Д. Часть пятая. Глава пятая. 5
– Герман, проснись.
Он мгновенно открыл глаза и вскочил с постели.
– Началось?
Она кивнула. Герман бросился за телефоном, позвонил врачу, водителю, в клинику. Говорил коротко, уверенно, задавал вопросы, записывал ответы. Дорофею раздражала эта деловитость. Ей хотелось, чтобы он перестал отдавать распоряжения и сел рядом. Чтобы не звонил никому, не решал никаких вопросов, а просто побыл с ней. Закончив разговоры, он подошёл к кровати.
– Всё устроено. Нас ждут. Главное – не волнуйся.
– Не говори мне этого, – попросила она.
Он посмотрел на неё, будто не сразу понял, что именно сделал не так, и помог подняться. Дорофея не стала объяснять. Герман уже думал о клинике, врачах, документах; ей же нужно было справиться с очередной схваткой и дождаться, когда отпустит.
Город за окном машины ещё не проснулся. На перекрёстках менялся свет светофоров, дворники сгребали к обочинам ночной мусор, редкие прохожие торопились по своим делам. Дорофея смотрела на них с непривычным чувством: все они ехали, шли, о чём-то думали, а её жизнь вдруг сузилась до нескольких часов и боли, которая возвращалась всё чаще. Она вспомнила, как ещё недавно выбирала детскую кроватку, спорила с Германом о цвете стен, читала советы о первых месяцах материнства. Всё это казалось теперь далёким и почти посторонним. Ни одна из прочитанных книг не могла подготовить её к тому, что происходило с телом.
В клинике её приняли сразу. Палата была светлой, с высокими окнами; пахло лекарствами и свежевыстиранным бельём. Медсестра подключила аппаратуру, и вскоре послышался быстрый ритм детского сердца. Дорофея прислушалась. До этого она видела дочь на экране, слышала о её весе и положении, ощущала толчки под рёбрами. Услышав этот звук, она впервые подумала о дочери не как о части собственного тела, а как о человеке, у которого уже есть своя жизнь, пока ещё целиком зависящая от неё.
Герман остался в коридоре. Он заходил, спрашивал, как она, потом снова выходил. За дверью слышались его телефонные разговоры. Дорофея сердилась: он мог вернуться к работе, ответить на письмо, обсудить какие-то дела. Дорофея же не могла думать ни о чём, кроме происходящего. Ей хотелось позвать его и запретить выходить, но с каждой новой схваткой становилось всё труднее говорить. Постепенно раздражение сменилось усталостью, в которой уже не оставалось места для обид. Она ждала только одного – чтобы боль прекратилась.
Время потеряло счёт. Врачи сменяли друг друга, задавали вопросы, проверяли показатели. Герман держал её за руку. Дорофея старалась следовать тому, чему её учили на курсах, но боль сбивала дыхание, и она уже не могла вспомнить, что именно следовало делать. Когда она попросила обезболивание, врач замялся. Герман наклонился к нему:
– Ей это нужно. Пожалуйста, сделайте.
Он сказал это без нажима, но так, что врач сразу занялся вопросом. Дорофея посмотрела на мужа и сжала его руку. Сейчас она не вспоминала ни о его привычке уходить в работу, ни о разговорах, после которых ей казалось, что он так и не понял, чего она от него ждала. Он был рядом, и пока этого было достаточно.
Само рождение сохранилось в памяти обрывками: резкий свет, лица над ней, короткие команды, чьи-то руки. Потом наступила короткая пауза, и раздался крик. Дорофея повернула голову. Ей показали девочку.
– Здоровая, крепкая. Три пятьсот.
Она увидела красное сморщенное лицо, влажные волосики, сжатые кулачки. Девочка возмущённо кричала, и Дорофея смотрела на неё с недоумением. Вот она – дочь, ради которой последние месяцы были заполнены врачами, ограничениями, покупками и ожиданием. Но никакого узнавания не произошло. Дорофея понимала, что должна чувствовать радость, однако вместо неё ощущала прежде всего опустошение. Роды закончились, а вместе с ними не наступило того ясного счастья, о котором ей столько раз рассказывали.
