Автобиографическая статья. Язвицкий В. Иоильевич

Язвицкий, Валерий Иоильевич (1883-1957) - советский драматург, поэт и писатель, фантаст

Автобиографическая статья Валерия Иоильевича Язвицкого (1883–1957), написанная от его имени

Откуда я родом
Меня зовут Валерий Иоильевич Язвицкий. Родился я 12 (24) января 1883 года в селе Орлов-Гай Новоузенского уезда Самарской губернии — среди необъятных степей, где горизонт виден на двадцать вёрст, а потому мальчишке поневоле хочется придумать то, что за этим горизонтом. Родился я в многодетной семье земского доктора Иоиля Ивановича и Марии Васильевны. Отец был, как я вспоминал сам, «передовым человеком своего времени»: вводил в школах бесплатные горячие завтраки, устраивал общества трезвости, добивался лекарств для земских больниц — и за эти новшества постоянно ссорился с начальством, отчего семья катилась из губернии в губернию. Так что я с детства выучил два ремесла: доверять науке и не засиживаться на месте.

Гимназии, которых я лишился
Из Пензенской гимназии меня исключили за то, что в полночь я взгромоздился на крышу и запустил огромную римскую свечу — разноцветные звёзды с грохотом рассыпались по небу и переполошили весь город. Из Саратовской — за организацию «побега в Америку» с подарками для «краснокожих братьев». Фантазия у меня всегда опережала положение. Приютила меня наконец Вторая казанская гимназия, где неожиданно проснулась тяга к слову.

В 1903 году я написал пьесу «Болезнь духа» — о жизни татарской женщины, и её поставил Казанский городской театр во время гастролей Веры Комиссаржевской. Восемнадцатилетний юноша, чьё имя не значилось ни в одном справочнике, услышал свою пьесу с профессиональной сцены — после этого отступать было уже некуда. Вторая моя пьеса, «Отпетый», о студенческой жизни, до сцены не доехала: её запретила цензура. Первая книга в моей жизни, увы, тоже оказалась запретной.

Революция, тюрьма и Мезень
В 1903-м я вступил в РСДРП и поступил на историко-филологический факультет Казанского университета. На философии у меня был свой взгляд: я слушал ещё и курс физики, историю права и уроки рисования — университет для меня был не специальностью, а вехой всего сразу. Зарабатывал секретарством в газете «Волжский листок», где тогда же сотрудничал Яков Свердлов, и там печатались мои стихи и рассказы.

За участие в восстании 1905 года меня арестовали: около пяти месяцев тюрьмы, затем — ссылка в Мезень, глухой городок на севере. Там я женился на двоюродной сестре Варваре Алексеевне Лапковой, которая последовала за мной в ссылку: вот вам и первая сцена из будущих романов — любовь, которая едет за арестантом в Печорский край. В Мезени я не заскучал: издавал газету «Мезенский рабочий», играл в любительских спектаклях.

Потом — работа на лесопильном заводе братьев Ружниковых, забастовка, которую я организовал, и новая высылка — теперь уже на остров Моржовец в Белом море. Оттуда я скрылся от полиции и по поддельным документам уехал за границу. Скажу прямо: в молодости я не умел ждать — и это мне всю жизнь и помогало, и вредило одновременно.

Женева, Ленин и наука
В Женеве, за неимением жилья, первое время я жил на квартире у Владимира Ильича Ленина. Да, да — тот самый молодой человек, который потом напишет «Ивана III», поначалу спал на квартире Ильича, и, представьте, никто не смущался. Поступил я на естественный факультет Женевского университета, возглавлял комиссию при ЦК партии по помощи политэмигрантам, выступал с докладами вместе с Луначарским, Богдановым и Алексинским, играл в любительских спектаклях эмигрантского клуба — и там ставились даже мои пьесы.

Болгария, Бахметьев и выход из партии
Окончив университет в 1910 году, переехал я в Болгарию и работал в биологической лаборатории профессора Платона Бахметьева, который занимался анабиозом — состоянием, при котором живое существо замирает и как будто умирает, а потом возвращается к жизни. Скажу честно: эта тема не отпустила меня до конца дней. Она же и подарила мою фантастическую повесть «Хранитель жизни» — об учёном, который замораживает и потом «воскрешает» живых существ. Фантастика, как я её понимал, — это не выдумка, а наука, доведённая до предела и доведённая до боли.

В 1912 году я пересмотрел свои взгляды и вышел из РСДРП — стало тесно в общей колонне; стало желание идти пешком, но в свою сторону. Стал собственным корреспондентом «Русских ведомостей» и «Утра России» в Болгарии, писал этнографические и искусствоведческие статьи. К пушкинскому юбилею подготовил исследование «Кто был Кирджали?» — и был избран действительным членом Российской академии наук.

