кто делит пепел?

КТО ДЕЛИТ ПЕПЕЛ?

Сегодня утром метамонах и юрист Владимир Ангелблазер проснулся с откровением.

Накануне 11 ноября, дня, когда канадцы склоняют головы перед павшими в войнах, которые якобы должны были покончить со всеми войнами, откровение было простым и страшным: мир снова готовят к жертвоприношению.

Скоро в Китае пройдут переговоры США, Китая и России. Официально речь пойдёт о стабильности, о контроле над вооружениями, о торговле, о «правилах». На самом деле речь о другом. Речь о том, кто будет писать правила после конца.

Заинтересованные злодеи подталкивают мир к ядерной войне. Это не метафора. Это юридическая конструкция. В международном праве есть понятие провокации, есть понятие подстрекательства, есть понятие соучастия. Но в геополитике эти понятия вывернуты наизнанку: провоцирующий объявляет себя жертвой, подстрекатель — миротворцем, а соучастник — наблюдателем.

Если Западная Европа спровоцирует Россию к нанесению ядерного удара по Украине или по ней самой, то вопрос не в том, кто нажмёт кнопку первым. Вопрос в том, кто нажмёт кнопку вторым, третьим — и кто вообще не нажмет.

Потому что в ядерной войне нет победителя в классическом, Клаузевицевском смысле. Нет капитуляции, нет парада, нет мирного договора в Версале. Есть только тот, кто выжил, и тот, кто не выжил. И именно здесь кроется главный философско-правовой парадокс нашего времени.

Кто выйдет победителем? А те, кто в ней не «участвовал»!

Те, кто стоял в стороне. Те, кто поставлял оружие, но не солдат. Те, кто вводил санкции, но не объявлял войну. Те, кто кричал о демократии из безопасного далека, пока горели чужие города. Те, кто заранее вывел капиталы, семьи, технологии и архивы в Южное полушарие, в нейтральные юрисдикции, в подземные бункера-хранилища данных и семян.

Тот, кто «не участвовал», — не наблюдатель. Он — соучастник и главный выгодоприобретатель катастрофы.

Именно они будут потом делить то, что останется от человечества. Вот подлинное содержание грядущих переговоров в Китае. Не мир. Делёж будущего мира.

А что делить-то будут?

Делить будут не территории в старом смысле. Территории будут заражены, разрушены, непригодны. Делить будут то, что в Римском праве называлось res nullius — ничейные вещи, которые становятся собственностью первого захватившего.

Первое — право. После ядерной войны прежнее Международное право умрёт вместе со своими носителями. ООН, суды в Гааге, договоры о нераспространении — всё это превратится в бумажный пепел. Тот, кто не участвовал, получит право написать новое право. Он скажет: мы невинны, мы не нажимали, значит, нам судить. И это будет самая страшная форма победы — победа юрисдикции над справедливостью.

Второе — память. Делить будут историю. Кто был агрессором, а кто жертвой, решат не архивы, а выжившие. Европа, Россия, Украина — все они станут в новой истории лишь главами о «безумцах, которые не смогли договориться». А «неучаствовавшие» станут хранителями разума. Они будут учить детей в новых школах: мы предупреждали, мы предлагали переговоры в Китае, но они не послушали.

Третье — тело человечества. Делить будут генофонд, продовольствие, чистую воду, незаражённую землю, семена, лекарства, энергию. В мире после обмена ударами главной валютой станет не доллар и не юань, а литр чистой воды и гектар земли, где можно вырастить хлеб без счётчика Гейгера. И тот, кто сегодня не участвует, уже сегодня скупает эту землю — в Африке, в Южной Америке, в Средней Азии. Юридически чисто. Через фонды, через «зелёные инвестиции», через «продовольственную безопасность».

Четвёртое — душу. Метамонах понимает это лучше юриста. После катастрофы человек будет искать не хлеба, а смысла. И тот, кто предложит новую религию выживания — религию «мы не виноваты», религию технологического спасения, религию цифрового бессмертия для избранных — тот и станет править.

Вот в чём откровение Владимира Ангелблазера накануне 11 ноября. День поминовения павших превращается в репетицию новых павших. Маки на лацканах канадцев — это не только память о Первой мировой. Это предупреждение: каждая мировая война начиналась с уверенности, что её можно «контролировать», что она будет «локальной», что «они» нанесут удар, а «мы» останемся в стороне.

Но право, как и война, не знает стороны. В философии права есть принцип: тот, кто создал условия для преступления, несёт ответственность наравне с исполнителем. Провокатор — не свидетель. Подстрекатель — не наблюдатель. Тот, кто «не участвовал», но толкал, финансировал, вооружал, разжигал ненависть и блокировал любой мир, — он и есть главный участник.

И если в Китае действительно будут говорить о мире, то первый вопрос должен быть не о ракетах. А о том, кто и зачем хочет, чтобы ракеты полетели. Потому что делить пепел — это тоже преступление. И, возможно, самое тяжкое из всех: преступление против будущего, совершённое под видом нейтралитета.

