Избранница. Наваждение 20
Узрев же ещё один настойчивый вызов своей помощницы, она резко нажала на кнопку ответа:
— Оля, а у вас-то что не так???
Оля на другом конце тоже здорово поперхнулась, но…
Да, девушка быстро взяла себя в руки, чем и была ценна для неё, но вот сами её слова пока туго доходили до неё — мужчина рядом грузно поднимался с колена.
— Оля, в смысле фрезии, — наконец, аж нахмурилась она и, медленно гребя к пресловутой суровой реальности и сама, заводилась от неё всё больше. — Какие, к чёрту, фрезии, какой компот с ревенем. Я же русским языком ещё неделю назад вам сказала: никаких фрезий, никакого компота. И, надеюсь, вы всё же сумели рассадить их всех так, чтобы было не как в прошлый раз?
Ох… Кажется, она только-только заметила, на каких повышенных тонах заговорила со своими подчинёнными, да?..
Да, она заговорила. Но пока ей было всё равно. Она тоже соскользнула с сидения на асфальт и встала на ноги.
— Я знаю, что я уже катастрофически туда не успеваю, но вы же, надеюсь, уже успели позвонить им, извинились и сказали, что я не смогу принять участия в их мероприятии лично?..
Ох…
Но всё так и было: она не заметила даже того, что уже стояла на тротуаре и, готовая грохнуть эту трубку о брусчатку, снова чувствовала давно знакомое ей бешенство!..
Только сейчас оно, во сто крат усиленное желанием где-нибудь тихо схорониться, чтобы её никто не видел, было куда острее, чем всегда.
О да, ей очень нужно было куда-нибудь исчезнуть! Хотя бы до тех пор, пока она не восстановит чувство собственного достоинства!
Она невольно бросила взгляд на часы — до отлёта оставалось пять часов.
— Оля, что ещё за, черт возьми, столик?.. Ах, тот самый, который вчера понравился Маше во время партии в покер. Только мне-то что с ним делать?.. Ах, выкупить… Не, даже если они и готовы отдать его даром, таких подарков нам от них точно не надо... Ну, тогда пусть Маша сама и решает этот вопрос...
Ну а потом всё и вовсе пошло наперекосяк. Однако…
Верстать свой новый график за столиком в банке — наверное, это и был закономерный результат всей этой свистопляски.
И вдруг её взгляд как вкопанный остановился на этом большом мужике.
— Марс Леонидович...
Острый взгляд мужика заставил её вздрогнуть.
— Я слушаю.
— В общем, меня очень заинтересовало то, что вы мне показали. И раз уж у нас всё через одно место сегодня, может, туда мы и метнёмся? Раз уж всё равно куда-то едем.
— Так сразу?
— Ну… вы же вроде расширяете… какой-то там свой формат. Только, сдаётся мне, особых идей у вас и у самого пока нет, а там... Да, мы могли бы вместе подумать. Или даже…помечтать.
— А. Устроить, типа, мозговой штурм.
— Да. Как вам эта идея?
А он смотрел на неё, смотрел...
— Мне это интересно.
— Мне тоже.
— Но вопрос в тех людях, которые уже, — почесал он свой лысый затылок, — вроде как пару часов подвешены в воздухе.
— Ну да, — сморщила она нетерпеливо нос. — Но перенаправить их и дать им новую задачу — это совсем не проблема. Стало быть, едем?
— Едем. Но так? С бухты-барахты?
— Ну... Или, — нахмурилась она вдруг от неожиданной догадки, — вы не собственник того, что меня заинтриговало? И требуются какие-то дополнительные согласования?
— Собственник.
— Вот. И мы с вами уже встретились. Так зачем нам уже сейчас, на этапе мечты, нужна эта куча контрагентов, которые так или иначе всё равно возникнут, стоит им лишь свистнуть?
И тогда этот тоже очень напряжённый человек вдруг очень тепло рассмеялся...
— Просто я подумал, что...
Она же покачала головой.
— Марс Леонидович, вы не переживайте. Я… — улыбнулась она невольно. — В общем-то не дура. И всё это — это не развлечение. Это… скажем так, ещё один эксперимент. Только уже с измеримым результатом. Если он сработает — у нас с вами останется аудитория, партнёры и материал, который можно продать отдельно от самой площадки «Терры». Если нет — тоже не беда. По этому кейсу мне всё равно нечем будет оправдываться через три месяца. Потому что… задача передо мной, короче, совсем сейчас другая стоит.
— И какая же.
— Мне нужно… имя, короче, новое себе найти. И больше никогда в жизни не влезать в это юридически семейное дерьмо. С вами, — выразительно посмотрела она на Марса Леонидовича. — С мужчинами. Уж извините меня на откровенность.
Марс Леонидович не ответил сразу. Он вообще, кажется, не отвечал сразу никогда: сначала пропускал реплику через внутренний фильтр, как масло через сито, и только потом выдавал результат.
— «С мужчинами», — повторил он. — Прямо вот так, в общем зачёте?
— Говорю же, простите. Вырвалось.
— Не извиняйтесь. Это самое честное, что я сегодня услышал. А я, между прочим, за этот день… чего только не услышал, у общем, — и Марс Леонидович издал звук, средний между кашлем и смешком, и тут же сделал вид, что это был кашель.
Она поморщилась тоже.
— Значит, так, — Марс Леонидович достал из кармана чётки, повертел, отсчитал ногтем пару костяшек — и убрал обратно. Жест человека, который принял решение, но хочет, чтобы оно созрело красиво. — Мне нравится, что вы не просите разрешения и не торгуетесь. Вы сразу считаете. Это редкость. Обычно ко мне приходят с презентацией на сорок слайдов и взглядом побитой собаки.
— У меня нет слайдов. Я сегодня не готова.
— Вот это и подкупает. Но скажу сразу, как есть: я реально собственник. Я действительно продюсер. И я всю свою жизнь ищу, как делать бабки из воздуха. Но я, Аликс, не волшебник. И если мы туда поедем, а там окажется пыль, камни и три выломанных стула, это будет на вашей совести.
— Пыль, — кивнула она, — это хороший старт. Пыль не требует согласований.
Он снова рассмеялся, на этот раз тише, и в этом смехе было что-то почти отцовское. Не снисходительное, нет. Скорее: «Ах ты ж, чертёнок, а ведь права».
— Я понял. Только у вас, Аликс, и в самом деле — какой-то очень тяжёлый день сегодня. Может, хотя бы сегодня мы на этом и закончим? А в понедельник встретимся и…
— Я улетаю через пять часов. На неделю, — очень тихо, ледяным же от жуткого напряжения тоном сказала она сама. — Поэтому я и хотела бы... заняться этим. Но у вас, гляжу, тоже всё не ахти, ибо, вон, нога. И если вы против, то, конечно, об этом не может быть и речи.
— Ха… Блин, Аликс. Ну вы же сами понимаете — дело совсем не в моей ноге. Дело в этом чертеняке, который остался в машине. Сами же видите, что творит.
— Ну... Если честно, мне он тоже, в общем-то, нравится.
А тот аж махнул рукой.
— Ой… Да это-то я и сам вижу, но.., — и он опять как-то виновато пожал своими могучими плечами, но она так и не сводила с него ледяного взгляда.
— Марс Леонидович, нам нужно сделать хоть что-то сегодня.
Он тоже так странно смотрел на неё, что с каждой секундой ей становилось всё хуже.
— Ну, вы же сами понимаете, что здесь уже… кое-что личное. Да?
А она смотрела на него, смотрела…
Очень странно, не правда ли? Они были почти не знакомы, а вели себя так, как будто были старыми друзьями или, на худой конец, партнёрами, которые знали друг о друге всё…
Надо же, а ведь и их с Марсом Леонидовичем тоже как будто что-то связало.
Но она лишь пялилась на него неотрывно.
— Это никогда не мешало мне делать своё дело. Не помешает и сейчас.
А он — и она это видела — явно с силой стискивал набалдашник своей трости. Потом он и вовсе потёр виски, качая головой в недовольстве.
— Да что ж такое-то с вами обоими? Нет чтобы просто подождать пару-тройку дней, чтобы всё утряслось и успокоилось. Нет чтобы…
Она пожала плечами.
— Чем быстрее начнём — тем быстрее закончим.
Тяжёлое молчание вновь повисло в воздухе, и она отчётливо слышала теперь, как бабушка в ближайшем окошке выясняла что-то про субсидии, а дамочка в дорогом колье на повышенных тонах требовала ещё одного оператора…
Надо же — а вот тебе, матушка, и реальная жизнь, как фоновый шум личного апокалипсиса…
Но, наверное, именно так всегда и бывает: пока ты решаешь — жить или сгореть, мир продолжает жевать жвачку.
Вот и сам Марс Леонидович наконец-то тяжело вздохнул, не сводя с неё своего пронзительно напряжённого взгляда.
— Аликс, — тихо проговорил он, а она почувствовала, как все внутри неё будто бы перевернулось. — Короче, так. Вы уж извините, что я и в это дело лезу, но это правда, потому что этот ваш страх сексуальный перед ним — это же... просто песня какая-то.
А она опять посмотрела на него долгим-долгим взглядом.
— Я знаю. Но я ничего не могу с собой поделать. В нём и правда есть что-то такое... варварское, дикое и... привлекательное очень.
— Вот именно, Аликс. Моча у него в башке сейчас. Вот что. Боюсь, как бы он не натворил чего.
— Ну... Не я первая, не я последняя. А если вы, Марс Леонидович, и правда так сильно за него переживаете, то... Да, тогда я предлагаю нам взять такси, а его самого отправить куда-нибудь подальше.
— Ох, Аликс, если бы это было так просто.
— Вот видите. А так как и моё сердце свободно теперь, как сопля в полёте.., — и она развела руками, так и не закончив. Тот тоже мрачно хмыкнул.
— А. Да вы и сами — та ещё штучка, оказывается.
— И на что вы намекаете, Марс Леонидович? — улыбнулась она горько. — На мою жизнь? Так от неё и правда остались рожки да ножки. А вот ваш извозчик… Ну серьёзно. Он мне нравится. И я знаю, что он и сам не оставит меня в покое так просто. Поэтому мне теперь очень нужно поставить его на место так, как он в том нуждается. А так как он мне и правда нравится, то не переживайте — ничего плохого я с ним точно не сделаю.
И вдруг напряжённые плечи этого здоровяка расслабились и вновь затряслись от глухого смеха.
— Да уж. Трэшер, бедолага, похоже, и правда влип.
А она вновь нахмурилась.
— Трэшер... Марс Леонидович, понятно, что это погоняло, но что оно значит?
— Да просто погоняло пацанское.
— Пацанское???
— Ага, ещё с тех времён осталось. С музоном связанное.
— А. Музон... И вы с ним, значит, друзья.
— Мы с ним братья, Аликс.
И тут она аж встрепенулась во внезапном восторге!
— Родные???
— Ну, — мотнул тот своей лысой головой. — Нет, конечно. Названные.
И этот внезапный восторг так же внезапно улёгся.
— А. Ясно.
Что ж, вот она и навела справки, но...
Сколько же глупостей она сегодня совершила…
И, кажется, продолжит совершать.
— Однако парочка вы с ним, конечно, колоритная, — словно в подтверждение своих скорбных догадок усмехнулась она, а тот и сам наклонился к ней ближе и тихо сказал:
— Вы с ним, вообще-то, тоже.
Чёрт.
Неужели она опять позволила внезапному страху вновь предательски сжать своё сердце?..
Похоже, да, потому что голос этого большого мужика тоже стал тёплым и хрипловатым от неожиданного смеха.
— Или вы действительно думаете, что такой мужик, как мой братуха, упустит свой шанс, когда перед ним — настолько живая, пылающая и безумно привлекательная женщина? — и он широко развалился в тесном банковском кресле, так же широко ухмыляясь. — Так что… Готовьтесь, Аликс. Тяжко вам придётся. Ну а я… И правда попкорн пока приготовлю, что ли.
И она почти отпрянула от него, почти поморщилась.
— Что вы… мелете, господин Архипов?..
А тот лишь качал головой и… улыбался!
— Ну серьёзно. Сами как-нибудь гляньте на себя в зеркало повнимательнее — и всё увидите сами.
А вот эти слова данного джентльмена, кажется, стали самыми опасными. Потому что «посмотреть на себя в зеркало, чтобы увидеть» она тоже боялась, потому что и в самом деле… боялась.
Да, она очень боялась увидеть там не только следы усталости и болезни, но и ту самую «пылающую» женщину, которая отчаянно хочет быть любимой, несмотря ни на что! Очень боялась!..
А потом она снова перевела взгляд на него, словно ища в его лице подтверждение его слов. Даже ощутила, как и в собственном голосе вдруг появилась не только мольба, но и вызов.
— А что вы видите сами?
Он вновь посмотрел на неё. Внимательно, но…
Нет, чисто мужской наглости в этом взгляде она не увидела. Даже той сальной оценки, к которой она привыкла в переговорках и коридорах судов. Скорее так смотрит человек, который долго разглядывает чужой чертёж и вдруг понимает, что автор не дурак.
— Правду хотите? Или вежливую версию?
— Правду.
— Тогда слушайте. Я вижу женщину, которая уже давно ведёт войну на сто двадцать три фронта и ни разу не позволила себе сказать: «Ребят, мне хреново». — Он пожал плечами, и кресло под ним жалобно скрипнуло. — Усталость, в общем. Не буду врать. Но знаете, что странно? Всё это вас не портит. Это как царапины на хорошем металле. Сразу видно, что вещь не стояла в витрине, а работала.
Она моргнула. Раз. Другой. Горло как-то неприятно сжалось, и стало ясно — всё ещё хуже, чем она думала.
— А ещё я вижу… — склонил он голову набок, словно смотрел на редкий экспонат в музее. — Лик, в общем. Как у духа лесного. И… Глаза. Зелёные, как камни драгоценные. Кожу — словно шёлк молочно-бледный. И волосы — как пламя… Красоту, короче, я вижу. Вот что.
И она почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
Это было не восхищение. Это было…
— А. Это вы сейчас клиническим наблюдением поделились? Или… комплимент мне сделали?
— Нет. Сегодня у нас комплименты делает один лишь господин Авалерсов. И в эту его химию я никогда не лез и лезть не собираюсь.
Одна её бровь поднялась вверх.
— А.
— Я, Аликс, просто и сам художник. И… Я так вижу, короче.
И её лицо, наверное, стало совсем белым.
— Понятно.
А Марс Леонидович и вовсе наклонился к ней, а она, как заворожённая смотрела, как его лысина блеснула под равнодушным офисным светом. Голос его тоже стал тише.
— Да ладно вам делать такие напуганные глаза, — он и правда говорил теперь почти шёпотом. — Я просто предупреждаю: если это вижу даже я, то… В общем, этими же глазоньками я видал и то, какой он становится машиной, когда ему что-то надо.
— И теперь ему нужна я.
И Марс Леонидович приподнял бровь. Его губы тоже растянулись в ленивой ухмылке.
— Вот именно.
— Тогда, — буркнула она, чувствуя, как же горели сейчас и её собственные щёки, — может, нам и правда стоит взять такси?
— Ну, — пожал тот плечами. — Может, и стоит.
И тут к ним — наконец-то! — вернулась девушка-консультант с кипой распечатанных документов, и теперь она, молча подмахивая своей сложной, крючковатой (чтобы не могли подделать) подписью все эти страницы со всеми этими цифрами, записями, графиками, подписями и датами, и ей даже показалось вдруг, что и сам Марс Леонидович, не отрываясь, смотрел на неё. На её лицо. На её волосы. На её тонкие пальцы. На то, как она перелистывала страницы. На её плечи, аккуратно обтянутые строгой блузкой…
Она даже подняла взгляд — но нет, этот лысый увлечённо рассматривал какую-то девицу в мини, стоявшую у банкомата.
И она почти фыркнула!..
Что ж, кажется, она теперь любой мужской взгляд считывала слишком пристально! И, кажется, ей даже становилось как-то… досадно, когда она считывала его неверно, не так ли?
Однако, вновь бросив взгляды на свои ноги, обутые в аккуратные, угольно чёрные, замшевые босоножки Мэри Джейн, она всё же… соглашалась: её ноги — ставшие вдруг отчего-то очень длинными, очень стройными и очень тонкими! — и правда так красиво контрастировали с бледным оттенком её кожи!..
И она уже в очередной раз скривилась — что, сучка? И сама понимаешь, что всё-таки красотка, да?..
Что ж.
Но всё так и было: она и правда чувствовала, что тихо сходит с ума. От усталости. От недостатка сна. От дикого давления. От того, что и этот Марс Леонидович тоже смотрел на неё теперь так пристально…
Да, в её голове всё и в самом деле перемешалось, и она уже не могла отделить реальность от…
Ну, чёрт возьми, ты же всегда была приличной женщиной!..
