднималась та самая глухая, ватная тоска, от которой он сбежал из своего двора. Смотреть на разбитое лицо Жорки было физически больно. Это была не просто боль от полена ревнивого отца — это была вся их нынешняя жизнь, скомканная, пахнущая мазутом и несбывшимися письмами.

— Знаешь, что самое поганое? — вдруг тихо сказал Володя, пнув попавшийся под ногу камень. — Я ведь эти письма которые из Москвы на груди носил. Думал: всё, прощай, огород, прощай, подпол с картошкой. Буду в столице порядок наводить. В «Жигули» новенькие сяду. А теперь я, здоровый лоб, вместо милиции навоз пойду кидать.

— Брось, — Жорка толкнул его локтем в бок. — В Москве твоей, думаешь, мёдом намазано? Там лимитчики в общагах по шесть человек в комнате, как сельди. А у тебя тут — дом, земля. Бабка вон оладьи печёт. Это, Вов, и есть корень. А милиция... — он махнул перевязанной рукой. — Я вон к Верке тоже не во фраке сватался. Жизнь, она, брат, с навоза начинается. Кто этого не понял, тот со своей любовью в канаве и спи.

Впереди замаячил свет в Дашкиных окнах. Залаяла мелкая шавка и тут же, словно узнав своих, виновато заскулила.

— Тихо, Найда, — шикнул Жорка. — Свои.

Дверь открылась прежде, чем они поднялись на крыльцо. На пороге стояла сама Дашка — в накинутом на плечи пуховом платке, в руках полотенце, руки  в муке. Лицо её, румяное и смешливое, сейчас было ещё и бледным, а под глазом наливался такой же, как у Жорки, только с прозеленью, синяк.

— Нагулялись, соколики? — хрипло спросила она, оглядывая сначала разбитую скулу Жорки, а потом остановив тяжёлый, немигающий взгляд на Володе. — Заходите, чего встали, моряк. Только тихо, Колька уснул, только-только угомонился.

Они вошли в тесные сени, пропахшие кислой капустой и парным молоком. Жорка, пригнув голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, первым шагнул в кухню. Володя шагнул следом и замер.

На чисто выскобленном столе, рядом с большой  миской квашеной капусты стояла бутылка. Не мутного самогона, к которому привык Жорка, а настоящая, чистая как слеза, с зелёной этикеткой — «Столичная».

— Чего зенки вылупили? — Дашка швырнула полотенце на табурет. — Садитесь. Помянем мою молодость. Батя твой, Жор, свататься приходил, — она кивнула на друга. — Так его папаша твой поленом встретил. А меня мой — кулаком. За то, что я этого дурака на порог пустила. У нас теперь, Вов, мода такая — по субботам поленьями махать. Культурно.

Она зубами выдернула пробку из «Столичной»,  также, по-мужски, налила водку в три гранёных стакана, стоявших тут же, на столе.

— За что пьём-то? И почему ты меня моряком назвала? — спросил Володя, не решаясь сесть за стол, где спал ребёно

— Так ты ж в тельняшке. А где служил? А пьём за то, — Дашка подняла свой стакан, и в её глазах блеснула злая, сухая влага, — что жизнь, как ни крути, продолжается. Только вот фиг его знает, сколько ещё мы выдержим.

Ну, вздрогнули.

Она залпом опрокинула водку, даже не поморщившись. Жорка крякнул, занюхал рукавом фуфайки и тут же потянулся за её пирогом.

Володя смотрел на их разбитые, опухшие лица, на спящего в соседней комнате мальчонку, на бутылку «Столичной» посреди деревенской кухни. Та красивая картина осенних красок за окном вдруг показалась ему фальшивой, нарисованной на плохом куске картона.

— Я служил в десантных войсках, и тельняшка у меня голубая, а не синяя, — сказал Володя, выдохнул в сторону и взял холодный, тяжёлый стакан. Водка обожгла горло, прокатившись вниз тяжёлым

свинцом.