Когда девочку положили ей на грудь, она почувствовала тепло её тела. Маленькая щека прижалась к коже, рот двигался, будто ребёнок искал что-то знакомое. Дорофея заплакала. Она не могла бы объяснить почему: от облегчения, усталости, страха или оттого, что встреча, которую она так долго представляла, оказалась совсем не такой. Ей было стыдно за отсутствие восторга. Она боялась, что дочь каким-то образом почувствует её растерянность, хотя та, конечно, ничего ещё не могла понять.
Герман вошёл с белыми розами. Остановился у кровати, посмотрел на жену, потом на девочку. Несколько секунд он молчал.
– Какая маленькая…
– Три пятьсот, – сказала Дорофея.
– Это хороший вес?
– Врач сказал, что всё хорошо.
Он кивнул и снова посмотрел на дочь. Осторожно коснулся её ладони мизинцем. Девочка сжала его палец.
– Смотри, – позвал он жену. – Она меня держит.
В его голосе было столько неподдельного удивления, что Дорофея улыбнулась. Она не помнила, чтобы когда-нибудь видела мужа таким неловким. Человек, привыкший уверенно разговаривать с самыми трудными партнёрами и принимать решения за других, теперь не знал, как подступиться к собственной дочери. Он наклонялся к ней, отстранялся, снова протягивал руку, словно боялся сделать что-нибудь не так.
Вечером, когда Герман уехал, медсестра принесла девочку на кормление и оставила их вдвоём. Дорофея долго смотрела, как та ест: сосредоточенно, с короткими остановками, иногда морща лоб и снова находя грудь. В этом занятии не было ничего необыкновенного, но Дорофея следила за каждым движением. Ей хотелось запомнить этот момент, хотя она и не знала зачем.
Она не раз читала о материнской любви, которая будто бы возникает в ту же минуту, когда женщина впервые берёт ребёнка на руки. Теперь чужие рассказы не давали ей покоя. Она тревожилась, когда девочка долго спала, прислушивалась к её дыханию, поправляла одеяло, стараясь не разбудить. Забота о дочери уже стала частью каждого её дня, но чувства, которое она заранее называла материнской любовью, Дорофея пока в себе не различала. Ей было страшно признаться в этом даже самой себе.
Девочка наелась и уснула. Дорофея поправила край одеяла. Ей снова пришло в голову, что перед ней незнакомый человек. Она не знала, какой дочь вырастет, что её рассмешит, чего она будет стесняться, с кем подружится. Девочка ещё не умела ни улыбаться, ни говорить, ни держать голову, но Дорофея уже замечала в ней нечто, не сводившееся к её собственной заботе: дочь была отдельным человеком, со своим характером и своими потребностями, которые матери только предстояло научиться понимать. У неё были свои часы сна и бодрствования, свой способ сообщать о неудобстве. Дорофее предстояло понемногу всему этому научиться.
Она коснулась пальцем крошечной ладони. Девочка пошевелилась, не просыпаясь.
– Ну что же мне с тобой делать? – прошептала Дорофея.
В этом простом действии было больше убедительности, чем во всех словах, которыми они с Германом прежде старались успокоить друг друга. Ей не нужно было немедленно почувствовать себя счастливой матерью. Нужно было понять, что требуется этому ребёнку сейчас, а потом – через час, завтра, через неделю.
Домой они вернулись на следующий день. Герман нёс дочь до машины обеими руками, то и дело опуская глаза на свёрток. Когда ребёнок шевелился, он замедлял шаг. Дорофея шла рядом. Она замечала, как осторожно он закрывает дверцу, как замедляет шаг, проходя мимо кроватки, и как каждый раз проверяет, не проснулась ли дочь.
Дома их ждала няня – женщина лет пятидесяти, спокойная, с уверенными движениями и негромким голосом. Дорофея заранее опасалась, что чужой человек будет обращаться с дочерью не так, как нужно. Однако уже в первый день выяснилось, что сама она знает ненамного больше. Герман настоял, чтобы няня осталась: Дорофее требовался отдых. Она согласилась, хотя ей было трудно отойти в сторону и позволить другой женщине заниматься ребёнком.