А тут…
Всё вдруг перевернулось с ног на голову. Абсолютно всё!..
… А потом ей и правда пришлось возвращаться к тому, к другому. Только на сей раз она села на заднее сидение — поближе к здоровяку Марсу Леонидовичу, с которым она и впрямь чувствовала себя намного комфортнее.
Именно так, за разговором с ним, она и пыталась изо всех сил избавиться и от мыслей о Робчике, и от присутствия этого, другого, что вёз их сейчас, однако — тщетно, ибо, в отличие от самого главного мужчины в её жизни, этот Трэшер, похоже, и не думал пропадать. И пусть он и шёл позади всех, но она знала теперь: он был рядом. Рядом настолько, что ей даже казалось, что она уже слышала его тяжёлое дыхание у себя в затылке!..
Но думать долго об этом она не могла: теперь они с Марсом Леонидовичем, Шуриком, Мигелем, ассистенткой-Милочкой и парой рабочих ходили по этому полугорку с полуразрушенным летним театром и что-то там пытались решить.
И, конечно же, ловила себя на том, что думала. И много.
Сам этот большой мужик тоже явно ласкал взглядом её фигуру, и она, столь же явно взбодрившаяся от этого неожиданного, но весьма ощутимого мужского внимания, уже в сотый, кажется, раз пожалела, что вырядилась сегодня в этот дурацкий офисный стиль!
По крайней мере, ей, вне сцены, чаще всего, пытавшейся слиться с серой реальностью, и правда совсем не хотелось при мужчинах выпрямлять, как сейчас, спину, выпячивать больше чем нужно грудь, чаще чем нужно поправлять выбившиеся из «колоска» локоны, ибо для своих мужиков она была "своим в доску парнем", но этот же "залётный" мужик и его колючий взгляд...
Что ж.
И всё-таки было в нём что-то такое, что всегда взволновывало её до кончиков пальцев!..
Настолько, что и думать о других «своих» мужчинах точно больше не хотелось.
И, в общем-то, не получалось, потому что он, этот её новый мужчина, стоял сейчас прямо перед ней — такой высокий, большой, сильный, почти что гора!..
Он сложил руки на своей могучей груди и, разглядывая окрестности, исторгал какую-то необычную энергию. Она била из него ключом...
Что ж.
В нём и в самом деле было нечто, что делало его особенным и заметным.
Харизма?..
Несомненно.
И… Взгляд?
Определённо!..
А потом она просто повернулась к нему и узрела — смотрит. На неё. Тоже.
— Ну, — тихо сказала она, глядя на него уже в упор. — Вы ведь опять чего-то от меня хотите, да? Так говорите. Я не кусаюсь.
— Нет, — пожал он плечами, — от тебя я ничего не хочу. Точнее, хочу, конечно... Но — ладно, — усмехнулся он, — опустим это. Просто я вижу, в общем, что все тут реально заняты делом. Ну а ты — так и вовсе бигбосс. И что один только я болтаюсь тут просто так... Хотя один вопрос всё же есть. Тебя нужно отвезти куда-нибудь ещё?
— Нет. У меня уже есть водитель. Спасибо.
— Ладно. Понял.
Так-то лучше.
Теперь он и сам был как-то замкнут и, кажется, даже разочарован, растеряв весь свой лихой задор. Он, порядком озадаченный, даже как-то потемнел, а она уже просто мечтала провалиться сквозь землю!..
Но вскоре, занятая осмотром и беседой с Мигелем, своим креативным директором, она позабыла даже о нём — так им с Мигелем всё здесь понравилось. И они, воодушевлённые, даже не заметили, что незаметно для всех перешли на испанский…
— No una reconstrucci;n, — задрав повыше свои очки-авиаторы в стиле ретро, Мигель остановился у того места, где из травы торчал полукруг старых, потрескавшихся ступеней. Он широко развёл руками, едва не зацепив ими Милочку с её макбуком. — No queremos fingir que aqu; no pas; nada. (Не реконструкция. Не надо делать вид, будто здесь ничего не случилось.)
Она замерла рядом с ним, щурясь на выбитую временем сцену.
Летний театр выглядел так, словно его сначала торжественно открыли, потом забыли, потом попытались добить эпохой девяностых, а потом на всякий случай ещё раз — погодой. Каменные ряды заросли травой, над сценой висели обломки металлических ферм, а за ней поднимались старые сосны — высокие, тёмные, абсолютно равнодушные к чужим разводам, банкротствам и ребрендингам.
И всё же…
В этом месте было дыхание.
Не стерильное, не удобное. Настоящее.
— Exacto, — тихо сказала она. Через заминку продолжила: — Ничего не закрывать декорациями. Не прятать трещины. Наоборот… подсветить.
Мигель резко обернулся к ней, и глаза у него загорелись так, будто ему только что разрешили поджечь бюджет.
— Да! Да-да-да! Трещины — это не дефект. Это рисунок. Мы строим свет не поверх руин, а из руин. Понимаешь? Будто сама площадка… вылезает из земли.
— И сцена не должна быть «сценой», — подхватила она, уже чувствуя, как в голове щёлкают один за другим нужные тумблеры. Она медленно прошла вдоль старого края сцены, глядя под ноги, потом ещё раз оглядела всё это.
— Да, — сказала она наконец. — Никаких декораций, которые изображают «красивые руины». Руины уже есть. Настоящие. Зачем на них ещё лепить картон?
— Светом их разрезать, — тут же подхватил Мигель. — Не заливать. Именно резать. Узкие лучи из травы, из-за рядов, сверху — только в кульминации. Будто место само подаёт сигнал.
— И звук сначала почти пустой, — сказала она, всё быстрее собирая картину. — Не музыка сразу. Низкая частота. Едва слышная. Такая, чтобы люди не понимали — это уже началось или у них просто сердце стучит не в такт.
— Ох, — Мигель приложил ладонь к груди. — Вот за это я тебя, босс, и терплю.
— Только терпишь?
— После прошлого тендера — исключительно терплю.
Она фыркнула, но уже смотрела на сцену иначе.
Площадка перестала быть заброшенным летним театром. В её голове она оживала: вход без привычного турникетного коридора, зрители идут по старым аллеям, слышат бас ещё до того, как видят источник. Свет не «украшает» их путь — он ловит их по одному, как будто сам театр проверяет, кого впускать.
А потом она выходит.
Не на возвышение с логотипами спонсоров.
В центр старой сцены, за пульт, собранный из металла и стекла. Один человек. Один сет. Никакой группы за спиной, никакой живой скрипки, которая должна подсказать зрителю: «вот здесь вам, пожалуйста, нужно почувствовать глубину».
Только она, её руки, звук и развалины вокруг.
— Подождите, — Шурик, до этого честно кивал в паузах, наконец поднял ладонь, и она поняла только сейчас — всё это, кажется, опять было сказано по-испански…
— Это, конечно, очень прекрасно, что вы опять щебечете на своём страстно корпоративном, — подтвердил её догадку Шурик. — Но давайте поговорим уже на том, на котором мы все тут платим налоги, а? Что именно вы придумали?
Мигель с демонстративной жалостью посмотрел на него.
— Мы придумали, Шурик, — сказал он на чистом русском, — что твоя жизнь становится сложнее.
— Это я уже понял по лицу Милочки. Она так смотрит, когда в смете появляется слово «лазеры».
Милочка, сидевшая в стороне с макбуком, не подняла глаз.
— Даже не лазеры, — сухо уточнила она. — Архитектурный свет. Лазеры дешевле.
Шурик медленно закрыл глаза.
— Конечно. Разумеется. Простите, что я вообще надеялся на лазеры.
Марс Леонидович коротко хмыкнул. Он стоял рядом, большой, тяжёлый, в своей привычной спокойной позе — будто не на заброшенной площадке находился, а оценивал, выдержит ли мост грузовик. Смотрел он, впрочем, теперь не на металл и бетон — площадку он уже явно успел осмотреть и сам. Теперь он смотрел на неё — на Аликс.
Господин Авалерсов тоже был рядом — чуть поодаль, у старой боковой стены. Молчал. И поделом.
— Итак, — она повернулась к своему менеджеру, тоже стоявшим с тем самым выражением обречённости на лице, которое обычно у него возникало, когда вокруг него начинали рождаться идеи, требующие денег, электричества, разрешений и, скорей всего, его последующей реанимации. — Это не должно быть шоу в обычном смысле. И не фестиваль точно. Мы не будем ставить здесь сцену, продавать людям пиво в пластиковых стаканах и делать вид, будто мы открыли ещё одну летнюю площадку.
— Легче не стало, — признался Шурик.
— Это будет ночной сет. Один большой. Часов на шесть. Собранный как история. Люди заходят в пространство. Постепенно, без объявлений. Сначала они слышат звук. Потом — видят свет. Потом находят меня.
— «Находят»? — переспросил он. — Аликс, ты диджей. Тебя вообще-то обычно ставят так, чтобы публика тебя видела. Это, как бы… базовая комплектация профессии.
— Потому что диджеев и правда чаще всего используют как мебель с хорошим плейлистом, — спокойно сказала она. — Я мебелью быть не хочу.
Мигель довольно щёлкнул пальцами.
— Вот! Вот, пожалуйста! Запиши это, Мила: «Я не мебель».
— Уже, — отозвалась та.
— А лучше сделай ещё одну большую рамочку, — добавила она. — Я и её подарю Шурику.
Шурик оскалился.
— Хорошо. А потом их обе же и повесишь над моей могилой. Там, где будет написано: «Он всего лишь хотел обычное шоу».
Она послала ему молчаливо убийственный взгляд и вздрогнула — это усмехнулся Марс Леонидович, который, конечно же, тоже ни черта не смыслил в их личных корпоративных приколах. И это тоже было хорошо.
— Правильно хочет, кстати. Обычное шоу — это когда есть вход, выход, охрана, туалет и понятная вероятность, что никто не провалится в старую канализацию.
Он глянул себе под ноги, где из травы торчала подозрительная бетонная плита.
— А тут сначала инженера надо. Потом электриков. Потом тех, кто знает, выдержит ли эта наша красота толпу в тысячу человек. И только потом уже — чтобы она там басом людям внутренности переставляла.
— В пятьсот, — автоматически поправила лысого она.
Шурик вытаращился на неё.
— В пятьсот?
— Максимум. Не надо толпу. Не надо давки. Это должно быть… близко.
— В пятьсот человек близко? — Марс покосился на неё. — У вас… очень своеобразные представления о личном пространстве.
— Для мероприятия — это очень близко, — сказала она. — Не придирайтесь опять к словам.
— Я не придираюсь. Я чисто за технику безопасности.
— И за красивые женские ноги, — вполголоса заметил Мигель.
Марс не смутился.
— Одно другому не мешает.
Она же, почувствовав, как щёки предательски потеплели, немедленно повернулась к Шурику.
— А теперь самое главное: мы не делаем это от имени «Терры».
Вот тут он и перестал улыбаться совсем. Даже Милочка оторвалась от клавиш и смотрела удивлённо в пространство.
— В смысле?
— В прямом. «Терра» закончилась. Ещё вчера.
Вот так — без паузы для барабанной дроби. Без трагического вздоха. Без привычного: «Ну, может, ещё попробуем договориться с ван дер Хольтом». Просто ветер прошёл по пустым ступеням, потревожил сухую траву между рядами. Где-то над деревьями неожиданно подала голос чайка — вовремя, совсем как бухгалтер на слове «ребрендинг».
— Аликс…
— Неа, Шурик, — мотнула она головой. — Не надо сейчас про активы, контракты и узнаваемость. Я всё знаю. Я знаю, сколько там архивов. Сколько прав на старые сеты. Сколько людей до сих пор считают, что «Терра» — это я, он и наша с ним общая красивая легенда.
— Потому что для рынка это так и выглядит.
— Для рынка — может быть. А для меня нет.
Шурик сжал блокнот.
— Так у нас всё на имени и завязано. И ван дер Хольт…
— Ван дер Хольт останется ван дер Хольтом, — отрезала она спокойно. — Это его базовая настройка, — продолжила она. Не зло. Даже не холодно.
Просто так говорят о закрытой двери, за которой больше нет ничего нужного.
— А я — нет.
Шурик медленно опустил руку.
Она видела, как он считает. Не только деньги — риски, реакции партнёров, комментарии в медиа, вопросы подписчиков. Сколько раз ей придётся объяснять, что она не «ушла из проекта мужа», а вышла из собственной прошлой жизни. Сколько раз кто-нибудь обязательно напишет: «Ну вот и посмотрим, как она вывезет без него».
Ну, посмотрят.
— Значит, ты уже сейчас знаешь, что…
— Я к нему не вернусь, — сказала она ещё тише. — Ни как жена. Ни как партнёр. Ни как половина бренда, который мы когда-то придумали вдвоём. Если он хочет оставить себе «Терру» — пожалуйста. Пусть оставляет. Я не буду воевать за остатки вывески. Потому что меня там уже нет.
Шурик посмотрел на неё долго. Потом медленно кивнул.
— Ну… Ладно, и судя по тому, что… — скосил он взгляд и на двух больших мужчин, — эта информация прозвучала вслух, я узнал об этом… не первый.
Марс Леонидович, до того стоявший чуть поодаль, хмыкнул.
— Ну да, молодой человек, — протянул он, — девушка права: раз уж бывший муж стал совсем-совсем бывший, то тащить старую вывеску на новом грузовике — это… душно, честно говоря. Особенно если под ней и мотор уже давно клинит.
Макс, стоявший у края сцены, едва заметно повернул голову в его сторону.
Взгляд у него был короткий. Тяжёлый.
Марс тут же поднял ладони.
— А ты-то чё сразу волком посмотрел? Нормальная метафора. Я вообще-то с механиком рядом стою — у меня профессиональная деформация.
Авалерсов опять ничего не сказал. Просто перевёл взгляд на неё — и этого оказалось достаточно, чтобы она вдруг почувствовала: он всё понял. Не про бренд. Не про сметы. Не про то, сколько стоит укрепить старые конструкции и провести сюда свет.
Про то, что она сейчас делала.
Не «меняла название».
Она отрезала от себя кусок прошлого, к которому слишком долго была пришита чужими руками. И…
Да, ему это нравилось.
— Хорошо, — Шурик тоже тяжко выдохнул и, как человек, которому только что сообщили о падении метеорита, всё-таки достал ручку и открыл блокнот. — Допустим. Не «Терра». Тогда что?
Мигель тут же подался вперёд.
— Новое имя должно быть коротким. Жёстким. Чтобы его можно было написать на афише одним словом. И чтобы оно звучало как удар.
— Только без вот этого вашего «Феникса», — предупредила она. — Если я увижу хотя бы один эскиз с огненной птицей, я тебя уволю.
— Я бы никогда…
Она посмотрела на него.
— Два года назад ты предлагал использовать живых голубей.
— Это была метафора свободы!
— И я повелась. Но это были просто голуби. И они просто срали на аппаратуру.
— Искусство требует жертв.
— В тот раз жертвой был звукооператор.
Милочка опять тихо фыркнула и опять внесла что-то в заметки. Возможно: «Голубей не использовать». Возможно: «Проверить, можно ли уволить креативного директора за птиц». Сама же она знала самое главное: эта девушка была незаменима.
Марс потёр подбородок.
— А чего вы от имени хотите-то? Чтобы красиво? Или чтобы по делу?
— И то и другое, — ответила она.
— Тогда без соплей. — Он кивнул на бетонные ступени, на ржавые балки, на выпирающую из земли арматуру. — Тут место само уже всё сказало. Земля. Руины. Что было — кончилось. Но площадка, зараза, всё равно стоит. Значит, не про смерть надо. Про то, что из неё вылезает.
Мигель прищурился.
— Despu;s de la Тerra…
— После… Терры? — переспросил Шурик, обречённо пытаясь поспевать.
— Нет, — она покачала головой. — Не после.
Она сделала несколько шагов к сцене. Под подошвами её босоножек хрустнул мелкий камень. Ветер тронул волосы, выбившиеся из колоска, и она машинально хотела их поправить — но передумала.
— «Терра» — это земля, да? — сказала она. — Земля под ногами. Основание. Дом. Всё то, что должно было держать.
— Ну, предположим, — кивнул Марс.
— А у меня больше нет этого основания. В прежнем виде — нет. И я не хочу делать вид, будто оно есть. Но можно построить что-то другое. Не на земле. Не на фамилии. Не на браке. Не на чужом разрешении.
Шурик смотрел на неё уже совершенно молча.
— «Аликс», — сказала Милочка, до этого молчавшая так долго и сосредоточенно, что все успели забыть: она была здесь не только для того, чтобы фиксировать чужое безумие в смете и напоминать, сколько это безумие стоит.
Все повернулись к ней.
Девушка тут же слегка смутилась, даже печатать перестала.