— Счастье, — вдруг хрипло повторил Жорка с набитым ртом, жуя пирог. — Вот оно, Вов. Наше с тобой счастье. Так ты десант, ур

Володя ничего не ответил. Он подошёл к окну, припав лбом к холодному стеклу. В сгустившихся сумерках он видел только своё собственное отражение — бледное, осунувшееся, с тёмными провалами глаз. Где-то там, за его спиной, в тёплой кухне, пили водку два побитых жизнью человека и одна побитая женщина. А впереди была долгая зима, картошка в подполе и пустая голубятня на крыш

Он отстранился от окн

— Пойду я, — сказал он в спину Дашке, которая уже наливала по второй. — Бабка ждёт, я ей обещал тяпки наточить. Ей весной огород поднимать, пока мы тут... любовью занимаемс

— Иди, — не оборачиваясь, кивнула Дашка. — Только калитку плотнее притвори, а то Найду разбудиш

На улице окончательно стемнело. Звёзды висели над станицей низкие, яркие и холодные, как осколки льда. Володя глубоко вдохнул морозный воздух, пытаясь смыть водочным духом и чужой тоской привкус собственной безнадёжности.
Следующий день Володя провёл в раздумьях.

У него не получалось ничего, за что он ни брался. Он нервничал, психовал, и к вечеру его невыносимо тянуло со двора. К кому ни приходил в гости, все с радостью встречали:

— А, привет, десантура, налива;й!

— Походи, проходи, садись, отпраздну;ем!

Весь декабрь прошёл почти в каждодневных застольях. Новый год он собрался встречать в клубе. На танцы почти не ходил — все сидели на самогоне вокруг него.

Но самогон не помогал найти ответы, он помогал забыть вопросы.

После праздников будни слились в один бесконечный похмельный день. Спиваться Володя начал буднично и незаметно. Сначала он пил только по вечерам, оправдываясь тем, что нужно снять напряжение. Потом граница стёрлась. Он начал опохмеляться по утрам — сначала пивом, чтобы «поправить голову», а затем и стопкой того же мутного, сивушного самогона.

Голова без привычной дозы теперь болела так, что темнело в глазах, а руки ходили мелкой дрожью.

— Ты, десантник, свою удаль уже в стакане утопил, — говорили ему напоследок. — Иди проспись.

Володя даже не спорил.

Теперь он пил в одиночестве. Гости приходить перестали — смотреть на то, во что превращается крепкий, широкоплечий парень, было тошно.

Володя заколотил дверь на веранду, чтобы не дуло, и перебрался в маленькую спальню.

Дни перестали делиться на будни и выходные. Время измерялось теперь только бутылками самогона. Одна опустела — нужно было тащиться к самогонщику, пока не начался очередной запой.

Как-то в конце января он вернулся в дом, налил остатки из последней бутылки, выпил и впервые за всё время заплакал — не из жалости к себе, а от звенящей, похмельной пустоты, в которой больше не было ни десантуры, ни друзей, ни самого Володи. Была лишь мутная канистра на полу, дрожащие руки и серая, как сивуха, тоска.

Печку он не топил, хотя стояли сильные морозы. Завесил в спальне окно, двери одеялами и грелся электроплиткой.

И сейчас, откинув одеяло в спальне, он тоже почувствовал холод, а на кровати кто-то спал.

— Что, холодно, почему печку не топите? — громко спросил Володя.

Одеяло на кровати зашевелилось, и появилась Жоркина голова.

— Спираль перегорела, залезай к нам под одеяло, я здесь не один, — позвал Жорка.

Володя молча выдернул вилку из розетки и понёс её на кухню чинить. Взял пассатижи, скрутил перегоревшую спираль и включил в розетку. Плита сначала задымилась, потом раскалилась и стала греть.

— Жорик, у тебя ничего нет? Голова раскалывается, а у меня завтра день рождения, — поинтересовался Володя, зайдя в спальню.

— У тебя юбилей, надо отметить, — обрадовался Жорка.

— Какой юбилей, мне уже двадцать один, — отмахнулся Володя.

— Всё равно надо отметить, слышь, Верка, — он толкнул кого-то под одеяло.

— Я спать, подвигайся, завтра организуем, — Володя залез к ним под одеяло и сразу уснул.

Проснулся он оттого, что Жорка тряс его за плечо. В спальне стоял сизый, кислый утренний чад. Электроплитка, остыв за ночь, больше не грела, и изо рта шёл пар.

— Вставай, именинник. Верка уже в сельмаг побежала, — радовался Жорка.