Сербские окопы
С началом первой мировой войны я поехал на фронт военным корреспондентом — в Румынию и Сербию. Мои статьи из серии «В сербских окопах» взволновали читателей России своей откровенностью: я писал не парады, а грязь, страх, храбрость и быт окопной войны. К сожалению, опыт этот оказался у меня пожизненным: после этой войны я не сумел относиться к военным сюжетам с парадной высоты.

Между белыми и красными
Здесь мне придётся сказать о том, о чём биографы говорят неохотно. По воспоминаниям писателя Всеволода Иванова, в 1919 году я служил чиновником особых поручений в МИДе колчаковского правительства, а с сентября 1919 года — «специальным представителем для связи с союзниками». Затем судьба развернулась: я служил в РККА и работал в Наркомпросе.

Это самый тяжёлый виток моей биографии, и я не буду задним числом его разруливать. Человек, выросший из политического подполья, из двух ссылок, из эмиграции, в гражданскую войну оказался между красными и белыми, и промах этот я принял как свой. С тех пор я твердо решил: писать буду о том, что не требует присяг — об истории, о науке, о человеческом духе.

Двадцатые-тридцатые: журнал, Брем, фантастика
В 1922 году я попытался издать ежемесячный литературно-художественный и научно-популярный журнал «Жизнь». Вышло три номера. Три номера — как три вздоха, потом тишина: время было не для смелых журналов, а для выживания.

Зато в 1930–1931 годах я участвовал в издании трёхтомника «Жизнь животных по А. Э. Брему» — написал для первого тома один раздел и полностью составил второй. Брем был для меня родной душой: он тоже верил, что мир живых существ интереснее любой политики.

А ещё я писал фантастику — то, что сегодня вспоминают прежде всего. Повесть «Аппарат Джона Инглиса» — об аппарате, который убирает силу трения: представьте мир без трения, и вы поймёте, что такое фантастика научного толка. «Остров Тасмир» — затерянный мир на карте планеты. «Гора Лунного духа» — экспедиция в Африку, мрачный храм, кровожадные жрецы. Писал я и об основных физических законах, и о космических полётах — всегда с научной подкладкой, без «взмахов руки».

Романы мои тех лет — «Непобеждённый пленник» о революционном подполье, царских тюрьмах и народниках, «Сквозь дым костров» — выросли из моей юности: тюрьмы и ссылки я знал не по пересказам.

«Иван III — государь всея Руси»
А теперь — о главном деле моей жизни. В годы Великой Отечественной войны, когда я остался в Москве и служил начальником ПВО одной из зон столицы, я начал писать роман-эпопею об Иване III — государе, при котором было свергнуто монголо-татарское иго, Москва собрала вокруг себя русские земли и была провозглашена Третьим Римом.

Писал я его почти до конца дней — в пяти книгах, изданных частями в 1946–1955 годах. Не потому, что любил средневековье само по себе, а потому, что в Иване III я видел тему вечную: как государство собирается из разрозненных частей, как из борьбы и хитростей рождается то, что потом назовут русским единством. Источники я изучал глубоко, как подобает бывшему натуралисту и члену академии: не брал ни одной вольности, что не была бы подкреплена летописью.

Перенеся инсульт, я практически потерял возможность двигаться — и последнюю книгу диктовал секретарю. Писатель, который не может держать перо, но продолжает писать, — это, полагаю, и есть то, что называют настоящим писательством.

Признание
В 1955 году меня наградили орденом Трудового Красного Знамени — за два года до конца. Приятно, но честно скажу: главный приз моей жизни — не орден, а то, что «Иван III» до сих пор читают и издают, а «Аппарат Джона Инглиса» до сих пор находят в сборниках фантастики — рядом с Беляевым и старыми мастерами жанра.

Конец пути
Умер я 21 октября 1957 года в Москве. Похоронен в 114-м колумбарии Новодевичьего кладбища, на старой территории.

Что обо мне помнят
Меня называют советским драматургом, поэтом, писателем, автором научно-популярных, политических, исторических и научно-фантастических книг. Всё это так, но за этими «и» скрывается целая жизнь: я был и революционером с двумя ссылками, и натуралистом, работавшим над анабиозом, и военным корреспондентом, и должностным лицом двух противоборствующих правительств, и историческим романистом, диктовавшим последнюю книгу после инсульта.

Я бы сказал проще: я всю жизнь искал способ рассмотреть мир целиком — от клетки до истории государства, от африканского храма до московского Кремля. И в этом поиске мне повезло дважды: у меня была фантазия, которую невозможно было остановить, и рука, которая до последнего вздоха держала перо.

А тебе, читатель, оставлю пожелание из моего цеха: не бойся начинать слишком много дел сразу. Одно из них обязательно окажется тем, за которое тебя вспомнят через сто лет.