— Простите. Я просто… вы же только что сказали: не на фамилии. Не на старом бренде. Тогда, может быть, просто «Аликс»? Без приставок. Без «Терры». Чтобы это было ваше имя. И всё.
Несколько секунд никто не говорил.
Потом Мигель медленно расплылся в улыбке.
— Да.
Шурик нахмурился.
— Просто имя? Это рискованно. Для поиска, для афиш, для позиционирования… Нам нужно будет продумывать визуальную систему, регистрацию, медиа, чтобы не путали с…
— С кем? — спокойно спросила она.
Он осёкся. Но она знала, что он хотел сказать: с Эрвином — в первую очередь.
Потом с «Террой».
А потом и с той версией самой себя, с которой даже ей самой было какое-то время удобно: талантливая, красивая, сложная — но всё-таки встроенная в чужую конструкцию, а значит, вынужденная подчиняться… хоть какому-то контролю и форме...
— Нормально.
Она вздрогнула.
Авалерсов.
Да, он оттолкнулся плечом от старой колонны и всё же заговорил. И его низкий голос прозвучал как обычно негромко, но все почему-то опять затихли.
— «Аликс» — нормально, — повторил он, глядя только на неё. — Если это твоё. Не брендовое говно. Не вывеска, которую тебе кто-то повесил. Твоё имя. Значит, хватит.
И у неё почему-то опять перехватило дыхание.
Слова были совсем не красивые. Ни тебе метафор, ни драгоценных глаз, ни духов лесных. Но от его короткого, сурового «хватит» внутри что-то встало на место.
Будто кто-то наконец перестал уговаривать её быть удобной и просто обозначил: да. Тебе теперь можно.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Тогда «Аликс».
Мигель своим фирменным жирным маркером вывел это имя отдельной строкой на чистом листе А3, планшет с которыми держал как обычно в руках, и поднял его так, будто уже видел имя на огромном баннере над входом.
— Белые буквы, — бормотал он. — На чёрном. Нет… на ржавом металле. И свет снизу, чтобы казалось, будто имя выдавливает из земли…
Марс Леонидович одобрительно кивнул.
— Во как работает. Без всяких «DJ Lady Fire» и прочей ярмарки тщеславия.
— Я бы попросила вас не вдохновлять его, — кивнула она на Мигеля. — Он же сейчас реально начнёт рисовать огонь.
— Не начну, — с достоинством сообщил Мигель. — Потому что это банально.
— Ты предлагал мне выйти из дыма в костюме с оптоволоконными нитями.
— Это было десять лет назад!
— Два.
— Но духовно — десять.
Авалерсов опять едва заметно усмехнулся.
И это почему-то зацепило её сильнее, чем следовало.
— Хорошо, — Шурик перелистнул страницу. — Имя: ALIX, полная подпись: ALIX. Площадка: летний театр. Формат: ночной аудиовизуальный сет. Без приглашённых артистов, без лайв-бэнда...
— И особенно без попытки прикрутить к электронке саксофониста. Чтобы какой-нибудь офисный планктон из отдела маркетинга почувствовал «стиль» и «душу».
— Спасибо, — тихо прошипел себе под нос Шурик. — Вот это было особенно важно.
— И я надеюсь, не только на словах.
И Шурик опять поморщился.
— Да чё ты нервная-то такая сегодня?! Не видишь? Я учусь. Медленно. Через боль. Особенно сегодня.
Его намёку она тоже не вняла. Точнее, постаралась не внять.— Название события, — напомнила Милочка, чем и спасла ситуацию.
Она снова посмотрела на руины.
На старые ряды. На провалившуюся сцену. На деревья, которые проросли там, где раньше, наверное, висели афиши. На место, которое пережило чужие провалы и всё равно осталось стоять.
— «Афтершок», — сказала она.
Мигель чуть нахмурился — она заметила это боковым зрением. Потом повернулась к нему всем корпусом.
— Тоже считаешь, что слишком очевидно?
— Нет. Просто… — Он помолчал. — Хорошее слово. Как раз то самое, когда всё вроде уже рухнуло, тебя всё ещё трясёт, но ты, — посмотрел он на сцену, — стоишь среди руин и понимаешь, что сама-то ты никуда не делась.
Шурик перестал писать.
Марс посмотрел на неё уже без привычной усмешки.
Макс — прямо, тяжело и спокойно.
— Нормальное, в общем, название, — сказал наконец Мигель. — Честное. Я понял тебя, Аликс.
— Не слишком ли мрачно? — тут же встряла и Милочка.
— Нет, — мотнул тот головой. — Оно же не про то, как всё просто сгорело. Оно про то, что начинается после.
Макс кивнул.
— Только соплей в пресс-релизе не надо. Напиши нормально: новый проект, новая площадка, новый сет. Остальное люди услышат сами.
Милочка внимательно, даже придирчиво посмотрела и на этого гиганта.
— Принято, — наконец, сказала она и с непроницаемым лицом внесла в заметки новую строку, а потом вдруг опять подняла голову от макбука.
— Вы, конечно, извините меня, — сказала она осторожно, — но в порядке бреда… Раз Аликс выступает не от «Терры», то почему бы нам это не записать? Хотя бы для портфолио.
Шурик медленно повернул к ней голову.
— Мила, — сказал он с подозрением, — ты же сейчас про видео?
— Да.
— Нормальное видео или «снимем на телефон с третьего ряда, пока охранник не выгнал»?
— Нормальное. Многокамерная съёмка. Отдельная запись звука с пульта. Несколько коротких роликов для эмтиви, один тизер до события, а ещё лучше — цельный фильм о сете. Не обязательно выкладывать всё сразу. Но материал должен быть.
На секунду стало тихо.
Не потому, что идея была плохая.
Наоборот. Потому что она была слишком хорошая и слишком очевидная — из тех, от которых сначала хочется спросить: «А где ты была раньше?» А потом понимаешь: раньше это просто было не нужно. Раньше всё уходило в архив «Терры», ложилось под их общий логотип, растворялось среди чужих подписей, договоров и обязательных благодарностей партнёрам.
А теперь — нет.
Теперь можно было снять не «выступление одной из основательниц проекта Terra».
Можно было снять, как рождается ALIX.
— Не концертный отчёт, — медленно сказала она.
Милочка кивнула.
— Не отчёт. Авторский фильм. Или лайв-сет. Но без интервью в духе: «Расскажите, как вы пришли в электронную музыку». Никаких нарезок с бокалами, гостей в VIP-зоне и людей, которые кричат в камеру: «Аликс, ты лучшая!»
— Пусть умирает тихо и за пределами площадки, — отрезала Милочка. — А нам сейчас реально нужен материал, который будет работать дальше. Для фестивалей. Для промоутеров. Для площадок. Для переговоров. Чтобы, когда кто-то спросит: «А что она делает одна, без “Терры”?» — мы не объясняли. Мы включали видео.
Сама же она пока просто тихо слушала всё это — и вдруг действительно почувствовала странную смесь волнения и облегчения.
Волнение – потому что мысль, что теперь она будет выходить на сцену и в самом деле одна, всё же вылетела в пространство.
Облегчение – потому что она впервые ощутила её настоящий запах: больше не будет причин и давления быть идеальной частью коллектива; она будет просто играть свою музыку...
Странное ощущение. Почти звенящее.
Авалерсов с силой оттолкнулся от стены.
Краем глаза заметив и это движение, она почти застыла.
— Только снимать надо так, чтобы было видно: она не просто нажимает кнопки.
Она перевела на него хмурый взгляд и увидела — он смотрел не на неё.
Он смотрел на сцену. Причём, совсем не так, как смотрят организаторы, прикидывая, куда поставить камеры и сколько метров кабеля понадобится. И не так, как, например, сам Шурик — уже мысленно раскладывая свет, ракурсы и график монтажа.
Авалерсов смотрел слишком неподвижно.
Будто знал эту сцену не по схемам площадки. Будто помнил, где под ногами пружинит покрытие, где софиты слепят прямо в глаза, где звук с мониторов на секунду запаздывает и заставляет тебя сбиться, если ты не умеешь держать себя в руках.
И её вдруг ударило этой мыслью — просто, без предупреждения.
Он здесь выступал.
Не рядом. Не за кулисами. Не в качестве человека, который приехал кого-то забрать после концерта.
Он и сам стоял здесь. Прямо этой самой сцене.
Она медленно повернулась всем корпусом уже к нему.
— А теперь честно. Как на духу. Вы и сами здесь играли?
Вопрос прозвучал негромко. Но Авалерсов всё равно дёрнулся — едва заметно, плечом. Как будто кто-то случайно задел старый, плохо сросшийся перелом.
Шурик тут же поднял на него глаза. Милочка перестала листать заметки в телефоне.
Сам Авалерсов пару секунд молчал.
Потом посмотрел на неё — ровно, почти холодно.
— Играл.
И... всё.
Будто речь шла не о сцене, а о том, что он однажды купил в этом районе кофе.
— И всё?
— И всё… А что?
Слова были нарочито ленивыми, с тем самым оттенком: не лезь, это не тема для общего обсуждения. Но челюсть у него была сжата слишком сильно, чтобы она поверила в это равнодушие.
— Ничего, — сказала она, не отводя взгляда. — Просто не знала.
— Теперь знаешь. Поздравляю, коллега.
— Макс, — тихо осадил его Марс Леонидович.
— Что? — повернул он к нему голову. — Я же просто ответил. Полностью. Развёрнуто. Почти мемуары написал.
Шурик хмыкнул, но не улыбнулся.
Она ещё раз посмотрела на сцену, потом — на него.
Что ж, он по-прежнему говорил без обходных дорожек. Наверное, именно так он и сам принимал решение, как ставить машину на подъёмник, чтобы тот не рухнул вместе с ней...
— А вообще я это к тому, что люди по факту не понимают, как это... вообще всё происходит на сцене, короче, — продолжил он вдруг невозмутимо. — Особенно когда видят за пультом девчонку, дым, свет, музыка орёт. Думают: ну, плейлист включила — и стоит красивая.
— Спасибо, — сухо сказала Милочка. — Это звучит очень обнадеживающе для нас. И особенно для Аликс.
— Так я и не сказал, что я так думаю. Я сказал, как думают люди, которые нихрена не разбираются.
— А, ну тогда почти комплимент. И… Вы меня, конечно, извините, но я сейчас тоже пытаюсь понять, я вас всё-таки узнала или всё-таки нет.
— Я — Авалерсов Макс.
И Милочка тоже хлопнула ресницами. Раз. Потом второй. Потом перевела взгляд на неё саму, но она лишь плечами пожала.
— Тогда узнала, — наконец бесстрастно буркнула Милочка.
— Ну и отлично. А теперь просто слушай дальше. Вам надо показать её руки и как они собирают звук. Как меняют всё на ходу. Не просто лицо крупным планом, когда бас, блин, упал. А именно это.
Мигель медленно улыбнулся.
— Да. Да, чёрт возьми. Наша камера не должна быть просто зрителем, который пришёл на вечеринку. Она должна быть внутри системы. В кабелях, в тенях, за её плечом. Иногда — прямо напротив. Но не для красоты. Для контроля.
— Для напряжения.
— Одно и то же, бро.
— Неа, — поморщился Авалерсов. — Контроль в кадре — это когда ты в нём всё вылизал: свет, лицо, дым. И вот стоит она в нём как парфюм за двенадцать тысяч. Вот это — контроль. А напряжение — это когда видно: это она сама вот прямо сейчас держит вот это вот всё своими руками и решает, что будет дальше.
Мигель приложил ладонь к груди.
— Какой ты всё-таки умный бро. Я говорил ровно это.
— Ты говорил «контроль».
— Контроль — это испанское напряжение.
— Это испанская попытка не признать, что тебя погладили немного не так.
— Бро, — засмеялся Мигель. — А ты весёлый…
— Так, — прервал их нежности Шурик, листавший заметки в блокноте. — Значит… Съёмочная группа. Режиссёр — нужен человек, который умеет снимать музыку, а не свадьбы с квадрокоптера. Операторская группа. Звукарь на запись с пульта. Отдельный человек на синхронизацию. Постпродакшн. Права на треки…
Он осёкся и посмотрел на неё.
— Вот здесь сложнее.
— Потому что?
— Потому что если ты играешь чужие релизы, мы не можем просто красиво снять сет и выложить его целиком, как будто чердак Терры — это твой личный чердак. Платформы могут снести звук. Правообладатели — задать вопросы. Иногда очень дорогие вопросы.
— Значит, это ещё одна причина собрать сет иначе, — сказала она.
Шурик нахмурился.
— В смысле?
Она вновь положила ладонь на холодный, шершавый бетон.
— В том смысле, что для «Афтершока» нужен новый материал. Тот самый, который… не тянет, в общем, за собой хвосты из чужих лиц и ассоциаций.
И тут Шурик прищурился ещё медленнее.
— То есть… у тебя есть… ещё треки?
Она посмотрела на него так, будто вместо теории относительности он предложил ей поизучать Букварь.
— Конечно. Но их надо… дописать.
— Дописать за сколько? — спросила Милочка, тоже зная, что сейчас услышит что-нибудь вроде «за две недели».
— Месяц.
Шурик рассмеялся один раз. Без веселья.
— Конечно. Почему бы и нет. Ты разводишься с брендом, собираешь новую идентичность, для чего берёшь этот заброшенный театр, строишь тут световую инсталляцию и записываешь авторский аудиовизуальный сет, половину материала для которого пишешь за месяц, — и всё это параллельно с твоим североамериканским туром. Я ничего не упустил?
— Нет.
— А спать-то когда будешь, а? Киборг?
— Ну, — пожала она плечами. — Есть куча проверенных способов…
Она не договорила, а судя по квадратной шуриковской челюсти, он прекрасно всё понял.
— Я вообще-то не шучу.
Тогда она вздохнула.
— Ну хорошо. За шесть недель, — спокойно поправилась она.
— Спасибо. Тогда, Мила, вычёркивай из сметы святую воду и экзорциста. Я не чудовище.
Марс Леонидович хмыкнул.
— Шесть недель — это уже разговор. А пока проверим площадку на безопасность, электричество протянем, а если и съёмочная группа не полезет под ноги техникам и никто не решит устроить художественный кадр на краю провала…
— Если всех нормально построить, никто не решит, — уверенно сказала Милочка.
Марс Леонидович прищурился.
— Вы, девушка, сейчас пообещали или пригрозили?
— Да.
И Марс Леонидович развёл руками.
— Всё. Молчу.
Тут и Мигель хлопнул в ладони.
— У меня есть название для фильма.
— Только не говори, что «Афтершок», — устало попросил Шурик.
— Почему нет? Это же идеально.
— Потому что это уже название события.
— Тем лучше. Событие и фильм — одно целое.
Она покачала головой.
— Нет. Для события — «Афтершок». А запись пусть будет называться иначе.
Все посмотрели на неё.
Она несколько секунд молчала, слушая ветер в пустом амфитеатре. Он шуршал сухой травой в рядах, стучал какой-то жестянкой за сценой, проходил сквозь трещины в бетоне. Почти готовый сэмпл. Почти первая дорожка будущего сета.
— «My Private Name», — сказала она наконец.
Мигель медленно повторил:
— Моё… личное… имя?
— Именно, — кивнула она. Мигель склонил голову набок.
— Но…
— Ну да, — снова подтвердила она кивком. — Потому что… так-то оно у меня всегда было. Это просто я сама слишком долго подписывала документы чужим. Потому что решила, что так… безопаснее. И теперь мы с вами понимаем, ну там, где-то очень-очень глубоко, что именно из-за этого очень большая куча нашей с вами общей жизни нам, мои котятки, не принадлежит.
Шурик перестал язвить.
Она опять пожала плечами.
— Сорри, котятки. Но что есть — то есть.
Только после этого Милочка с каменным лицом внесла новую строку в макбук.
Сам Авалерсов уже давно смотрел на неё так, будто хотел что-то сказать — жёсткое, точное, своё. Но вместо этого он лишь коротко кивнул опять.
— Нормально, — произнёс он бесстрастно. — Без соплей. Значит, так и делаем.
Надо же.
«Так и делаем».
Словно он уже считал себя частью её команды…
Однако получив именно это подтверждение — не просто выброс её "личного имени" в пространство, а неожиданно скорое принятие его в свою рабочую повестку — она почувствовала странный прилив сил. Страх и правда отступил. Осталась только задача.
Посмотрела она и на этого Авалерсова — он тоже все ещё смотрел на неё. И в этот раз, когда она встретилась с его взглядом, он слегка, едва заметно, наклонил голову в сторону — словно пытался прочесть её мысли...
— … Значит, берёмся?
Этот вопрос прозвучал словно ясный сигнал из марева помех, и она встрепенулась. Потому что заметила — теперь уже все взгляды были устремлены на неё.
— Да, — тихо сказала она.