Первые недели оказались тяжелее, чем она ожидала. Кормления, пелёнки, короткий сон – и всё начиналось заново. День перестал делиться на утро, день и вечер: теперь он состоял из промежутков между пробуждениями дочери. Дорофея уставала от необходимости всё время быть настороже. Иногда ей хотелось закрыться в ванной, посидеть в тишине и не отвечать ни на чей зов. Потом она выходила, проверяла, спит ли девочка, и испытывала стыд за несколько минут собственного облегчения. Постепенно она стала понимать, что желание побыть одной не означает желания остаться без дочери.
Герман старался участвовать во всём, хотя его первые попытки нередко вызывали у Дорофеи улыбку. Он проверял, удобно ли застёгнуты ползунки, трогал ладонью ножки дочери, чтобы убедиться, что они не остыли, и обращался к няне, если не знал, как поступить. Иногда Дорофея не выдерживала и смеялась. Герман хмурился, но не отступал. Он учился менять пелёнки, держать ребёнка во время кормления из бутылочки, различать плач от голода и плач от усталости. Не всё у него получалось, но он уже не ограничивался вопросом, чем помочь.
Особенно ясно Дорофея поняла это однажды ночью. Дочь плакала несколько часов. Дорофея ходила с ней по комнате, пыталась кормить, меняла положение, укачивала, но ничего не помогало. У неё болела спина, от недосыпа кружилась голова. Когда Герман появился в дверях, она уже не пыталась скрыть слёзы.
– Давай её сюда.
– Она никак не успокаивается.
– Я попробую.
Он забрал дочь, прижал к себе и стал медленно ходить по комнате. Дорофея осталась рядом. Герман тихо разговаривал с дочерью, хотя она ещё не могла понять ни слова. Он рассказывал ей что-то о комнате, о ночи, о том, что скоро рассветёт, и продолжал говорить, пока она не успокаивалась. Через некоторое время он обернулся:
– Иди ложись. Я побуду с ней.
На этот раз Дорофея не стала возражать. Она легла в спальне и почти сразу уснула. Проснулась через три часа. За окном уже светало. Дочь спала в кроватке, а Герман задремал в кресле, запрокинув голову. На его рубашке темнело мокрое пятно, волосы сбились на лоб. Дорофея постояла в дверях, глядя на него. Она вспомнила его командировки, поздние возвращения, телефонные разговоры, которые он не прерывал даже за ужином. Прежде ей казалось, что работа всегда будет занимать в его жизни первое место. Она не раз думала, что в их браке ей досталась роль человека, который должен понимать и ждать. Теперь перед ней был тот же Герман, но она видела его иначе: он провёл всю ночь рядом с дочерью, чтобы Дорофея могла поспать, и утром повёл себя так, будто ничего необычного не произошло.
Дорофея не стала его будить. Подошла к кроватке, убедилась, что дочь спит, и вернулась в спальню. Прежние обиды никуда не делись, и Дорофея не стала считать, что между ними всё наладилось. Но теперь у них появилось общее дело, в котором каждый участвовал не ради благодарности и не из чувства долга.
Они дали девочке имя Анна, в честь бабушки Германа. Он рассказал о ней, когда они перебирали варианты. Сам Герман почти не помнил бабушку, но часто слышал о ней от матери. Дорофее хотелось чего-то менее привычного, однако она заметила, как бережно муж говорил о женщине, которую знал главным образом по семейным рассказам. Она согласилась. Вскоре имя перестало казаться ей просто данью памяти: Аня уже не могла бы зваться иначе.