Володя сел на кровати, обхватив голову руками. В висках стучало вчерашнее мутное пойло. Он спустил ноги на ледяной пол, пошарил под кроватью и, ничего не найдя, встал, накинул на голое тело бушлат, сунул ноги в сырые валенки и вышел на крыльцо. Мороз схватил за щёки, выбив остатки хмеля. Двор был засыпан свежим январским снегом. Снега за ночь намело так, что дверь в туалет открылась с трудом.

Володька постоял, разглядывая двор и крышу бабушкиной кухоньки. Дым из трубы поднимался к небу, значит, бабушка готовила еду. Но свежих следов у крыльца не было, значит, она ещё не выходила. В воздухе кружились редкие крупные снежинки, словно белые мухи. Володька вздохнул и вернулся в дом и, не раздеваясь, сел на кровать.

Вдруг в комнату вошла соседка и дочка крёстной — Валентина, которая была на два года старше Володи.

— Приветик, Вовчик. Что за непристойный паноптикум вы здесь устроили?— тихо спросила она и осмотрелась.

— О, Валюха, привет, а мы тут собираемся днюху отмечать, — обрадовался Володя, увидев друга детства.

— Это классно, привет, сестрёнка, — буркнул Жорка.

— Жорик! Ты здесь? Тонька тебя с утра ищет. А ну катись домой, — скомандовала Валентина.

— А чё он тебя сестрёнкой называет? — удивился Володя.

— Да они какая-то родня с моим мужем, — отмахнулась она, потом обратилась к Володе: — Родной, я вижу, ты тут задержался, пора уезжать.

— Хорошо, Валечка, я и сам собирался, вот отметим день рождения и поеду, — начал оправдываться он.

— Нет, сегодня! Поезжай в город и поступай куда-нибудь учиться. И чтобы закончил на отлично, — властно командовала Валентина.

— На отлично, хорошо хоть не на медаль, — улыбнулся Вова, — а то меня уже представляли к медали в армии после учений «Запад-81», я как раз взводом командовал. Представляешь, Жор, на наш взвод две медали «За боевые заслуги» выделили: мне и пулемётчику.

— Хватит болтать, а ты ещё здесь, Тонька ждёт, — возмутилась Валя.

— А замполит, собака, вызвал меня и говорит: «Тебе не дам, из-за челюсти, назови кому вместо тебя». — разговорился Володя. — Я тогда сказал: механику-водителю Иванову и пулемётчику Закурдаеву.

— Ты долго будешь болтать? — снова возмутилась она.

— А чё за челюсть? — заинтересовался Жорка.

— Да, челюсть я солдату сломал. Говорю: подойди, а он не подошёл, тогда подошёл я и дал по морде. Он схватился за челюсть и говорит: «Ты мне её сломал». Потом меня вызвал замполит, пугал дисбатом, говорит, это уже девятая челюсть с начала года в части, — начал рассказывать Володя.

— Так, Жорка, вали отсюда, — скомандовала Валентина и указала на выход.

Жорка попрощался и вышел, обещав прийти к вечеру.

— Валя, почему ты так с ним? Он же хороший, — удивился Володя.

— Эти алкаши меня уже достали, — она всплеснула руками и приложила ладонь к горлу. — Я от своего уже трижды уходила. Когда трезвый — он шёлковый, а когда пьяный — просто зверь. Протрезвеет, приходит и на коленях извинения просит, умоляет вернуться к нему.

— Валюха, может, отметим? — сомнительно спросил Володя и поднял голову.

— Нет, — твёрдо сказала она, — бери документы сейчас и на вокзал.

— Ты что, прям сейчас? — удивился он.

— Да, — громко сказала Валентина, — или ты нашу клятву забыл?

— Да помню, помню, одеваюсь, — ответил Володя и начал медленно одеваться.

— Давай пошевеливайся, — давила на него подруга, — у меня там Женька одна.

— Тогда и ты обещай, что уйдёшь от своего алкоголика, — предложил он, — забирай малышку и живите с мамой. Я знаю, мамка писала, что крёстная Женьку любит.

— Уйти навсегда? — Валентина медленно подняла голову на потолок, задумалась, потом перевела взгляд на ковёр, который висел над кроватью, — хорошо, обещаю, а ты готов? Выходи.

— Как, уже? — и Вова медленно попятился к выходу.