— Отлично, — с силой кивнул Шурик и, ещё раз внимательно посмотрев на неё, повернулся к Марсу Леонидовичу. — В общем, с вас тогда документы на площадку. Протоколы безопасности. Схемы электричества. Список подрядчиков. Мы всё читаем, согласуем и…
Милочка моментально начала печатать новые задачи в макбук.
Сама же она вдруг почувствовала, что ей нужно срочно присесть, открыть папку и начать… делать. Хоть что-то! Потому что так было всегда: после того, как какой-либо проект был официально запущен, в голове её образовывался вакуум. Ненадолго, но образовывался…
— Теперь ты, — её крепко взяли за плечи. Она подняла глаза и увидела — Шурик. И он смотрел на неё очень сосредоточенно. — Итак. Твой материал — это очень хорошо. Ты приносишь нам концепт, ты делаешь демо-треки, ты отдаёшь нам черновик в конце четвёртой недели. Мила, что у нас там?
— Как раз перелёт из Канады обратно в Европу.
— Отлично.
— Два шоу в Лондоне. И — перерыв на три дня. Остановка — Ибица.
— Неа. Больше никаких пляжей. Москва. Студия. Мастеринг. И мы там работаем. Так как никогда ещё не работали, поэтому, — и он сжал её плечи ещё крепче, — слушай меня теперь очень внимательно: ты НЕ сливаешь договорённости с ван дер Хольтом, но и не лезешь из кожи вон. Ну, как ты это у нас любишь. А это значит, что ты делаешь ровно то, что прописано в твоём контракте, — и не центом больше. Иначе через шесть недель нам будет просто не с чем работать. Поняла? — и Шурик отпустил её плечи так же резко, как и схватил.
От этого внезапной физической встряски она вновь почувствовала лёгкую дрожь, однако эта дрожь была полезная — её как будто "загрузили" в новый режим работы.
И она вдруг поймала себя на простой, почти детской мысли: ей действительно больше не хотелось, чтобы этот вечер кто-то записал «для портфолио».
Ей хотелось, чтобы он… просто остался.
Не в архиве «Терры».
Не в чужом бренде.
Не в воспоминании о том, кем она была рядом с Эрвином.
А в кадре, где на фоне тёмных, упрямо неумирающих руин стоит одна девушка за пультом, и у неё над головой горит одно слово.
ALIX.
— Я всё поняла, — кивнула она. — Просто кивать, моргать и улыбаться.
— Браво, красотка. И запомни этот день, красотка: я тебе снова поверил. И снова готов начать всё с нуля…
— My Private Name, — Мигель, кажется, тоже снова и снова пробовал это словосочетание на вкус: — Мне, конечно, нравится. Но ты уверена, что «private» — это то слово? Может, real?
— Нет, — сказала она. — Настоящее — звучит так, будто всё остальное было ненастоящим. А оно было. Просто не всё было моим.
Мигель кивнул.
— Ладно. Вот теперь мне ещё больше нравится.
Милочка опять что-то исправила в строке.
— Тогда для афиши оставляем название события, а название фильма пока никуда не отдаём?
— Да. Пока только между нами.
Авалерсов мрачно смотрел на них.
— Только с документами разберись до съёмки.
Бросив быстрый взгляд на Авалерсова, Мила опять прищурилась.
— Уже звучит как приказ.
— Пока звучит как совет. Приказ ты бы заметила.
— Допустим.
— Да не «Допустим». Просто не мне тебе объяснять про… что-то вроде, ну снимете вы всё это, ну вылижите всё до блеска, а потом выяснится, что запись принадлежит человеку, который дал камеру. Или площадке. Или ещё кому-нибудь, кого сейчас здесь нет, зато потом он очень захочет оказаться рядом с кассой.
Милочка подняла голову.
— Камеры будут мои.
— А ещё лучше мои. Потому что я тут… ну слишком заинтересованное лицо, что ли. Но. Да, я, конечно, готов поклясться на крови, что со мной проблем никаких не возникнет, но разумеется, и со мной, Аликс, у тебя будут нужные бумажки, — и он склонил голову, задумчиво глядя на неё. — Ферштейн?
И она опять фактически вздрогнула от вопроса Авалерсова и от внезапной тишины, за ним последовавшей. Даже почувствовала, как холодеет кожа на затылке.
Надо же.
Ферштейн. Это слово обрушилось на неё, как ещё одна бетонная плита!..
— Вы… — нахмурилась она скептически, — сами хотите взяться за съёмку?
— Ну да, — мрачно усмехнулся он. — Тебе же нужно снять сет в силе “rаw”?
— Да.
— А мы умеем это делать… М?
Это короткое «М?» прозвучало на этой пустой сцене как финальный аккорд, резкий и дисгармоничный.
Шурик, который до этого говорил что-то Милочке о договорах, остановился на полуслове. Он перестал хмуриться. Он просто уставился сначала на Авалерсова, а потом и на неё саму.
Марс Леонидович, который стоял с чётками в руках, тоже внезапно сделал шаг вперёд…
Да, этот тоже напрягся — его лицо перестало быть просто "напористым"; оно стало по-настоящему хищным. Потому что он и сам понимал — вот сейчас-то и будет то самое «мясо», которого он так ждал сегодня.
Впрочем, даже Милочка прекратила печатать. Её пальцы зависли над клавиатурой.
Авалерсов же, заметив эту реакцию — от Шурика до Марса — не дрогнул. Он просто усмехнулся. Мрачно. Без веселья.
— Ну серьёзно. Умеем.
— А. Чтобы дым коромыслом, наезды дикие и прочие бласт-биты, да?
Его улыбка стала чуть шире и вместе с тем ещё напряжённее.
— Да.
Она же молча пялилась на него.
— А не порвётесь?
И...
Да, он глухо рассмеялся!
— Не порвусь. Не переживай.
— Ну что ж. Тогда делайте.
Пауза.
— Мила, — обратился он вдруг к её помощнице, но даже не посмотрел на неё. — Тогда бери себе ещё одну задачу — поднять все доки по авторским. Просто чтобы мы записали всё это так, чтобы через год никто не начал вспоминать процесс по-своему.
Милочка хлопнула ресницами ещё раз.
— Блин, он мне нравится, — сообщила она.
— Запиши дату, — сказал Шурик, тоже пристально наблюдавший за ними издалека. — Такое с тобой нечасто.
Сам Авалерсов даже не изменился в лице.
Она тоже всё ещё смотрела на него изучающе.
— А ведь могли бы просто сказать, что название хорошее.
— Мог бы.
— Но не сказали.
— Я сказал. «Нормально». Вот так я сказал.
— А. И это, видимо, прямо щедрость от вас.
Он чуть повёл плечом.
— Это аванс, — сказал он так и уже собрался уходить со сцены. К лысому, который явно задолбался его ждать. Опять не смог — на сей раз она сама поймала его за рукав.
— Подождите.
Он остановился. Посмотрел сначала на её руку, потом на неё. Она отпустила.
— Спасибо.
— Не за что пока.
— Хотя бы за то, что не стали спрашивать, чьим именем я подписывалась.
На мгновение его лицо изменилось. Совсем немного: взгляд стал внимательнее, жёстче. Будто он проверял, действительно ли она хочет ответа.
— Так ежу ж понятно, чьим. А вот что ты сама про это думаешь — вот это уже тема для разговора. Так что, захочешь — расскажешь, — сказал он. — Не захочешь — не расскажешь.
— И вам не любопытно?
— Любопытно.
— Тогда почему не спрашиваете?
— Потому что ты сейчас совсем не об этом говорила. А сам я слушать всё же умею.
Она замолчала.
За сценой снова застучала жестянка. Два коротких удара, пауза, ещё один.
Мигель поднял палец и замер, прислушиваясь.
— Не двигайтесь, — прошептал он и полез за диктофоном. — Это гениально.
— Это тупо консервная банка, которая висит на дереве и бьётся о столб, — сказал Авалерсов.
— В руках бездаря — да.
Авалерсов посмотрел на него.
— Да. Теперь я над тобой издеваюсь, — объяснил Мигель. — И тоже тонко.
Она рассмеялась, а Авалерсов наконец позволил себе короткую усмешку.
— Кстати, вот, — он вынул телефон и протянул его Миле. — Запиши мне свой номер и сделай себе дозвон. И да, на будущее — если я вдруг не ответил, не жди перезвона, пиши текстом.
Мила сделала всё молча, а потом он забрал телефон, убрал в карман и пошёл к остальным мужчинам, курившим неподалёку в кучке.
Они с Милочкой проводили его взглядом.
Что ж.
Судя по скрытой улыбочке Милочки, она, разумеется, всё заметила, и теперь её взгляд был очень выразительный...
— Мила, даже не начинайте, — предупредила она.
— Я молчу.
— Вы — да. А ваше лицо — нет.
— А у вас оно вообще улыбается, — неожиданно смело парировала Мила.
От неожиданности же она попыталась перестать.
Получилось не сразу. Особенно когда она заметила и этот выразительный шуриковский взгляд.
Его же заметила и Мила и на сей раз уже с абсолютно победной улыбкой покачала головой.
— Видите?.. Зато теперь понятно, почему все наши мужики на измене сегодня.
— Мила!..
Но Мила больше ничего не сказала — ей нужно было срочно попасть назад в город, потому уже минут через пять её маленькой красненькой машинки и след простыл.
Зато — помимо самого Авалерсова — с ней по-прежнему оставался Шурик и его бурная деятельность...
И она оказалась права, потому что, оказавшись у их минивена, первым же делом услышала:
— Аликс, а вообще, это уже ни в какие ворота. Ты время видишь? Почти три часа дня… Три!
Три часа дня — и Шурик. Бурный, требовательный, словно вихрь, который невозможно остановить.
— У нас джет уже на взлёте. Помнишь?
И правда — безумие какое-то.
Вот она и смотрела на него, смотрела…
— Ну что?! Что ты так пялишься на меня?!
— Я жрать хочу, Шурик. Понимаешь? Жрать.
И он… замер. На секунду. Его брови тоже поползли вверх — он явно не ожидал такого поворота. Просто потому что и сама она никогда раньше так не реагировала на его крики.
Потом он…
Да, не то чтобы смеялся. Скорее раздражённо удивился. А то и просто фыркнул.
— Ну ладно, — сдавленно пробурчал он и достал из недр минивена пакет чипсов — свой вечный перекус.
— Вот, — буркнул он и сунул его ей.
Она же молча разглядывала его, слегка удивлённая такой неожиданной покладистостью Шурика. Обычно он орал ещё громче — мол, "не время для перекусов!", но сегодня…
Да, чипсы были её любимые — с сыром и перцем. Как будто он специально их держал про запас.
Она съела пару штук. Медленно, почти механически — просто чтобы хоть как-то отвлечься от только что произошедшего...
Шурик же так и стоял рядом — скрестив руки на груди и изучая её взглядом. А потом просто спросил вслух:
— Ты вообще в порядке?
Она же лишь хрустнула очередной чипсиной, ибо…
Ну право же, не могла же она открыто признать, что она уже давно на грани капитуляции перед другим мужчиной, не так ли?
— Я просто очень хочу жрать, — наконец, тихо повторила она.
Шурик хмыкнул, и она на мгновение отвлеклась, бросив на него взгляд. Он стоял рядом, всё так же скрестив руки на груди и внимательно рассматривая её лицо, нона его лице не было ни раздражения, ни злости. Как будто... он волновался?
Надо же.
Шурик… волновался о ней? С чего бы вдруг? Они же ссорились так каждый день. Иногда даже каждый час…
Впрочем, она знала, почему он так смотрел на неё: она медленно жевала свою чипсину, но внимание её то и дело — словно по инерции — возвращалось к стоянке у сельской автобусной остановки, а там…
Да, там так же медленно и деловито возился с багажником своего Крузака этот здоровенный мужик. У его уха теперь тоже был телефон, и до неё доносились отрывки его коротких, глухих фраз…
Она крепко сжала зубы.
Значит, эта дурацкая суета стремительно летящим в никуда локомотивом ворвалась и в его жизнь…
Шурик тоже внезапно дёрнул головой в сторону поворота — там, за поворотом, звучали знакомые голоса.
— Ну наконец-то и эти нарисовались, — буркнул он, но она его по-прежнему не слушала, потому что этот Авалерсов…
Да, он тоже общался там с кем-то на повышенных тонах — и это занимало её сейчас куда больше, чем дела её собственной команды.
Тем временем, Мигель и Толик-водитель притормозили прямо перед ними. Мигель задрал очки-авиаторы и ухмыльнулся:
— Ну чё, ребятки, заждались?
Она подавилась чипсом, удивлённо пялясь на своего креативного директора. А здесь-то что за панибратство, в конце концов???
Шурик тоже рвал и метал:
— Вы-то куда пропали???
— Мы нашли кофе, — и Мигель невозмутимо достал из своего рюкзака термос. — Но остальное всё плохо…
И пока они с Толиком докладывали им, что на сей раз это «плохо» заключалось в спущенном колесе, она потянулась за стаканчиком, что виднелись на одном из сидений минивена. Её телефон тоже завибрировал — новое сообщение.
От Милочки.
«Нас больше не ждут в «Грок-Хаусе». Говорят, слетел софт».
Шурик, явно следя выражениями её лица, глухо буркнул:
— Чё там ещё?
Она молча развернула ему экран.
— Ну, — буркнул он снова. А потом просто взял и оскалился в улыбке: — Ну чё? Тогда я объявляю твой отпуск официально начавшимся.
А она…
С силой сжав зубы, она вновь бросила взгляд украдкой на этого мужика с Крузаком.
Авалерсов, значит. Макс.
И выглядел он… по-прежнему невозмутимым, но…
Да, — заметила вдруг она, — его взгляд тоже то и дело скользил в её сторону...
— Хватит уже на него таращиться.
И она едва не подпрыгнула от неожиданности!
Опять Шурик, который уже явно не выдерживал всего этого позора.
А вот она и правда украдкой — совсем как в начальной школе! — поглядывала на этого чужака и, конечно же, думала, что это незаметно. И столь же очевидно ошиблась, потому что это, конечно же, было заметно, а уж для Шурика — и подавно.
И всё же…
Нет, — упрямо поджала она губы.
Она не будет оправдываться. Даже перед ним.
— Кстати, мне тут Робчик отзвонился. Кричал. Он Грэйс почти с ума свёл, Аликс.
Она медленно перевела на него взгляд — и поняла вдруг ещё одну ужасную вещь: после всего того электричества, которое она ощутила с этим дурацким Авалерсовым, её драма с Робчиком показалась ей не просто детским лепетом. Она вдруг стала… плоской.
— Заткнись, — сказала она как отрезала.
Шурик тоже вполне себе раздражённо хмыкнул и отвернулся. Молчание между ними стало ещё более напряжённым и…
Да, ей хотелось что-то сказать. Просто, чтобы нарушить эту гнетущую тишину!..
Но она только крепче сжала кулаки.
И сам Авалерсов…
О! А этот словно не замечал всей этой чехарды и невозмутимо продолжал делать вид, будто вообще не в курсе, что происходит вокруг!..
Да уж.
Этот холодный, многозначительный авалерсовский взгляд.
Словно игла, прокалывавшая самую тонкую оболочку её самоконтроля.
И что самое дурацкое: он же больше и слова не говорил, но в каждом его взгляде она читала приглашение признаться в самом главном — что её тянет к нему гораздо сильнее, чем она смела себе позволить.
Однако вместо этого она лишь сосредоточенно, почти механически жевала эти дурацкие чипсы и, изо всех сил пытаясь спрятаться за этим простым действием, теперь просто ждала, что нарешают мужчины уже по чисто насущному вопросу отъезда из этого места…
Ещё одна вибрация.
Телефон.
Вызов она приняла и теперь, зажав трубку как обычно между плечом и ухом, почти невидящим взглядом щурилась на горизонт и с каждым словом очередной ассистентки мрачнела всё больше. Она внезапно даже пожалела о том, что всё же взяла эту чёртову трубку. Однако бедная Оля тоже почти вешалась там, но... Чем ей помочь она и ума не могла приложить.
— Это всё? — наконец, глухо спросила она.
Оля, видимо, ощутив её настроение, тоже смолкла.
Тогда она тихо заговорила снова:
— Оля. У меня для вас есть всё тот же самый совет, что и всегда, — увольняйтесь, потому что нет. Я не подтверждаю увольнение двух его ассистентов, следовательно, моей визы там нет и не будет. Сколько можно, в конце концов?.. Да. Именно так. В понедельник все как обычно должны продолжить выполнять свои обязанности... Ну если уж они сами не захотят, то, разумеется, тогда и разговор будет другой… Карты? Какие ещё карты?