К этому времени дочь стала для Дорофеи не только ребёнком, за которым нужно ухаживать. Она научилась различать плач дочери: по одному звуку понимала, что Аня проголодалась, по-другому – что устала, а иногда просто брала её на руки, потому что девочке требовалось почувствовать материнское тепло. Аня всё чаще улыбалась, следила глазами за движениями Дорофеи, гулила, пыталась переворачиваться. Мать замечала то, на что прежде не обратила бы внимания: Аня хмурилась перед сном, смешно поджимала губы, подолгу рассматривала собственные пальцы. Эти маленькие особенности постепенно становились ей дороже всего остального.
Дорофея больше не проверяла себя вопросом, достаточно ли сильно любит дочь. Она замечала, что, выходя из комнаты, оборачивается на её дыхание; что на прогулке первой проверяет, не холодно ли Ане; что после долгого отсутствия торопится домой, хотя прежде могла задержаться без всякого сожаления. Ей уже не нужно было убеждать себя в привязанности. Постепенно это чувство стало заметно ей самой – в том, как она искала дочь взглядом, как запоминала её привычки, как невольно прислушивалась к каждому звуку из соседней комнаты.
Однажды вечером, когда Аня уснула, супруги сидели на кухне. Герман разбирал бумаги, Дорофея пила чай. За последние месяцы они привыкли проводить вечера дома. Иногда они почти не разговаривали: Герман читал или отвечал на письма, Дорофея занималась дочерью. Но теперь молчание между ними не означало, что каждый остался наедине со своими заботами.
– Знаешь, я ведь боялась, что не смогу её полюбить, – сказала она.
Герман отложил бумаги.
– Почему?
– Я думала, это происходит сразу. Ребёнка кладут тебе на руки, и ты уже ничего другого не чувствуешь. А я тогда смотрела на неё и не понимала, что со мной. Мне было страшно, что я какая-то неправильная.
Герман помолчал.
– А я боялся, что не смогу её защитить.
Дорофея удивлённо посмотрела на него.
– Ты?
– А что тебя удивляет? Я могу решить деловые вопросы, заработать деньги, договориться почти с кем угодно. Но я не смогу оградить её от всего. Она заболеет – и я не смогу заболеть вместо неё. Кто-нибудь причинит ей боль, она столкнётся с несправедливостью, ошибётся, разочаруется в людях. И я не смогу прожить за неё её жизнь.
Он говорил, глядя на бумаги, но уже не читал их. Дорофея прежде не слышала от него ничего подобного. Герман привык считать, что почти любую трудность можно устранить, если вовремя принять решение. Теперь он впервые говорил с ней о собственном страхе открыто, не стараясь немедленно найти решение и не делая вид, что всё предусмотрел.
– Ты не обязан её от всего защищать, – сказала Дорофея. – Ей ещё самой жить.
– Знаю. Но всё равно страшно.
Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Герман повернулся к ней. Некоторое время они молчали. Дорофея подумала, что оба они ждали от себя слишком многого: она – безусловной любви с первой минуты, он – способности уберечь дочь от любой беды. Им обоим ещё предстояло понять, что нельзя заранее подготовиться ко всему, что может случиться с ребёнком, и что далеко не всякую тревогу удастся устранить каким-нибудь решением. Можно только быть рядом, замечать, что нужно другому, и стараться не отступать, когда становится трудно.
– Мы справимся, – сказала она. – Вместе.
Герман сжал её пальцы.
– Вместе.
Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Аня спала. Дорофея прислушалась: в доме было тихо, только Герман напротив негромко передвинул чашку. Она вспомнила тот первый день, палату, собственные слёзы и страх, что с ней что-то не так. Прежде Дорофея была уверена, что в тот самый миг, когда ей впервые дадут дочь на руки, она сразу поймёт, что значит быть матерью. Теперь она знала, что всё оказалось прозаичнее и труднее: бессонные ночи, тревога из-за температуры, мокрые пелёнки, знакомый голос, на который дочь переставала плакать. Любовь не пришла к ней в родильной палате. Она складывалась день за днём – из заботы, терпения и множества деталей. И, глядя на мужа, Дорофея впервые подумала, что им не обязательно заранее знать, как быть хорошей семьёй. Достаточно того, что они учатся этому вместе.
Свидетельство о публикации №226111001809