— Крёстная с бабушкой присмотрит за хозяйством, — подталкивала его Валентина, — уток и гусей уже нет, пропил, кур-то хоть сколько осталось?

— Да с десяток, — ответил Володя уже во дворе.

Кругом всё было бело. Подняв воротник, Володя согнулся от холода и, выйдя за калитку, направился на вокзал. Снег всё усиливался и засыпал его свежие следы.

Уходя, Володя даже не простился с бабушкой, но к отцу решил по пути зайти. Он, конечно, знал, что бати дома нет, так как тот был на работе. Дверь открыла Марья Ивановна, Вова зашёл и сел на стул возле стола.

— Уезжаю, а у вас как дела? — спросил он.

— Уезжаешь? А мы приболели. Как там бабушка? — спросила Мария Ивановна.

— Всё хорошо, — ответил Володя.

— У тебя деньги хоть есть? — поинтересовалась она.

— Да, немного есть.

Мария зашла за занавеску, разделявшую их жильё пополам. Выйдя оттуда, она подошла к Володе и положила рядом с ним на столе пять рублей.

— Возьми, Вова, — сказала она, отошла и стала у печки, скрестив руки на груди.

— Спасибо большое, до свидания, — Володя взял деньги и вышел.

Небо слилося с землею, и вся станица исчезла во мгле мутной и холодной, сквозь которую летели белые хлопья снега, оставляя весь мир в одиночестве.

До вокзала ещё оставалось полчаса пути, но для Володи время остановилось. Он монотонно шёл и вспоминал, как в детстве они дружили с Валей. О том, как перед его крещением бабушка посоветовала мамке взять в крёстную маму их соседку Анну. Потому что они друг с другом часто ругались, как соседи. Даже калитку в заборе между дворами сделали, чтобы в гости ходить не через улицу.

Вспомнилось, как они с Валькой, ещё совсем мелкие, сидели на крыше её сарая, болтая босыми ногами. Внизу кудахтали куры, а они делили на двоих одно кислое яблоко и клялись, что никогда не будут такими, как взрослые. Никогда не будут кричать друг на друга и топать ногами. Валька тогда серьёзно кивнула и размазала яблочный сок по щеке. «Клянусь, Вовка», и ведь держалась.

Дорога пошла под уклон. Володя поскользнулся на скрытом под настом льду, взмахнул руками, чудом удержал равновесие и выругался сквозь зубы. Пять рублей в кармане грели ладонь, но душу жёг стыд. Марья Ивановна, сама едва живая от простуды, отдала, может, последнее. А он, здоровый лоб, взял и идёт в никуда.

На вокзале в кассе взял билет до Батайска на проходящий и сел на скамейку. Кроме него в вокзале было ещё три человека, они молча смотрели на перрон.

Снег за окнами валил сплошной стеной, окончательно стирая границу между небом и степью. Он не просил внимания — он просто летел и падал, преображая всё вокруг, напоминая, что даже холод может быть красивым. До прибытия поезда оставалось сорок минут. Время снова пошло, но теперь оно было тягуче и тянулось, как смола, отсчитывая секунды до новой, неизвестной жизни.
Когда диктор объявил прибытие поезда, пассажиры быстро собрали вещи и направились к выходу. Володя тоже встал и последовал за ними. Вагон оказался почти пустым. Он сел на своё место, не раздеваясь, и уставился в окно. Мысли его опять улетели куда-то далеко в детство: как он ещё в пятом классе катается с ребятами на льду, а рыбаки из проруби выкручивают жердями куширь, ловя малька-живца на щуку. И Володя, отходя назад, провалился в прорубь. Его, конечно, сразу вытащили, но он был весь мокрый. Выливая воду из валенок, думал, что делать. Тут подбежала Валька и спросила:

— Что стоишь, беги домой, замёрзнешь.

— Я домой боюсь, мамка побьёт, — ответил Вовка.

— Бежим к нам, — предложила подружка.

Он кивнул, и они побежали к крёстной. У соседей Вова просушился дотемна. Мать уже начала его искать, и тётя Нюра сказала, что он у них, и просила не ругать. Хотя тогда они были в ссоре, и калитка между дворами была опять забита наглухо.

— Чаю хотите? — голос проводницы вернул Володю снова в вагон.