От ответа она вновь неслышно выругалась, но потом обречённо вздохнула. Конечно, слова милого кузена тоже глубоко запали ей в душу, но…
— Оля, ну значит, звоните в банк, я не знаю, свяжитесь с этой его... козой... Ну значит, звоните её экономке или... Вот. Это тоже можно. И видите? Вы же лучше меня знаете, что нужно делать в таких случаях... А. Оленька, так с этого и надо было начинать. Если это сделал он сам, то мне-то вы зачем звоните?.. А-а. Ну так эти подробности меня точно не интересуют… Оля, алё? Сказала же, мне это не интересно... Оля, вы, конечно, успокойтесь там, водички попейте. А потом сядьте и прикиньте, что будет, если я туда всё-таки влезу... Правильно, я разнесу их всех в перья. А кому от этого будет хуже?.. Правильно, только вам, а вам оно надо?... Вот и соберитесь уже... До свидания, — и она, вырубив трубку, вдруг ощутила, как снова мало-помалу её начинала одолевать мигрень.
Этого только не хватало! И правда: хоть трубку не бери, когда звонят с той ветки!..
А тут ещё и этот Шурик дурацкий, который тоже то и дело косился на неё с плохо скрываемым раздражением...
Однако всё ни шатко ни валко решалось.
Только она вдруг опять поймала себя на том, что эта бурлящая Шуриковская активность, которая и её саму всегда подстёгивала не сдавать позиций, сегодня попросту бесила её, но она изо всех сил приказывала себе не пылить.
И она действительно не пылила. Просто всем своим существом чувствовала — без «Прозака» сегодня точно не обойдётся…
И правда — к какому-то моменту всё это стало просто невыносимо: их минивэн стоял на обочине. Солнце пекло так, что даже через открытые стекла салона чувствовалось давление жары. Вокруг — пыль, сухая трава и громкие, немного неловкие мужские голоса, которые пытались, брыкаясь и ругаясь под нос, одолеть колесо.
Она старалась не смотреть на мужчин. Она смотрела на горизонт — на дрожащую, белёсую линию, где небо сливалось с жарой. И жевала. Тихо. Хрустяще.
Авалерсов сидел в другом конце площадки. Он не участвовал в ремонте. Он просто сидел на краю открытого багажника, в тени кузова, словно отгородившись от всего этого хаоса. Он просто смотрел, но не на колесо. И даже не на мужчин. Он смотрел на…
Да, на неё — на дурочку, уже почти уснувшую в этом минивене, и его поза была абсолютно неподвижна.
Однако краем глаза она и сама наблюдала за ним. Нервничала от его близости, да. Даже умудрилась заметить, что он сменил причёску: часть волос — в небрежном пучке на затылке, остальные — в живописном беспорядке на плечах.
Волосы и правда были просто роскошные: пышные, темно-русые, с выцветшими прядками. А, может, и обесцвеченными...
Да, теперь она видела и это — он явно что-то делал со своими волосами. Правда, стоило ей открыть глаза чуть шире, как он отвёл взгляд. Будто и не смотрел вовсе.
Она медленно моргнула.
Нет, ну это уже…
Снаружи раздался металлический лязг. Потом Толик сказал что-то короткое и очень непечатное. Потом Шурик громко предложил ему «дать сюда эту хреновину», на что Толик ответил ещё короче.
Она прикрыла глаза.
Может, если она посидит вот так достаточно долго, они сами всё сделают? И она проснётся уже в самолёте. А ещё лучше — где-нибудь у моря, где нет ни телефонов, ни спущенных колёс, ни здоровенных мужиков, умеющих смотреть так, что…
— Да не туда ты крутишь! — рявкнул Шурик.
— Да сам крути, если умный!
Она открыла глаза.
Нет. У моря она сегодня явно не проснётся.
Она безучастно посмотрела на это зрелище снова: Толик стоял на коленях у колеса, Шурик нависал над ним, а Мигель снимал происходящее на портативную камеру.
— Мигель, — негромко сказала она.
Тот не услышал.
— Мигель!
Он обернулся, снял очки и невинно улыбнулся:
— Что, босс?
— Если ты сейчас же не уберёшь эту штуку, я её съем.
— Ты голодная? У меня есть…
— Камеру. Убрал.
— А. — Он посмотрел на неё и пожал плечами. — Так это ж… для архива.
— Для судебного? — огрызнулся Шурик. — Потому что я тебя сейчас этим ключом…
Она закрыла глаза снова.
Нет. Всё-таки «Прозак» неминуем.
Она поискала взглядом Авалерсова.
Он всё так же сидел на багажнике своего Крузака, вытянув ноги. Телефон лежал у него в руке. И, конечно же, он слышал их всех. Такое невозможно было не слышать даже за километр.
Она немного помедлила. Потом вздохнула. Потом...
— Господин Авалерсов.
Он повернул голову.
И всё. Просто посмотрел на неё — спокойно, выжидающе. Будто она не сидела тут уже бог знает сколько, отчаянно делая вид, что его не существует.
— Вы разве не видите? — спросила она. — Им нужна помощь. Как раз по вашей части.
Он перевёл взгляд на мужчин у колеса. На Шурика с ключом. На Толика, вытиравшего лоб рукавом. На Мигеля, который всё-таки ещё держал камеру.
Потом снова посмотрел на неё.
— Меня никто не просил, — и он чуть заметно повёл плечом.
Тогда она опять уставилась на него в открытую.
Нет, ну…
— Ну я же прошу сейчас.
Он помолчал — и усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.
— Просишь?
— Да, — выдохнула она. — Очень прошу. Пока они не поубивали друг друга.
— Вот это уже другой разговор.
Он поднялся, сунул телефон в карман и пошёл к минивену.
Она проводила его взглядом. Потом спохватилась и отвернулась к лобовому стеклу, за которым всё так же безнадёжно плавилась на солнце белёсая дорога.
Снаружи голоса немного притихли.
— В чём проблема? — спросил он.
— Да гайки прикипели, — отозвался Толик. — Две открутил, а эти хоть убей.
— И домкратом уже поднимал.
— Ну да.
— Она на ручнике?
— Ну… да.
— Но под колесо с противоположной стороны упор не поставил.
Заминка.
— Не-а.
— Тогда что-нибудь подложи. Камень вон возьми.
Послышались шаги по гравию.
— Опусти немного. Чтоб колесо упёрлось, но не под полным весом. Потом срывай.
— Мы пробовали, — раздражённо вставил Шурик.
— На поднятом?
— Ну…
— Тогда опусти.
Что-то заскрипело. Кто-то снова выругался, но уже тише.
— И её попросили бы уже выйти из машины. Чё она у вас там всё сидит и сидит.
Она сморщилась. Ещё через секунду кто-то открыл переднюю дверь.
— Аликс, — сказал Шурик. — Нам бы тебя на минуту попросить выйти. Пока машину поднимаем.
Она открыла глаза.
— Зачем?
— Ну раз не хочешь — значит, остаёмся жить тут.
— Уже встаю, — пробормотала она.
Она выбралась из минивена вместе с пакетом чипсов. Жара тут же обхватила её со всех сторон, и она отошла в узкую полоску тени за машиной. Оттуда увидела металлическую решётку остановки — и пошла туда.
Лавочка в самой остановке тоже была относительно приличная, так что она просто присела и даже вытянула ноги. Потом снова посмотрела на мужиков: отсюда был виден только Толиков зад да Шурик, который стоял рядом с таким видом, будто лично руководил всей операцией и вообще всё с самого начала шло по плану.
Она устало прикрыла глаза.
Снова звякнул ключ.
— Не туда, — вновь донёсся до неё авалерсовский голос сквозь жару и усталость — низкий, ровный.
А через секунду он и сам показался из-за корпуса машины.
— Да куда ж не туда? — вскипел Шурик.
— Против часовой. Ты затягиваешь.
Повисла новая пауза.
— Я знаю, в какую сторону откручивать.
— Тогда откручивай.
Мигель негромко хмыкнул. Шурик что-то процедил сквозь зубы, а сама она даже
представила, каким взглядом он сейчас смотрит на Мигеля.
Ну а сам этот Авалерсов, кажется, вообще никогда никуда не торопился и ни с кем не спорил. Просто говорил, что делать, — и остальные почему-то слушали.
Даже, вон, Шурик, стиснув зубы, по итогу делал ровно то, что ему было велено.
И это было особенно удивительно.
Раздался короткий щелчок.
— О, — сказал Толик. — Пошла.
— Вторую тоже чуть сорви, пока колесо стоит, — сказал Авалерсов буднично. — Потом поднимай.
Буднично же он присел у колеса.
— Домкрат ровно же стоит? — спросил он.
— Ровно, — ответил Толик.
— Тогда поднимай. И руки под машину не суй.
А она просто слушала, как они возятся дальше. Как Толик спрашивает про запаску, как Авалерсов велит наживить гайки от руки и затягивать крест-накрест. Как Шурик объявляет, что он и сам это прекрасно знает.
— Вот и хорошо, — ответили ему и...
Всё. Дальнейших комментариев не последовало.
Она не удержалась и улыбнулась. Совсем слабо.
Потом всё же прикрыла глаза и вдруг даже пожалела, что не пришла сюда раньше — здесь гулял прохладный ветерок, и стало совсем не жарко…
Понимая, что вот-вот уснёт, она открыла глаза и стала смотреть дальше.
На его руки. На то, как он встал, стряхнул пыль с ладоней и отошёл, оставив им самим заканчивать. Как снова закурил, глядя, как Толик разглядывал запаску.
— Когда в последний раз её проверял? — спросил он так же буднично.
— Прямо перед поездкой смотрел.
— Просто смотрел или просто давление мерил?
— Не мерил. Смотрел. Нормальная она.
— Ладно.
Что ж.
Ничего особенного. Несколько слов. Пара советов — и ещё через несколько минут колесо уже стояло на месте, а Шурик, обойдя минивен, облегчённо хлопнул ладонью по крыше.
— Ну наконец-то.
— Гайки после опускания ещё раз протяни, — сказал Авалерсов Толику. — И давление в запаске проверь на ближайшей заправке.
— Проверю. Спасибо тебе.
Авалерсов кивнул и повернулся к ней.
Она быстро опустила взгляд в пакет.
Поздно, конечно.
— Всё, — сказал он.
— Я вижу.
— Ещё что-нибудь?
Она подняла на него глаза.
— Пока нет.
— Ну, если что — проси.
И опять эта усмешка. Совсем короткая.
Она стиснула пакет так, что тот громко хрустнул.
— Спасибо вам, господин Авалерсов.
— Не за что.
Он уже собрался уходить, но задержался на секунду и посмотрел на пакет у неё в руках.
— Это у тебя обед?
— Да. А что?
— Ничего. Просто… тоже сурово весьма, — и пошёл обратно к своему Крузаку.
Она осталась сидеть в тени, сжимая чипсы и глядя ему вслед.
— Аликс, — окликнул её Шурик. — Ты едешь?
— Еду.
— Тогда садись.
Она уже взялась за ручку двери, когда Толик вдруг присел у запаски.
— Подожди.
Шурик обернулся:
— Что ещё?
Толик нажал ладонью на боковину колеса, потом присмотрелся к нему сбоку.
— Мне кажется, оно пустое.
— В смысле пустое??? Мы же только что его поставили!
— Ну, значит, поставили пустое.
На несколько секунд все замолчали.
Мигель первым не выдержал:
— А старое тоже сильно сдохло, да?
— Мигель, — предупреждающе сказал Шурик.
— Я просто спрашиваю.
Толик достал из бардачка манометр, присел снова. Что-то тихо пшикнуло.
— Половины нормы нет.
Шурик посмотрел на небо. Потом на дорогу. Потом на Толика.
— И где мы его теперь будем накачивать?
— У меня компрессор есть, — донеслось от Крузака.
Она обернулась.
Авалерсов по-прежнему стоял у открытого багажника. И на этот раз, кажется, никто его ни о чём не просил. Правда, и не услышать Шурика было сложно: он, похоже, собирался докричаться до ближайшей заправки без помощи телефона.
— Во, — сказал Толик. — Это тоже очень хорошо.
Авалерсов достал из багажника сумку, покопался в ней и направился обратно.
Шурик встретил его настороженным взглядом.
— Надолго это?
— А ты сильно спешишь?
— Вообще-то да.
— Тогда не мешай.
Мигель кашлянул в кулак. Очень уж подозрительно кашлянул, но Шурик, к счастью для него, был настолько занят колесом, что на сей раз просто не заметил подвоха.
Она осталась стоять у двери минивена. В салон она уже не стремилась: после нескольких минут на прохладном ветерке там, наверное, была настоящая духовка, в которой кто-то забыл выключить нагрев.
Компрессор затрещал. Авалерсов присел у колеса, Толик стоял рядом и следил за стрелкой.
— Не мерил, значит. Просто смотрел.
Толик помолчал.
— Смотрел.
— Ну вот теперь померил.
Она слушала их вполуха. Её телефон опять завибрировал, и она достала его с таким чувством, будто он лично собирался сообщить ей о конце света.
Милочка.
«Оля мне звонит. Что ей сказать?»
Она закрыла глаза.
Потом набрала:
«Не знаю. Пусть водички попьёт».
Отправила. Компрессор тоже смолк.
— Готово? — тут же спросил Шурик.
— Погоди, — сказал Авалерсов.
Он наклонился к колесу. Толик тоже присел рядом.
Сама она ничего не услышала, кроме стрекота насекомых и далёкого гула машины на дороге. Но мужчины, видимо, услышали.
— Травит, — сказал Толик.
Шурик беззвучно выругался.
— Где? — вслух спросил он.
Авалерсов пошевелил пальцем короткий резиновый выступ на ободе. Тогда и она сама услышала слабое шипение.
— Вентиль. Резина треснула.
— И что?
— Менять надо.
Шурик уставился на него.
— А заклеить?
— Пластырем, что ли?
Мигель опять кашлянул.
— Я не шучу, — сказал Шурик.
— Я тоже.
Толик провёл ладонью по лицу.
— Здесь, — сжал он кулаки, — должен быть шиномонтаж…
— Есть, — уверенно заявил Мигель. — Я снял указатель, когда мы сюда ехали. Там был номер. Щас только перемотаю на нужное место…
Какое-то время он что-то высматривал, сосредоточенно глядя в камеру. Потом до неё донеслось:
— Вот! И номер! И вот теперь, Аликс, только заикнись, что я зря снимаю бытовуху в наш архив!
Возразить было нечего. Она лишь что-то обречённо фыркнула.
— Звони, — сказал Авалерсов. — Спроси, выезжают ли. Скажи, что вентиль на запаске менять.
Услышав всё это, она наконец просто положила пакет чипсов на сиденье.
Вот и всё. Они застряли.
Сначала колесо, потом «Грок-Хаус», потом братец со своими картами. Не хватало только, чтобы с неба упал метеорит и попросил у неё визу на увольнение двух его ассистентов лично…
Телефон снова завибрировал. Она даже не стала смотреть.
Шурик тем временем ходил возле машины, прижимая трубку к уху.
— Да. Да, минивен. Нет, колесо уже сняли… То есть поставили. Запасное. Но оно тоже… — Он остановился и закрыл глаза. — Да. Вентиль.
Авалерсов забрал у Толика компрессор и стал сматывать провод.
— Ну что? — спросил Мигель, когда Шурик наконец завершил разговор.
— Приедут. Минут через сорок, может, раньше.
— Отлично, — сказал Мигель. — Кофе ещё есть.
— Вот и пей.
— Я тебе предлагаю.
— А я тебе предлагаю помолчать.
Мигель открыл термос.
Она посмотрела на Шурика, уже готовая к тому, что он сейчас опять начнёт звонить всем подряд, ругаться, искать другую машину и требовать невозможного. Но он только сунул телефон в карман и устало потёр переносицу.
— Я Милочке скажу, чтобы джет пока не готовили, — буркнул он. — Всё равно раньше нас не улетит.
— Скажи, — согласилась она.
Он покосился на неё:
— И про «Грок» ещё раз тогда уточню. Вдруг они свой софт уже воскресили.
— Шурик.
— Что?
— Не надо.
Он явно собирался возразить. Она видела, как он открыл рот и даже вдохнул поглубже.
Но потом выдохнул.
— Ладно. Не буду.
И отошёл к дороге звонить Милочке.
Она некоторое время смотрела ему вслед, потом повернулась к Авалерсову, который убирал компрессор обратно в сумку.
— Опять спасибо.
— Пока не за что. Колесо всё равно спущено.
— Но вы хотя бы обнаружили это здесь, а не на дороге.
— Вообще-то обнаружил Толик.
— Хорошо. — Она помедлила. — Но и вам тоже спасибо.
Он поднял на неё глаза.
— Пожалуйста.
И снова занялся проводом.
Вот и всё.
Она почему-то ещё секунду постояла рядом. Потом спросила:
— Вам самому, наверное, тоже нужно ехать?
— Нужно.
Она чуть напряглась.
— Мы вас задерживаем?