11 ноября мы вспоминаем тех, кто погиб, веря, что их смерть — последняя. Откровение состоит в том, что если мы позволим «неучаствовавшим» снова делить мир, то их смерть окажется напрасной. В праве нет категории «нейтральный подстрекатель». Тот, кто готовит делёж пепла, уже держит в руках спичку. Понимаем ли мы это? И что мы сделали, чтобы остановить руку «неучаствовавшего»?

ПЕРЕВОД НА АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК:

WHO DIVIDES THE ASHES?

This morning, the Methamonk and Jurist Vladimir Angelblazer awoke with a revelation.

On the eve of November 11th, the day when Canadians bow their heads for the fallen in wars that were supposed to end all wars, the revelation was simple and terrible: the world is being prepared again for sacrifice.

Soon, in China, there will be talks between the United States, China, and Russia. Officially, they will speak of stability, of arms control, of trade, of “rules.” In truth, it is about something else. It is about who will write the rules after the end.

Interested villains are pushing the world toward nuclear war. This is not a metaphor. It is a legal construction. In international law there are concepts of provocation, of incitement, of complicity. But in geopolitics these concepts are turned inside out: the provocateur declares himself the victim, the inciter — the peacemaker, and the accomplice — the observer.

If Western Europe provokes Russia into delivering a nuclear strike upon Ukraine or upon itself, the question is not who will press the button first. The question is who will press it second, third — and who will not press it at all.

Because in a nuclear war there is no victor in the classical, Clausewitzian sense. No capitulation, no parade, no peace treaty at Versailles. There is only he who survived, and he who did not. And herein lies the chief philosophical-legal paradox of our time.

Who will emerge victorious? Those who did not “participate” in it!

Those who stood aside. Those who supplied weapons, but not soldiers. Those who imposed sanctions, but did not declare war. Those who shouted about democracy from a safe distance while foreign cities burned. Those who in advance moved their capital, their families, their technologies and archives to the Southern Hemisphere, to neutral jurisdictions, to underground bunker-vaults for data and seeds.

He who “did not participate” is not an observer. He is an accomplice and the chief beneficiary of the catastrophe.

It is they who will then divide what remains of humanity. That is the true substance of the coming talks in China. Not peace. The division of the future world.

And what, then, will they divide?

They will not divide territories in the old sense. Territories will be contaminated, destroyed, unfit. They will divide what in Roman law was called res nullius — ownerless things, which become the property of the first to seize them.

First — law. After a nuclear war, the old international law will die together with its bearers. The UN, the courts at The Hague, the non-proliferation treaties — all of it will turn to paper ash. He who did not participate will gain the right to write a new law. He will say: we are innocent, we did not press, therefore it is for us to judge. And this will be the most terrible form of victory — the victory of jurisdiction over justice.

Second — memory. They will divide history. Who was the aggressor and who was the victim will be decided not by archives, but by survivors. Europe, Russia, Ukraine — all of them will become, in the new history, mere chapters about “madmen who could not agree.” And the “non-participants” will become the custodians of reason. They will teach children in new schools: we warned, we proposed talks in China, but they would not listen.

Third — the body of humanity. They will divide the gene pool, food, clean water, uncontaminated land, seeds, medicines, energy. In the world after the exchange of strikes, the chief currency will be neither the dollar nor the yuan, but a litre of clean water and a hectare of land where bread can be grown without a Geiger counter. And he who today does not participate is already today buying up that land — in Africa, in South America, in Central Asia. Legally clean. Through funds, through “green investments,” through “food security.”

Fourth — the soul. The methamonk understands this better than the jurist. After the catastrophe, man will seek not bread, but meaning. And he who offers a new religion of survival — the religion of “we are not guilty,” the religion of technological salvation, the religion of digital immortality for the chosen — he will rule.

This is the revelation of Vladimir Angelblazer on the eve of November 11th. The day of remembrance for the fallen is turning into a rehearsal for new fallen. The poppies on the lapels of Canadians are not only memory of the First World War. They are a warning: every world war began with the certainty that it could be “controlled,” that it would be “local,” that “they” would strike, and “we” would remain aside.

But law, like war, knows no sidelines. In the philosophy of law there is a principle: he who created the conditions for a crime bears responsibility on par with the perpetrator. The provocateur is not a witness. The inciter is not an observer. He who “did not participate,” but pushed, financed, armed, sowed hatred and blocked every peace — he is the chief participant.

And if in China they truly speak of peace, then the first question must not be about missiles. It must be about who wants the missiles to fly, and why. Because to divide the ashes is also a crime. And perhaps the gravest of all: a crime against the future, committed under the guise of neutrality.

On November 11th we remember those who died believing that their death would be the last. The revelation is this: if we allow the “non-participants” to divide the world again, their death will have been in vain. In law there is no category of “neutral inciter.” He who prepares the division of the ashes already holds a match in his hand. Do we understand this? And what have we done to stop the hand of the “non-participant”?