— Да, пожалуйста, стакан чаю, — заказал он и подумал: наверное, детство моё закончилось, если эти воспоминания о детстве вызывают большую грусть.

Через два часа Володя вышел в Батайске и прямо вдоль путей пошёл устраиваться на прежнюю работу, где трудился до призыва в армию. Зайдя в отдел кадров электродепо, он подал свои документы.

— Так, хорошо. У нас работал, — рассматривая бумаги, повторял начальник отдела кадров. — Так, твоё место в электроцехе занято. Пока поработаешь слесарем, а потом будет видно.

— Хорошо, — ответил Володя. Ему сейчас было всё равно.

— Ну, до завтра. В восемь приходи, с бригадиром познакомишься, — улыбнулся маленький седоватый мужичок.

Выйдя из отдела кадров, Володя направился на свою бывшую съёмную квартиру.

— Тётя Валя, я к вам. Возьмёте? — спросил он.

— Да у меня сейчас студенты, ну ничего, что-нибудь придумаем. А пока в коридоре на скамье постелю. Завтра к бабе Дусе схожу, у неё, по-моему, есть место.

За окном начало темнеть, хозяйка хлопотала у плиты.

— Володя, да ты раздевайся и проходи, сейчас ужинать будем, — позвала тётя Нина, ставя тарелку на стол.

— Спасибо большое, — ответил он и пошёл мыть руки.

— Мы с тобой по рюмочке выпьем, а то у меня сейчас студенты-спортсмены, — улыбнулась она.

И Володя вспомнил, что у него сегодня день рождения, а он ещё ничего не ел.

— А у меня сегодня день рождения, — сказал Володя, пододвигая к себе тарелку с мясом и картошкой.

После рюмочки Володю сильно разморило. Он лёг на лавку и до самого утра проспал.

Утро ударило в глаза ярким электрическим светом и густым запахом жареного лука. Сквозь дремоту Володя услышал, как в тесной кухне звенят вилки и гудит чужой, молодой смех. Студенты-спортсмены собирались на тренировку.

— Подъём, именинник! — тётя Валя бесцеремонно тряхнула его за плечо. — Студенты на занятия побежали, так что давай за стол, пока горячее. Тебе после смены ещё к бабе Дусе идти, комнату смотреть.

Володя сел за стол. Голова была тяжёлой, во рту стоял железный привкус. Вчерашняя эйфория от возвращения домой сменилась глухой, привычной тоской. Электроцех, слесарка, промасленная роба, грохот кувалд по подшипникам… Он вернулся ровно туда, откуда с таким облегчением уходил в армию.

— Спасибо, тёть Валь, — пробормотал он, быстро доедая остывшую картошку. — Я пойду. А то к восьми надо.

— Иди-иди, работяга, — вздохнула хозяйка, протягивая ему старое вафельное полотенце. — Вечером жду. Студенты мои опять до ночи в своём институте пропадать будут.

Электродепо гудело. В цехах горел яркий свет, пахло озоном, жжёной изоляцией и мазутом. Бригадир, кряжистый мужик с руками, похожими на корни старого дуба, смерил Володю взглядом с ног до головы.

— Дембель? Ну, смотри. Инструмент в шкафчике номер сорок два. Спецовку тебе на складе выпишут, но завтра пока в своей поработаешь, чтоб не мазаться. Станешь на подъёмник, будешь тележки смотреть. Надеюсь, привыкнешь к нашему труду и уже не сможешь жить ты без него.

День пролетел незаметно, в липком поту и монотонном лязге металла. Володя работал механически, на автомате.

К бабе Дусе он шёл уже в сумерках. Маленький саманный дом с голубыми ставнями стоял в глубине двора. Старушка, сухонькая и юркая, встретила его на пороге.

— Проходи, соколик, проходи. Мне Валя с утра ещё говорила. Вот твои хоромы, — она толкнула дверь в крошечную, но чистую комнатку с одним окном. — Кровать и шкаф вон в углу. Живи, пока не женишься.

— Только деньги потом, баб Дусь, пока нет. А сколько в месяц? — спросил Володя, доставая из кармана пару мятых рублей.