— Ты лично? Пока нет.
— Я имела в виду…
— Я понял. — Он застегнул сумку. — А щас мне тоже позвонить надо, — и, достав телефон, отошёл от своего Крузака в сторону.
Она проводила его взглядом…
И вдруг поняла — а ведь лысого тоже не было. И уже давно.
Она нахмурилась. Огляделась ещё раз — его и правда нигде не было.
И этот Авалерсов тоже хорош — ну почему каждый раз он отвечал именно… так? Скажет что-нибудь короткое — и стой потом, разбирайся, что именно он имел в виду. И имел ли вообще.
— Держи.
Она вздрогнула — Мигель протягивал ей стаканчик с кофе.
— Только он уже не очень горячий.
— В такую жару это даже хорошо.
Она сделала глоток. Кофе был крепкий, горький и совершенно замечательный.
— Ты нас только что спас, — сказала она.
— Я знаю. И вспомни это, когда захочешь съесть мою камеру.
— Не начинай.
Мигель улыбнулся и устроился на корточках в тени минивена. Толик куда-то отошёл, Шурик продолжал говорить с Милочкой — на этот раз даже без крика.
Она осторожно отпила ещё кофе и посмотрела в голубое небо.
Сорок минут.
Ещё сорок минут здесь. На этой пыльной площадке у сельской остановки, с дощатой лавочкой под — она пригляделась к ветке — липой, кажется, со спущенным колесом, чипсами и мужчиной, который стоял возле Крузака, говорил по телефону и, кажется, снова посмотрел в её сторону.
Она поспешно уставилась в стаканчик.
— Знаешь, — произнёс Мигель, — ты могла бы просто подойти и поговорить с ним.
Она медленно повернула голову.
— Знаешь… кофе можно и вылить. Кому-нибудь на голову.
— Молчу.
Он поднял руки и действительно замолчал.
Ненадолго, правда.
— Но ты всё-таки подойди. Он, конечно, и сам здорово тупит, но, кажись, только ради тебя он тут и тусуется до сих пор.
Она посмотрела на него. Потом на стаканчик.
Мигель быстро отошёл подальше. Потом опять открыл было рот, явно собираясь добавить что-то ещё, но со стороны Крузака вдруг донеслось:
— Нет. Так не пойдёт.
И она обернулась, разом потеряв к своему директору всяческий интерес.
Авалерсов же опять стоял возле открытой водительской двери, прижав телефон к уху. До этого он говорил негромко, и она не прислушивалась. Теперь же голос у него прозвучал так, что даже Шурик на секунду замолчал.
— Я тебя внимательно слушаю. Вот и объясни, зачем ты выставляешь мне счёт на двести восемьдесят, если вчера мы согласовали сто девяносто.
Пауза.
— Нет, Дим. Такого разговора у нас вчера не было.
И тут она просто замерла со стаканчиком в руке.
Авалерсов стоял к ней вполоборота, опираясь ладонью о крышу машины. Лица его она почти не видела теперь, но по тому, как он выпрямился, она поняла: разговор ему очень не нравился.
— Не надо мне рассказывать, что мы с тобой обсуждали, — сказал он. — У меня переписка есть. Вчера в шесть вечера ты прислал цену, я подтвердил. Всё.
Он выслушал ответ. Провёл большим пальцем по краю крыши.
— Да, она сказала, что там прямо с утра повис новый прайс. И что?
Ещё пауза.
— Да хоть сегодня утром вы его утвердили. Заказ-то мы с тобой вчера подтвердили.
На последних словах он повысил голос. Не сорвался на крик, но она вздрогнула и поспешно отпила кофе.
Мигель проследил за её взглядом.
— Угу, — тихо сказал он.
— Что?
— Ничего.
Она хотела велеть ему помолчать, но Авалерсов заговорил снова, и она не стала отвлекаться.
— Давай ещё раз. Ты цену поменял после того, как я заказал и оплатил. И теперь хочешь, чтобы я доплатил, иначе не отгрузишь.
Собеседник, судя по всему, отвечал долго. Авалерсов молчал. Потом отнял телефон от уха, посмотрел на экран и прижал обратно к уху.
— Нет, Дим. Ты сейчас не меня слушаешь. Ты ждёшь, когда я заткнусь, чтобы повторить то же самое.
Она медленно опустила стаканчик.
Что-то связанное с сервисом, сообразила она. С поставщиками, кажется.
И только тут вспомнила.
Он ведь там босс.
Владелец. Человек, который не только умеет крутить гайки, но ещё и закупает оборудование, платит деньги, разговаривает с людьми, которые вдруг решают изменить цену уже после оплаты.
Она почему-то представила его в той мастерской: в рабочей одежде, с испачканными руками, над открытым капотом. А вот с телефонами, счетами и поставщиками…
Нет, не представляла.
И зря, наверное.
— Нет, — сказал он опять. — На личной договорённости мы как раз и остановились вчера, когда я уже всё оплатил. А сегодня до меня дозвонилась она и сказала, что от тебя пришёл другой счёт. А она сегодня в принципе не должна была до меня дозвониться, потому что по легенде я сейчас в лесу. А в лесу, как тебе известно тоже, связи нет.
Он помолчал.
— Дим, нет. Я не собираюсь оплачивать тебе твою ошибку.
Голос у него был совсем другой. Не тот спокойный, с которым он просил Шурика отойти от колеса. И не тот, которым говорил с ней — коротко, иногда насмешливо, будто ему в любой момент могло надоесть.
Сейчас ему, похоже, уже надоело. Но разговор он заканчивать не собирался.
— Ты можешь поставить по согласованной цене?
Пауза.
— Не «постараюсь». Да или нет?
Она посмотрела на Мигеля.
Мигель смотрел на неё.
— Он так со всеми? — шёпотом спросил он.
— Я откуда знаю?
— Ты больше разговаривала.
— Не настолько больше.
Авалерсов же прошёл несколько шагов вдоль машины и остановился.
— Тогда оформляй возврат.
Она даже перестала делать вид, что не слушает.
— Прямо сейчас, Дима, прямо сейчас, — мрачно уточнил он. — Платёжка у тебя есть. Она сейчас пришлёт тебе письмо на почту. И напиши, что заказ снять сможете без удержаний.
Он выслушал ответ и усмехнулся. И опять совсем не весело.
— Нет, не забудь про это. Напиши.
Потом коротко:
— Жду.
И убрал телефон от уха.
Некоторое время он просто стоял у Крузака, глядя на экран. Потом открыл что-то, быстро набрал сообщение и отправил.
— Ого, — сказал Мигель.
— Он может услышать, — прошептала она.
— Ты тоже можешь.
— Я-то слышала.
Мигель повернул к ней голову.
— Я заметил.
Она легонько толкнула его ногой.
В этот момент Авалерсов поднял глаза. Она торопливо посмотрела на дорогу.
И опять поздно.
— Что? — спросил он.
— Ничего! — слишком бодро ответила она.
Он посмотрел на неё, потом на Мигеля, потом снова на неё.
— Ну ладно.
И открыл дверь машины.
Она подождала, пока он наклонится в салон, и прошептала:
— Ты мог бы не говорить «ого».
— Мог бы. Но я сказал.
— Я заметила.
— А ты могла бы не смотреть на него так, будто он только что выступил на стадионе.
— Я на него никак не смотрела.
— Конечно.
Авалерсов же выпрямился. В руке у него была небольшая бутылка воды. Он открутил крышку, сделал несколько глотков и снова посмотрел на телефон.
Она отвернулась.
И всё же…
Нет, она вовсе не смотрела на него как на человека, который выступил на стадионе! Совсем нет.
Просто это было неожиданно.
Не то чтобы она считала его неспособным разговаривать с поставщиками и ставить их на место. Она вообще об этом не думала. Он просто помог им с колесом, принёс компрессор, коротко отвечал на её вопросы, явно не собирался никому нравиться — и вот теперь стоял возле машины и таким тоном выяснял, откуда возникла эта разница в девяносто тысяч, что она сама мысленно проверила, должна ли она хоть сколько-нибудь ему сама.
Просто…
Он и в самом деле был какой-то… другой. И теперь он уже просто молчал. И не потому, что не знал, как снова заговорить с ней, а потому что ему сейчас действительно было не до неё — и было это действительно дурацкое состояние.
Наверное, даже предательское: он даже заставлял её чувствовать себя слишком эмоционально… девственной, потому что всем своим видом излучал не просто взгляд, не просто эмоции, не просто состояние, а самый что ни есть чистый голый секс.
Чистый. Почти животный. Наполненный прямо-таки магнетическим притяжением и…
Она аж сощурилась невольно, вновь бросив короткий взгляд на эту роскошную мужскую плоть.
Как же там говорила Лолка?..
«Захимичили. Просто нереально!»
Захимичили.
Да, это слово жутким маревом выплыло из памяти, однако по эту сторону баррикад по-прежнему стояла она — Сашенька Эккерт со всеми своими записями, съёмками, презентациями, за которыми она так мастерски умела прятаться.
Как сейчас, например.
Она с силой сжала зубы.
Однако всё так и было: у неё действительно никогда не было слишком много времени думать о чём-то одном.
И всё же…
Ага. Секс, значит.
Химия.
Притяжение…
Но секс, конечно, занимал её сейчас куда больше. Точнее — его образ. Он и впрямь клубился, словно пар, заполнивший это дурацкое пространство между ними.
Ну правда же — сколько их сейчас разделяло? Шесть метров? Пять?.. Или даже целых… три?..
Нет, — сощурилась она ещё больше, — пять, скорей всего.
Точно. Она и впрямь была всего в пяти метрах от самого потрясающего мужчины в своей жизни и со всей ясностью понимала, что уже очень давно не чувствовала себя… так.
И даже больше: у неё же вообще никогда — за всё время работы в своей высокоответственной роли — не возникало столь жгучего любопытства: а вообще, каково же это — быть женщиной, на которую обратил внимание мужчина вроде этого Авалерсова. Просто потому что…
Она сжала зубы, ибо даже думать об этом было очень болезненно, однако все те её роли, что ей приходилось играть, действительно были слишком надменны, слишком холодны, слишком… одиноки.
Даже когда с нею делили постель — всё равно одинокие.
Просто потому что…
Да — слишком много масок. Слишком мало места… женщине.
Разве что только в книгах про сильных и красивых, читать которые она так любила, ведь там — на страницах её любимых романов — все эти героини жили страстью, в то время как сама она…
Она опять поморщилась, но эта картинка вдруг предстала перед ней с особой яркостью — спальня. Мужчина. И рядом — она сама, которая даже после близости просто выключала свет со своей стороны кровати, а потом долго лежала так с открытыми глазами. Всегда под одеялом, потому что… не то, чтобы не желала быть голой — нет! Просто не видела смысла, потому что…
Она едва смогла сглотнуть ещё один обидный комок.
Да, потому что однажды слишком часто стала видеть перед собой эту широкую мужскую спину.
Нет, она не плакала. Просто забивала голову мыслями о завтрашних презентациях, о неделях моды, о коктейль-вечеринках, о бизнес-ланчах.
А потом к ней просто пришла болезнь — и стало легче хотя бы не притворяться, что всё в порядке…
Впрочем, вон, даже сам великолепный Авалерсов опять общался с кем-то на повышенных тонах.
«С подъёмником пока не получится… Звони срочно тем, что из Тулы…» — вот что она уловила из обрывков разговора. Почти зажмурилась.
Понимая, что сейчас расплачется, она полезла в свою сумочку и вытащила оттуда спрятанную ещё с утра банку энергетика.
Тёплая, зараза.
Но ей было плевать — она щёлкнула ушком и залпом выдула полбанки. Наверное. Привычная химоза божественной миррой обволокла каждый её вкусовой сосочек — ни дать ни взять глоток хорошего вина…
А потом и правда что-то изменилось.
Стало как-то… сумрачно. Словно солнце заслонило грозовая туча…
Она открыла глаза и поняла: так оно, в принципе, и было, и теперь она настороженно и молча смотрела, как это большое мужское тело снова стояло рядом с ней. Почти вплотную.
Она даже ясно видела: плотная чёрная рубаха была теперь почему-то расстёгнута, а под ней виднелась та самая — старенькая и штопанная — чёрная майка-алкоголичка.
Ага. Значит, чёрный — это его любимый цвет...
И неудивительно, потому что он тоже шёл ему просто бесподобно. А ещё эта несчастная майка...
Хоть и штопаная, но она так жарко и так сексуально подчёркивала его оказавшийся неожиданно плоским и сильным живот, что она... просто замерла. И от своих чувств, и от его близости...
Что ж, отпираться было бессмысленно: он ей и правда нравился. Всегда. Просто потому что он не мог не нравиться. Чисто эстетически, потому что в нём было всё, чтобы просто нравиться: и внешность, и харизма, и, конечно же, рост.
Однако она почему-то думала, что... пузо у него было всё-таки... побольше. Просто потому что оно имелось почти у всех мужиков в его возрасте…
Она невольно нахмурилась.
— А сколько вам лет, если не секрет?.. Тридцать… пять же, да?
— Да.
И только после этого «Да» поняла, что задала этот вопрос вслух. Сжала зубы ещё сильнее, но…
— А что?
— Просто, — повела она плечом, — мне всегда казалось, что почти у всех мужчин вашего возраста уже имеется… пузо. И… по правде говоря, думала, что у вас оно… тоже есть, а вы… Сногсшибательный, в общем, — рассмеялась она вдруг во внезапном отчаянии, увидев вдруг, что и он сам скользнул взглядом по собственному животу. — Совсем, как добротное красное вино…
Мужчина промолчал.
Её же от всех этих нелепых слов бросило в ещё большую дрожь, однако факт был очевидный: её система опознавания снова дала сбой — толстым он не был. Он был просто большой, сочный и сильный.
А сам Авалерсов тем временем аккуратно взял банку у неё из руки — без резких движений, почти бережно.
— Мне просто интересно — ты… прибухнула уже здесь немного или…
Она опять почти прыснула со смеху. Но не возразила. Даже когда он повертел банку между пальцами. Так же сосредоточенно, как выяснял отношения с этим Димой, которого она и сама теперь почему-то ненавидела.
А потом она просто замерла, глядя на него снизу вверх.
Авалерсов же прищурился, переворачивая банку в руках и внимательно изучая мелкий шрифт состава на этикетке. И чем больше он читал, тем сильнее морщился его лоб — словно перед ним был рецепт какого-то ядовитого зелья, которое медленно убивает всё живое внутри.
— Когда-то я и сам заливал эту дрянь литрами после концертов, чтобы не заснуть на ходу. Но ты… Серьёзно? — наконец спросил он тихо, глядя ей прямо в глаза с лёгким укором и недоумением одновременно.
— Да. А ночью был Ксанакс. И теперь если я что-нибудь срочно не сделаю с собой, я рухну прямо здесь.
Он склонил голову набок. Его глаза сощурились.
— Так может тебя лучше сразу до больнички довезти, пока мы все тут не допрыгались, а?
От неожиданности она аж встрепенулась.
— До больнички? Нет, не надо.
— Тогда я… воды хотя бы принесу, а?
— Воду можно.
— Понял.
Потом он отошёл к Крузаку, открыл дверь и достал ту самую бутылку воды. А, может, и не ту — и вернулся.
— Вот.
— Это же ваша.
— Неа. Эта запечатанная. Пей.
Она взяла бутылку. Она оказалась неожиданно прохладная.
— Ну а вы, значит, всегда так командуете.
— Когда прошу человека попить воды — да.
— Я и сама собиралась.
— Тогда мы должны быть оба довольны.
Пожав плечами, она открутила крышку и сделала глоток.
Холодная вода коснулась её гортани… И тут она почувствовала весь ужас предыдущего глотка того мерзкого энергетика: химическая сладость, перемешанная с металлическим привкусом…
Она моргнула быстро-быстро несколько раз подряд и снова сделала большой глоток воды...
Вторая порция была длиннее первой. Она пила жадно теперь — как человек после долгого бега по пустыне…
— Спасибо.
Он пожал плечами, а потом просто начал лить остатки химозной дряни в траву.
— А вот это и правда сурово, — пожала она плечами равнодушно.
Он смял жестянку.
— Ну… Я, конечно, не доктор, но выбрать что-то одно всё же надо. И раз Ксанакс ночью был, то… Ну ты же в курсе, что ты щас жмёшь на тормоз и газ одновременно, м?
— Да.
— Тем более. Так что… Нет, Аликс. Я тебе, конечно, не папочка, но запомни: если ты ещё раз рискнёшь открыть при мне такую же, я своё мнение опять выскажу.
— Непременно?
— И к сожалению для тебя.
Его голос был низким… Спокойным!
Но она почти поморщилась.
— Совершенно напрасно.
— Почему.
— У вас, вон, и без меня проблем до хрена.
— Каких.
— Ну… с поставщиком вроде.
