Автобиографическая статья. Языков Николай М

Языков, Николай Михайлович (1803-1846) - русский поэт

Автобиографическая статья Николая Михайловича Языкова (1803–1846), написанная от его имени
Откуда я родом
Меня зовут Николай Михайлович Языков. Родился я 4 (16) марта 1803 года в Симбирске, в дворянской семье, на берегах Волги, где ветер с реки будто сам шепчет строки. Отец мой, Михаил Петрович, был помещиком, человеком спокойным и хозяйственным, а мать, Екатерина Александровна, из рода Ермоловых, умела ценить ум и слово — оттого и не мешала мне с ранних лет тянуться к книгам. В нашем доме любили читать, и я рано понял: слово может быть сильнее любого приказа.

Детство моё прошло между усадьбой и книгами: я жадно глотал всё — от былин до французских романов, но сердце тянулось к русской речи, к её силе и простору. Уже в двенадцать лет я пробовал складывать стихи — неуклюжие, горячие, как первые искры.

Первые шаги и Горный корпус
В 1814 году меня отдали в Петербургский горный кадетский корпус — родители хотели видеть меня на «солидной» службе, среди точных наук и строгих уставов. Но я был рождён не для циркулей и чертежей. Математика казалась мне сухой, а казарменная дисциплина — чужой. Я продолжал писать, пряча тетради от надзирателей, и всё чаще думал: моё призвание — не руда и не карты, а стихи.

По совету поэта Александра Фёдоровича Воейкова я оставил корпус и отправился в Дерпт (ныне Тарту), где поступил в университет. Дерпт стал для меня настоящей школой жизни — и свободы.

Дерпт: студенческая вольница и первые стихи
Дерптский университет в начале 1820-х жил своей особой жизнью: здесь царили вольные нравы, споры о будущем России, студенческие песни и пиры, которые превращались в поэтические состязания. Я быстро стал своим в этой среде — и не только из-за весёлого нрава, но и из-за стихов, которые звучали как тосты, как клятвы, как звон бокалов.

Я называл себя «поэтом радости и хмеля» — и это была не поза. В моих строках того времени — шумные пиры, дружба, восторг от самой жизни: «Мы любим шумные пиры, / Вино и радости мы любим». Но за этим весельем всегда жила и другая нота — любовь к Родине, к её истории, к её языку.

Мои первые публикации появились в журнале «Соревнователь просвещения и благотворения». Их заметили Жуковский и Дельвиг — а это значило многое. Дельвиг даже посвятил мне сонет, предрекая путь к Парнасу.

Пушкин и Тригорское
Летом 1826 года я гостил в Тригорском у Прасковьи Александровны Осиповой и встретился с Александром Сергеевичем Пушкиным, который тогда жил в ссылке в Михайловском. Эта встреча стала для меня событием, которое я вспоминал всю жизнь. Пушкин читал мне новые строфы, мы спорили о стихах, смеялись, и он говорил о моих строках с такой теплотой, что я чувствовал: меня признали.

Пушкин однажды заметил, что Кастальский ключ, из которого я пью, течёт не водой, а шампанским. Это была шутка, но в ней была и правда: мои стихи действительно были искристыми, полными энергии и молодого задора.

Песни, ставшие народными
Некоторые мои строки быстро ушли в народ. Так случилось с «Пловцом» («Нелюдимо наше море…») — его пели как студенческую песню, как гимн стойкости. И с «Из страны, страны далёкой…» — эти слова знали наизусть, их подхватывали в разных уголках России. Для меня это было высшей наградой: когда твои строки становятся голосом других людей.

В Дерпте я организовал кружок русских студентов, где мы говорили о судьбе славян, о национальной гордости, о том, какой должна быть русская поэзия. Эти разговоры питали мои исторические баллады — о Евпатии Коловрате, о новгородской вольнице, о борьбе с ордынским игом.

Перемены и Москва
К концу 1820-х здоровье моё стало сдавать: сказались и бессонные ночи, и дерптские холода, и та самая «вольница», которая давала вдохновение, но отнимала силы. В 1829 году я покинул Дерпт и переехал в Москву, где вошёл в круг славянофилов — Аксаковых, Киреевских, Хомякова. Здесь мой голос стал тише, но глубже: в стихах появились религиозные и философские мотивы, размышления о миссии поэта.

Одним из главных моих произведений зрелого периода стало стихотворение «Землетрясение» (1844) — о пророке и силе слова. Жуковский считал его одним из лучших в русской поэзии.

Деревня Языково и «поэтическая лень»
В 1833 году я вышел в отставку и поселился в своём родовом имении Языково под Симбирском. Я называл это время «наслаждением поэтической ленью» — но на деле продолжал писать, собирать фольклор вместе с братьями, размышлять о русском слове и народной культуре.

Здесь, среди полей и лесов, я чувствовал связь с землёй, с корнями. Именно в Языкове я особенно остро ощущал, что поэзия — это не только полёт фантазии, но и долг перед родной речью, перед историей.

Последние годы
Болезнь всё сильнее сковывала меня, но я не переставал писать. Даже в самые тяжёлые дни я старался не терять достоинства и веры в силу слова. В конце 1843 года я вернулся в Москву уже совсем больным, но продолжал встречаться с друзьями, устраивать у себя литературные вечера.

Гоголь, который был моим близким другом, говорил обо мне: «Имя Языков пришлось ему недаром. Владеет он языком, как араб диким конём своим, да ещё как бы хвастается своею властью». Для меня эти слова значили больше любых наград.

Я ушёл из жизни 26 декабря 1846 года (7 января 1847 по новому стилю) в Москве. Сначала меня похоронили в Даниловом монастыре, а в 1930-х годах прах перенесли на Новодевичье кладбище — туда, где покоятся многие из тех, кто любил Россию словом.

Что обо мне помнят
Меня вспоминают как поэта «пушкинской плеяды», как «поэта радости» и как певца русской истории. Мои студенческие песни до сих пор звучат в памяти поколений, а строки о море и буре — как напоминание о том, что настоящая поэзия умеет быть и весёлой, и мужественной одновременно.

Если бы я мог дать совет молодому поэту, я бы сказал: не бойся быть громким, если чувствуешь, что слово требует голоса. Но никогда не забывай, ради чего ты говоришь — ради правды, ради красоты, ради Родины.