— Да какие деньги, сынок, — отмахнулась она. — Я тебя знаю, мне Валя про тебя рассказывала, да по хозяйству помогай пока, а за постой мне много не надо, двадцатки хватит.
Устроившись в депо и проработав две недели, Володя немного пообвыкся к новому быту, стали появляться новые друзья. Правда, уже один раз поругались с мастером. В пятницу очередной электровоз долго не загоняли на ремонтную канаву, а когда загнали, мастер раньше времени стал поторапливать Володю.

— Давай, десантура, поспешай, через час выгоняют машину, — проходя мимо, бросил бригадир.

— Да я ещё тормозные колодки не смотрел, — отозвался Володя, — одна вон вообще стёрлась, — он махнул на переднюю колёсную пару, — надо менять.

— Ну хорошо, её и всё, выгоняем, — отмахнулся бригадир.

— Нет, — упёрся Володя, — проверю все колодки и какие положено менять, поменяю.

— Ты что, времени нет, не успеваем, — заорал бригадир.

— Когда закончу, тогда и выпущу, — в сердцах ответил Володя.

Бригадир, конечно, дал помощника с другой канавы, и они вместе поменяли тормозные колодки, но осадочек остался.

В конце смены, когда Володя переодевался, пока снимал промасленную робу, уже висел густой табачный дым над шкафчиками.

— Чего смурной, Вов? — спросил пожилой слесарь Петрович. — С Михалычем на повышенных поговорили? Так он отходчивый, не бери в голову. У него план горит, премия квартальная, вот и психует.

— Да я не из-за премии, — Володя бросил на скамью брезентовый жилет. — Петрович, если мы на этой колодке сэкономим десять минут, а потом она на перегоне поплывет, кто за состав отвечать будет?

Петрович хмыкнул, похлопал по плечу:

— Вот за это тебя и уважают, хоть ты и горячий. Только Михалычу при всех больше не тыкай, у него гонор. Он покричит для порядку и отстанет.
Володя очень расстроился и загрустил, идя домой и проходя мимо ликеро-водочного магазина: у него появилось желание выпить, но в кармане оставался всего один рубль. Он вздохнул, свернул в булочную, купил батон и пошёл на квартиру.

Баба Дусь встретила его обычными словами-расспросами:

— Ну что, соколик, устал? Проходи. А почему сегодня такой опущенный? Может, что случилось?

— Да всё нормально, просто с бригадиром поговорили на повышенных тонах, — ответил Володя и пошёл мыть руки.

— Ты не расстраивайся, садись поешь, — она начала нарезать хлеб. — Я соус приготовила.

— Спасибо большое, — Володя взял ложку и сел за стол.

— Ты ешь и послушай меня, — она придвинула к нему тарелку с хлебом и присела рядом. — Вот смотри, реки не спорят с камнями, а обтекают их. Так и ты, Володя: не тревожься о том, что не в твоих силах, просто иди, а по пути собирай маленькие радости — тёплый чай, случайную улыбку, тихий вечер. Они не двигают горы, но делают твою дорогу светлее. И знаешь, в этом и есть сила — не в том, чтобы всё переломить, а в том, чтобы идти, не теряя себя.

Твоя жизнь идёт, как река, и не спрашивает, готов ли ты. И тебе не нужно ждать, когда все камни вдруг исчезнут. Нужно учиться видеть, где вода уже нашла себе путь, и идти туда, где идти легче. Не из слабости, а из мудрости.

— Спасибо, — поев, Володя поблагодарил бабушку и встал. — Я пойду к себе, устал.

— Иди, соколик, я сама, отдыхай, — ответила баба Дусь и стала убирать со стола.
После этого разговора Володя впервые задумался, как жить дальше. Всю жизнь просидеть в мазутной яме под электровозами, лишь бы с гордостью повторять, что он, как отец и дед, продолжает рабочую династию? Как его напарник Максим, казалось, и впрямь чувствовал в своем труде продолжение отцовского и дедовского дела — отсюда и рождалась его особая, почти мистическая связь с прошлым. Максим ходил в мазуте с головы до ног, хотя мог бы менять комбинезон. Володя этого не понимал, у него не было такого наследия. Когда до армии он работал в электроцехе, к концу смены мог просто: вымыл руки, переоделся — и домой. Размышляя о чистой работе, он окончательно решил учиться дальше, как и обещал Валентине.



         Книга вторая.

Продолжение; следует....


Рецензии