— А. Ну да. Есть немного.
— И не смотрите так на меня. Я не специально слушала.
Авалерсов перевёл взгляд на Мигеля, который очень сосредоточенно рассматривал крышку термоса и, наверное, уже и сам понимал, с кем и с чем они все сегодня имели дело.
— Ну, — сказал он с мрачным смешком, — согласен: я сам довольно громко говорил.
— Да.
— Значит, специально.
Она растерялась.
— Что?
— Специально громко. Чтобы он услышал.
Мигель фыркнул в термос.
Она посмотрела на Авалерсова. Тот стоял с совершенно серьёзным лицом.
— А. Опять, значит, шутите.
— Немного.
Он уселся рядом. Закурил.
Она тоже бросила на сигарету короткий взгляд.
— И энергетик, значит, дрянь.
— Ага.
— А сигарета?
Он тоже посмотрел на неё, потом на сигарету.
— Согласен. Дрянь. Но мне по статусу положено. А вот ты — девочка и по статусу должна просто цвести и пахнуть, но косишь ты почему-то только под бабу-БТР, а это уже не есть комильфо.
Слов, чтобы возразить как следует, опять не нашлось.
— То есть… вам положено травиться сигаретами, а мне надо… цветком стоять. Да?
— Я сказал — цвести.
— Прекрасно… И начну я с того, что пущу корни подальше от вас, — вообще идеально.
— А, — хмыкнул он, а потом толкнул плечом в плечо. — Только слишком далеко не надо.
— А чё.
— Я вообще-то уже с утра замуж тебя зову. Вот чё.
И она опять заткнулась. Зато Мигель издал звук, похожий на сдавленное «ыгм», и тут же сделал вид, что ему срочно нужно проверить покрышки у машины. Желательно на другом конце трассы.
Сама же она долго смотрела на свои колени. Потом выдохнула:
— Я вам не пара. У меня диагноз, Ксанакс по ночам, характер, как у БТР…
Он поморщился.
— Точно. Зря про БТР сказал.
Она тоже сморщила нос.
— Почему же. Всё правильно. Я — совсем не цветочек, следовательно, на «большую и чистую» не способна. А так как вы хотите именно её, то пришли вы не по адресу. Вам к нормальным надо.
— На нормальных я уже насмотрелся. До сблёву. У них аккумулятор любви максимум на два года рассчитан. А вот ты… Ты с патиной. Классная вся такая, ага. Так что мне нужна ты. — Он затушил сигарету о подошву и аккуратно спрятал бычок в пустую банку. — Поэтому давай уже без «вам не пара». Я не просил оценки совместимости. Я спросил, пойдёшь ли.
— Вы не спросили, «пойдёшь ли». Вы сказали «я тебя зову».
И он аж глаза закатил!..
— Во где прокурорша-то мелкая, а…
Она тоже бросила на него быстрый взгляд.
— Сами же так хотите. Вот и хавайте теперь. Полной ложкой.
И он опять мрачно-мрачно рассмеялся...
— Ладно. Придирка принята. — Он повернулся к ней всем корпусом. — Аликс. Пойдёшь за меня?
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Я…
Вздохнула. Тяжко.
— Хорошо… Хорошо. Я подумаю.
— Сколько?
Она посмотрела на него.
— Ну сколько мне надо — столько и буду думать.
— Согласен. Думай… Тогда вопрос один у меня всё же есть. Очень простой такой вопрос, и я хочу, чтобы ты хотя бы на него дала мне такой же простой ответ, м?
— Хорошо.
— Я хочу, чтобы ты пошла ко мне хотя бы в подруги.
И её опять словно ударили чем-то тяжёлым в грудь.
— М?
— В подруги, значит.
— Ну да, — пожал он плечами. — В конце концов, мне же нужно, чтобы ты хоть как-то осталась в моей жизни, ага?
— Ну…
— Да нужно, нужно, — усмехнулся он глухо. — Очень нужно. И тебе самой тоже нужно как-то присмотреться ко мне. Правильно?
— Ну… Возможно.
— Вот. А пока ты будешь присматриваться, я и сам послушаю тебя ещё чуть-чуть, а там, глядишь, и правда... Чё-нибудь да получится, м?
Но она опять покачала головой.
— Не… Не, не, не. Давайте вы лучше сразу переведите мне на романтически бюрократический: «в подруги» — это… реально в подруги? Или всё же в «подруги с привилегиями»?
И он опять усмехнулся.
— Ну а чисто по-человечески, «подруга с привилегиями» — это…
— Любовница, — сморщила она нос.
— Аликс, милая, — глухо рассмеялся он. — Мне, конечно, нравится твой бюрократический, но… Давай тогда уж романтической партнёршей, что ли.
— Ну… Какая разница, если чисто по факту вы предлагаете мне стать ещё одной вашей любовницей.
— Нет. Не ещё одной. И точно не любовницей. Я предлагаю тебе стать моей девушкой.
— Так… подругой? Или девушкой?
Он посмотрел на неё. Потом пожал плечами.
— А. Так у нас тут, оказывается, реально лингвистический затык образовался. Понял. Тогда объясняю… на пальцах, что ли. Стать моей подругой — это всё равно что стать моей девушкой. А «стать моей девушкой» — конкретно у нас это эдакий… промежуточный вариант между просто знакомой и женой. Ферштейн?
— Вот теперь да — я всё «ферштейн», — грустно усмехнулась она. — И всё же… почему не любовницей?
— Потому что чтобы любовницей обзаводиться, нужно сначала на ком-нибудь жениться, а я там не был никогда.
Он и это сказал легко, почти лениво, даже слегка развёл левой рукой — жест, которым он явно давно привык подкреплять слова.
Она машинально проследила за ней взглядом.
И вновь споткнулась. Потому что вспомнила — на безымянном пальце этой же руки ещё утром было кольцо. Обручальное. И явно потёртое — как раз из тех, что носят годами и перестают замечать.
Теперь кольца не было. Осталась только узкая вдавленная полоска кожи. И всё бы ничего, но она-то прекрасно знала, от какого именно кольца она осталась!
А он теперь сидел и говорил: «Я никогда там не был».
Прекрасно. Видимо, и кольцо было чисто для красоты. Или как обвес.
Потом её взгляд поднялся выше.
А вот и он — ремешок этот дурацкий.
«Ты одинокий писец — вот тебе ошейник».
Это тоже намертво впилось в память, но…
— Совсем необязательно, — пожала она плечами. — Но правда — почему?
— Что «почему»?
— Почему вы никогда не женились?
— А зачем?
— Ну… — но она лишь опять недоумённо повела плечом, и он усмехнулся.
— Ну серьёзно, Аликс. Зачем?
— Ну... Обычно люди… — и она вновь осеклась, а он ещё и кивнул мягко.
— Ну да, обычно люди... Да, люди вообще делают очень много всякой бесполезной херни. Ну а сам я просто не вижу смысла переться туда, когда у меня то... одна романтическая партнёрша, то вторая, а то и, — хмыкнул он, — вовсе левая. Да и там тоже... Как мушки. Б-ж-ж... С кучки на кучку, ага. Ну и нафиг мне это надо? Я ж бабник, а из бабника обычного становиться бабником женатым?..
И она ощутила, как от прозвучавшего вопроса её снова перекосило лёгким тиком.
Но она ничего не сказала. Просто кивнула сама себе: ага, значит, у нас тут не просто «бабник», у нас бабник с историей и с весьма топорной подборкой улик.
Ну а с другой стороны, ты же, Аликс, хотела честности? Вот тебе честность. С доставкой прямо к сердцу — со следом от кольца и ремнём по чувствам.
Позволив себе скосить ещё один почти злой уже взгляд на все эти следы, она опять мучительно сглотнула, но...
Нет. Спрашивать — нельзя. Даже думать — нельзя. Просто потому что…
Ну право же: спросишь его про это кольцо — и он сразу поймёт, что ты считаешь его пальцы. А ты их не считаешь. Ты просто… очень внимательная, чёрт бы тебя подрал. Профессионально. Как прокурорша.
— Я вообще-то постоянно в разъездах, Макс.
— И.
— И мне кажется, разлука — это не самый лучший способ быть вашей девушкой.
— И.
— И вы сами только что сказали, что вы — бабник. Следовательно, просто ждать меня домой, сидя у окошка и вышивая крестиком, вы не будете. Следовательно, вопрос: а мне самой-то надо сидеть и гадать, где вы там и с кем вы, пока у меня жизнь висит на волоске?
— Нет.
— То-то же.
Он помолчал.
— Ну да. Слышал. Канада. Лондон… А я тут — в Москве. Остаюсь с гаражом, Марсиком и поставщиком, которому, по ощущениям, очень нравится жрать мои нервы. — Он пожал плечами. — Ну а сложность-то здесь где? Я звоню тебе. Ты отвечаешь. Не отвечаешь — значит, пашешь. Ты звонишь мне. Я отвечаю. Не отвечаю — значит, я под машиной, а не под бабой. А если у нас и правда что-то не пойдёт — говорим прямо. Или ты. Или я.
Она рассмеялась, коротко, нервно. А потом снова, уже без повода, опустила глаза на его руку. На бледную полоску. Он, закуривая снова, этого не заметил. Наверное. Или сделал вид, что не заметил…
— Звучит как договор с банком, — буркнула она наконец. — Только без залога.
— Залог у меня есть.
— Какой?
— Я. Сам. Сижу, блин, тут на обочине, скурил уже почти весь свой табак и делаю предложение женщине, которая пьёт энергетик с транквилизаторами. Если это не залог, то я не знаю, что тогда.
Она хотела съязвить — и не смогла.
Помолчала.
— Вот именно. У вас — одни инструкции и техника безопасности. А я могу и просто так привязаться… Не страшно?
Он выпустил длинную струйку дыма.
— Аликс. Я вообще-то… замуж тебя зову. Как думаешь, я рассчитываю на то, что ты ко мне… привяжешься?
— Ну…
— Спойлер: рассчитываю. И даже больше: мне очень нужно, чтобы ты сделала это как следует. Потому что у меня у самого или пан, или пропал.
Она обречённо фыркнула. Потом даже ткнула его локтем в бок. Он даже не дёрнулся, будто её локоть уже был частью его жизни.
Она тоже больше не смеялась. Она просто сидела. Молча. Смотрела на его профиль — резкий, спокойный, с лёгкой тенью усталости под глазами. И просто думала: если она сейчас просто скажет «да» — всё же навсегда изменится, да?
Не станет больше причин бежать до Канады одной. И даже Лондона никакого без него не будет, потому что...
И тут она действительно запнулась. Просто потому что стало вдруг понятно: на сей раз всё и в самом деле будет серьёзно — до боли в сердце. Каждый раз — при пробуждении. Рядом. А зная себя — и каждое утро.
Она глубоко вздохнула — и наконец-то повернулась к нему лицом полностью.
— Вы правда хотите этого?
И услышала — её голос и впрямь чуть дрогнул.
Авалерсов же медленно-медленно размазал окурок о банку и наконец сбросил этот бычок в дырочку — к первому.
Потом его глаза встретились с её глазами. И в этом взгляде не было ни сомнения, ни иронии. Ни обычного авалерсовского сарказма или холодного анализа — ничего этого не осталось сейчас…
Там был просто… он.
— Да.
И она почувствовала это сразу же: тепло. Дурацкое. Нежданное, но абсолютно реальное, оно разлилось по груди и щекам одновременно. Даже сердце, показалось ей, начало биться быстрее. Её губы слегка приоткрылись и...
Да, она честно хотела что-то сказать! Или хотя бы просто кивнуть!
Но слова застряли где-то глубоко внутри. Глаза тоже опять стали предательски влажными...
И она вдруг резко потянулась к нему. Не для объятий даже. Просто подалась вверх — быстро-быстро. И поцеловала его.
Быстро-быстро! И совсем чуть-чуть! Прямо на долю секунды!
Просто взяла и поцеловала его — без спроса. И теперь смотрела на него так, будто ожидала приговора судьи: "осуждена" или "оправдана".
И вдруг увидала… это…
Уголки его губ…
Они дрогнули. Но не в усмешке. И не в сарказме...
Просто…
Улыбка.
Медленная.
Тихая.
Удивительно мягкая для такого человека как он...
Затем Авалерсов поднял руку — и указал в сторону Мигеля, который снова очень внимательно изучал колесо.
— Мигель, ты свидетель. Она сама.
— Я ничего не слышал! Ничего не видел! — крикнул тот оттуда.
— Вот, — удовлетворенно сказал Авалерсов. — Видишь? Очень надёжный человек. Я знаю.
Слов у неё самой больше не нашлось.
Авалерсов продолжал улыбаться. Не широко. Не до ушей. Просто — улыбка. Та самая, редкая, почти нереальная для человека с его лицом и привычками.
Мигель тоже делал вид, что ничего не видел: стоя спиной к ним, он очень сосредоточенно рассматривая ту самую шину автомобиля, даже легонько постукивал пальцем по покрышке, но уголок его рта дрогнул.
Сама же она чувствовала себя так... странно. Даже вполне себе серьёзно опасалась: если скажет хоть слово сейчас, её сердце выскочит из груди — так сильно оно колотилось в её груди…
Она даже боялась дышать слишком громко. Боялась моргнуть, потому что боялась: если вдруг сделает хоть движение — эта хрупкая реальность рассыпется. А это было бы очень… болезненно сегодня: вспышка света и…
Снова пустота?
Однако нет — Авалерсов всё опять сделал по-своему: он медленно поднял руку, провёл тыльной стороной ладони по её щеке…
Прикосновение лёгкое. Тёплое.
Потом он наклонился чуть вперёд, медленно-медленно приблизил своё лицо к её лицу — и поцеловал её обратно.
— Так лучше?
И в этой тишине вновь возникло это странное ощущение: будто весь мир вокруг них остановился специально для этого момента.
— Да.
Вздохнула.
— Так вам... вернут деньги?
Он медленно оторвался от неё.
— Это... так скажем, деликатная смена темы?
— Да.
Тогда он так же медленно кивнул.
— Тогда должны.
— А если нет?
— Буду разговаривать дальше.
Она вспомнила и то, как он разговаривал, и невольно улыбнулась.
Он заметил.
Мигель тоже вдруг поднялся с корточек, забрал термос и сказал:
— Я... всё-таки пойду посмотрю, не нужна ли Толику помощь, идёт?
— Ты умеешь менять вентили? — спросила она тихо.
— Нет. Но могу постоять рядом. У меня большой опыт, сами видите и...
Нет, не договорил. Просто махнул рукой и ушёл, оставив их на этой дурацкой лавочке. Прямо за остановкой. Недалеко от минивена.
Авалерсов посмотрел ему вслед, потом на неё.
— Что?
— Ничего. Я просто подумала, что... ему вряд ли захочется ещё раз с вами разговаривать.
— Мне с ним тоже не хочется. Но деньги мои.
— Большие?
— Достаточно.
— И подъёмник теперь придётся искать заново.
— Придётся.
— Это надолго?
— Не знаю пока. Найду другого, посмотрю, что по срокам.
Никакой трагедии в его голосе не было. Сама же она уже успела представить себя на его месте. Даже представила, как поставщик исчезает с деньгами, сервис закрывается, коллеги разочарованно смотрят на неё, а тут звонит клиент и спрашивает, нельзя ли всё-таки решить вопрос побыстрее…
Она поморщилась.
— Обидно, — сказала она.
— Конечно.
— А вы так спокойно.
Он посмотрел на неё.
— Я только что орал на человека.
— Не орали. Почти.
— Это потому что он далеко. Был бы рядом — услышала бы разницу.
Она рассмеялась...
Потом их взгляды снова неловко встретились.
— Что? Ещё хотела что-то спросить?
— Нет.
— Аликс.
— Ну… — Она покрутила бутылку в руках. — Просто я вдруг вспомнила, что вы там начальник.
— Вдруг?
— Я знала, конечно. Но как-то не думала.
— А что думала?
Она посмотрела на его руки. На костяшке теперь виднелась тёмная полоска — то ли от масла, то ли от придорожной грязи.
— Что вы машины чините.
— И машины чиню.
— А ещё ругаетесь с поставщиками.
— А ещё плачу зарплату, ищу запчасти, слежу, чтобы масло в бочки вовремя привозили. И бумажки подписываю. Иногда даже читаю перед этим.
— Очень смешно.
— Ты спросила.
— Я не спрашивала.
— Ну, — пожал он плечами, — а я вот рассказал.
Она покачала головой.
— Я просто не представляю вас за бумажками.
— И правильно — я их терпеть не могу.
— Но читаете.
— После таких, как Дима, начинаешь.
Телефон у него снова завибрировал. Он глянул на экран, открыл сообщение.
Она ждала, пока он прочитает, и сама не понимала зачем. Как будто ей тоже были нужны эти деньги.
— Ну? — не выдержала она.
Он поднял глаза.
— Что «ну»?
— Он ответил?
— Ответил.
— И?
Он чуть повернул к ней экран, и она разобрала короткое сообщение: «Возврат сегодня оформим. По удержаниям тоже напишу».
— Вот, — сказал он.
— Значит, подействовало.
Он помолчал, потом криво усмехнулся.
— Посмотрим, когда деньги придут, — и убрал телефон.
Она ещё раз посмотрела на него и вдруг спросила:
— А сотрудники вас боятся?
— Не знаю.
Помолчала.
— Мне кажется, боятся.
— Почему?
— Вы сейчас так разговаривали…
— С поставщиком, который решил поменять цену после оплаты.
— Всё равно.
Он тоже помолчал.
— Если я тебе когда-нибудь так позвоню, можешь положить трубку.
Она удивилась:
— Правда?
— Правда. Потом только объясни, зачем взяла у меня деньги.
Она фыркнула.
— Хорошо. Договорились.
— Вот и отлично.
Он собирался отойти, когда она сказала:
— Макс.
Он остановился, а она поняла: она опять назвала его по имени.
— Что?
Она посмотрела на бутылку, перевернула, глядя, как остатки воды послушно подчиняются всем её движениям.
— Я не потому спросила, что вы страшный.
Он обернулся полностью.
— А потому что?
— Потому что… — Она поморщилась. — Ладно, потому что немного страшный.
— Немного?
— Не пользуйтесь.
Уголок его рта дрогнул.
— Постараюсь.
С дороги донёсся голос Шурика:
— Аликс! Они сказали, минут через двадцать приедут!
— Уже двадцать? — обрадовалась она.
— Ну, может, двадцать пять!
— А было сорок, — сказала она Авалерсову.
— Время идёт.
— Спасибо, я не заметила.
— Обращайся.
Он указал пальцем на пустую банку с бычками, стоявшую у неё за спиной.
— Давай.
— Зачем?
— Выброшу. У меня пакет в машине.
Она отдала банку.
— Спасибо.
— Угу.
И он уже отвернулся к дороге, когда она вдруг снова услышала у себя в голове:
«Потом только объясни, зачем взяла у меня деньги».
Она опять почти зажмурилась...
Представила, как он ей звонит. Она кладёт трубку, как он разрешил. А потом он к ней приезжает и стоит. С таким же лицом, с каким разговаривал с Димой. И говорит: «Аликс. Деньги где?»
Она фыркнула. Почти вслух.
Авалерсов как раз открыл дверь Крузака и оглянулся.
— Что?
— Ничего.
Он посмотрел на неё секунду и полез в машину.
Она сделала ещё глоток воды. Представила теперь, как объясняет ему, зачем взяла деньги…
Объяснение не получалось: всякий раз он смотрел на неё и говорил: «Не было такого разговора. У меня переписка есть».
Она прыснула уже вслух и чуть не поперхнулась.
— Не, ну серьёзно, ты там точно живая? — спросил тот, выпрямляясь.
— Да.
— Хорошо. А то я уже думал, воду тоже надо забрать, а то не дай бог…
Он не договорил. Она тоже хотела ответить. Хоть что-то! Но вместо этого просто засмеялась. По-настоящему, без возможности остановиться и сказать что-нибудь приличное. Прикрыла рот ладонью, отвернулась, переждала — и снова вспомнила про деньги.
Авалерсов подошёл ближе.
— И всё-таки мне кажется, что я опять что-то пропустил.
— Нет, просто… — Она махнула рукой. — Про деньги эти, блин.
— Про какие деньги?
— Которые я у вас взяла.
Он нахмурился.
— Когда?
Она посмотрела на него — и расхохоталась ещё сильнее.
— Да не брала я!
— Отлично. Уже отрицаешь.
Она согнулась, упёршись свободной рукой в колено. Он постоял рядом, подождал.
— Сумму хотя бы скажи, — попросил он. — А то я даже не знаю пока, насколько злиться.
— Ну… Наверное, внушительная. Потому что вы сами сказали, что я могу трубку сначала положить и только потом объяснить, зачем я их вообще взяла.
— А.
— Да. Однако мне теперь самой неясно: вы сами опять будете мне звонить, потому что… Ну, наверное, к этому моменту вы уже успокоитесь. Или мне самой нужно будет вам позвонить. Причём, на свой страх и риск, потому что… ну, я же не буду знать, успокоились ли вы к этому моменту или нет, правильно?
Он смерил её длинным изучающим взглядом.
— Вот ты прокурорша, а.
Она выпрямилась и вытерла уголок глаза.
— Я просто представила!
— Как берёшь деньги?
— И это тоже. А потом как вы меня ищете, — тихо сказала она и успела увидеть, как он улыбнулся, прежде чем снова достал телефон и ещё раз проверил сообщения…
— Только я вам торжественно обещаю: если я возьму у вас деньги, я трубку класть точно не буду. И ждать, когда вы успокоитесь, — тоже.
Он опять скользнул по ней медленным взглядом.
— А ты и правда отчаянная.
— Почему?
— Собираешься взять мои деньги и ещё разговаривать со мной об этом?
— А вы бы предпочли, чтобы я скрывалась?
— Я бы предпочёл, чтобы ты их не брала.
— Ну, это я тоже могу пообещать.
— Поздно. Ты уже выбрала первый вариант.
Она задумалась.
— Тогда я, может быть, сначала спрошу.
— Зачем?
— Можно ли взять деньги.
— Нельзя.
— Но вы даже сумму не узнали!
— Да хоть десять рублей.
— Десять рублей вам жалко?
— Тебе? Жалко.
Он произнёс это таким тоном, что она возмущённо открыла рот. Потом заметила, как он смотрит на неё, и закрыла.
— А. Вы опять специально.
— Да.
— А если мне очень надо?
— На что?
— Не знаю пока.
— Как узнаешь, приходи. Обсудим твои десять рублей.
— Но вы не дадите.
— Вероятнее всего.
Она улыбнулась, но ненадолго.
— А если серьёзно?
А он сначала тихо сел и лишь потом сказал:
— Если серьёзно: мне не жалко денег человеку, которому они нужны. Но сначала я хочу знать, зачем. Особенно если он сам ещё не знает.
— Это разумно.
— Стараюсь.
— А если я скажу, а вы не поверите?
— Тогда спрошу ещё раз.
— И всё?
— Нет. Сначала допрошу с лампой. Потом уже решу.
Она покосилась на него.
— Опять специально.
— Угу.
Из-под минивена донёсся стук, следом Толик попросил кого-то передать ключ. Авалерсов обернулся, посмотрел, как Шурик подаёт инструмент, и снова повернулся к ней.
— Ты чего так смотришь?
— Да ничего. Просто вы сказали: «Тебе жалко». И теперь я думаю, вы что, и правда так считаете.
— Я правда так сказал. Но я так не считаю.
— Даже десяти рублей?
— Аликс.
— Всё, молчу.
Она сделала глоток воды, краем глаза видя — он протянул руку. К её бутылке!
— Дай-ка её сюда.
— Зачем?
— Посмотреть, сколько осталось. Вдруг ещё и за воду придётся ответ держать.
Она прижала бутылку к себе.
— Вы мне её сами дали.
— Свидетели есть?
— Есть. Мигель!
Тот высунулся из-за машины.
— Что?
— Ты же видел, как он сам дал мне эту воду?
Тот посмотрел на бутылку, потом на Авалерсова.
— Видел.
— Вот, — сказала она.
И Авалерсов кивнул:
— Мигель, может, у тебя и десять рублей тогда найдётся?
— Найдётся.
— Дай их Аликс. Пусть отстанет.
— Мне не надо! — сказала она.
Но Мигель уже полез в карман и достал горсть мелочи. Она снова попыталась горячо отказаться, но тот всё равно отсчитал десять рублей и протянул ей.
— Держи.
Она взяла монеты и посмотрела на Авалерсова.
— А вообще, видите? Не всем жалко.
— Вижу. Только ему больше не звони. Ему работать надо.
— Пф. Я вам тогда позвоню.
И ещё через пару секунд у него в кармане действительно зазвонило. Он посмотрел на экран и сбросил.
Она удивлённо подняла голову.
— Вы сбросили.
— Так и денег я у тебя не брал.
— Пока.
— Вот теперь точно запишу твой номер.
Она тоже ещё несколько секунд смотрела на свой экран. Потом написала: «Я — Аликс. И денег я не брала».
Отправила.
Его телефон опять коротко звякнул. Он прочитал сообщение и показал ей экран.
— Теперь ещё и переписка есть.
— Это в мою пользу.
— Посмотрим.
— Господин Авалерсов!
— Что? Вон, самой же смешно.
Она хотела возразить, но не успела: с другой стороны дороги хлопнула калитка, кто-то громко поздоровался с кем-то, а собака за ближайшим забором решила, что это повод немедленно возмутиться.
— Пошёл в будку, — хриплым басом рявкнули ей в ответ оттуда же, и всё опять стихло.
Что ж.
Зато теперь она слышала и это: с чьего-то двора тянуло ритмичной попсой. За забором звякало ведро. Где-то совсем далеко тарахтел монотонно мотоблок…
Авалерсов тем временем сунул телефон в карман. Глянул потом и на неё.
— Чё, всё строишь и строишь уголовные схемы с моими десятью рублями?
— А вот и не с вашими. Не заливайте. И схемы я не строю… Или же строю. Но точно не с вами. Вы слишком скупой и жадный.
— Ну да, ну да. И, конечно же, теперь ты готовишь новую линию защиты.
Опустив глаза и на свои руки, она увидела: она всё ещё перекатывала в ладони те самые десять рублей.
— Да.
Авалерсов тоже откинулся на спинку лавки и посмотрел на монеты.
— Только не умудрись потратить всё сразу.
— Поздно, — серьёзно сказала она. — Я даже инвестиции уже продумала.
— О Господи, Аликс...
— Ага. Куплю на них вашу лояльность.
— Не хватит.
— А сколько надо?
— Много.
— А-а. Ну да. Жадный же.
— Предусмотрительный.
— И очень скупой.
— Предусмотрительный, Аликс.
Она криво улыбнулась и сжала мелочь в ладони.
Несколько секунд они молчали. Не неловко — просто вокруг, как вдруг оказалось, было слишком много всего, что звучало само по себе: листья, птицы, далёкие мужские, явно старческие голоса, скрип калитки. Ещё мимо по тропинке прошла какая-то пёстрая курица и остановилась напротив этой лавки с таким видом, словно лично проверяла, достойны ли они находиться на этой территории…
Она посмотрела на эту дурацкую курицу.
Потом — на него.
— Слушайте… Вот вы тогда сказали: «Я тут уже играл»…
— Я не так сказал.
Пауза.
А потом она просто пожала плечами.
— Да пофиг. Просто вы, наверное, и в ладушки играть умеете так же здорово?
Он даже не повернул головы.
— Нет.
— Это тоже не ответ.
— Это ответ.
— Вы просто не хотите.
— Прокурор просто умница. Расследование завершено.
Она же подвинулась к нему боком.
— Ну один раз.
Он медленно перевёл на неё взгляд.
— Нет.
— Почему?
— Потому что мне не пять лет.
— А мне, значит…
— А тебе сегодня, судя по твоим финансовым махинациям, года четыре — и ты уже опасный человек.
— Это не аргумент.
— Это диагноз.
Она замерла было, но…
— Точно. Я и правда… немного тёпленькая сегодня, поэтому, — и она вытянула к нему ладони. — Давайте.
— Аликс.
— Блин, вы же до сих пор рокер. Ну… где-то там. В глубине души.
— И что?
— А рокеры должны уметь всё. Играть на гитаре, курить с серьёзным лицом, чинить машины, ругаться с поставщиками и… в ладушки, — тихо ввернула она, продолжая держать руки перед ним.
Он посмотрел на её ладони. Потом на лицо — и вдруг вздохнул так, словно соглашался не на детскую игру, а как минимум подписывал договор с дьяволом.
— Хорошо. Но только один раз, — предупредил он. — И чтоб никто не видел.
Она огляделась.
— Тут только курица.
— Вот и хорошо — её хоть в суп сразу можно.
А она уже хлопнула его по ладоням.
— Ладушки, ладушки…
Он сначала просто смотрел на неё с каменным лицом — и вдруг… ответил!
Ладонь в ладонь.
Потом крест-накрест — видимо, и впрямь поймал ритм. Или же просто сработала рокерская дисциплина, чёрт тут что уже разберёт.
— Где были? — спросила она, уже едва сдерживая улыбку.
— У бабушки, — сухо ответил он.
— Что ели?
— Кашку.
— Что пили?
— Бражку, — договорил он — и только потом застыл.
Она тоже секунду смотрела на него абсолютно серьёзно — и вдруг просто прыснула со смеху! Предательски и громко!..
А потом она и вовсе согнулась, закрыв лицо рукой. Потом попыталась вдохнуть — не вышло. Лавочка под ними скрипнула, курица за тропинкой тоже недовольно кудахтнула.
Авалерсов же медленно смотрел то на свои руки, то на неё, то на курицу — и с тем выражением мрачного, наверное, даже профессионального ужаса, с каким, скорей всего, обнаруживал в моторе чужую самодеятельность, наконец-то произнёс:
— Блять. Аликс. Ну что за дела, а?
А она и правда уже не могла остановиться!
— Вы только что играли в ладушки.
— Не усугубляй, а.
— Но вы сами же хлопали!
— Аликс. Ещё слово — и вызову адвоката.
— Только нормального не получится, — выдохнула она, всё ещё смеясь.
— Чёй-та?
— Я их всех уже купила.
Он посмотрел на неё долго, сурово. Потом уголок рта дрогнул.
— Да уж. Кажись, с тобой реально нельзя соглашаться ни на что без бумажек.
— О да. И у меня уже есть переписка. И… ещё кой-какой компромат, короче.
Он прикрыл глаза и коротко выдохнул носом.
— Бл… И десять рублей… Просто полный комплект доказательств, госпожа прокурорша. Поздравляю.
Она выпрямилась и, вытерев выступившие в уголках глаз слёзы, вновь посмотрела на него.
Да, этот мужик даже после такого демарша всё ещё сидел рядом — большой, хмурый, со следом масла на костяшке — и с этими совершенно нелепыми ладушками.
И почему-то от этого под липой стало совсем хорошо.
— Э-эм, а может… Ещё раз? — спросила она осторожно.
Он покосился на неё.
— Аликс.
— Ну пожалуйста, — и она снова вытянула ладони.
Он посмотрел на них с обречённым раздражением человека, который прекрасно понимал: всё, авторитет по факту закончился. Где-то между «бражкой» и десятью рублями.
— Один, — сказал он. — Последний. И если твой Мигель увидит и это тоже — скажу, ты меня шантажировала.
— А разве нет?
Пауза.
— Аликс, — буркнул он. — Ты просто маленькая финансовая преступница. Вот ты кто.
— О да. У меня теперь есть целых десять рублей. Я с капиталом.
— Только капитал у тебя чужой.
— А вот ни фига. Уже мой. Он мне сам его дал.
— Он просто добрый, но это не значит, что ему тоже можно мешать жить.
— А вот и нет — ему я точно не мешаю. С ним я… участвую в обороте средств, короче.
— Слушай, — хмыкнул он, — а тебе, может, и правда прокуроршей надо было стать? Такая же уверенность при полном отсутствии состава.
— А вы откуда знаете, что он отсутствует?
— Потому что я тебе сейчас сам кое-что найду.
— Состав?
— Проблему, блин.
Она усмехнулась.
— Неа. Я первая заняла очередь, так что, — и опять вытянула ладони. — Давайте.
— Что «давайте»?
— Лапки давайте. Сами же сказали — последний раз.
Он же опять скосил на её руки непонятный взгляд, потом и на неё саму.
— Только не надо смотреть на меня так, будто я уже умираю, и ты пришла забрать обещание.
— Я просто жду.
Его губы совсем скривились.
— И это, по ходу, ещё хуже.
— Даже не представляете насколько.
Тогда он нехотя поднял руки, и она сразу хлопнула по его ладоням — быстро, пока не передумал.
— Ладушки, ладушки…
— Где были? — подхватил он без обиняков.
Она замерла.
— У бабушки.
— Что ели?
— Кашку.
— Что пили?
Она уже улыбалась.
— Бражку.
Однако он успел убрать руки раньше, чем она хлопнула в следующий раз.
— Всё.
— Не, не, не! Это было слишком быстро!
— А вот не надо было ржать в прошлый раз.
— Так я и не могла не ржать! Видели бы вы своё лицо, когда сказали «бражку».
— Аликс… Блин. Ты… Реально не понимаешь, что ли? У меня борода уже седеет. Какие, к чёрту, ладушки?
— От этого она точно не отвалится.
— Ну да, — фыркнул он. — Однако всё и начинается. Сначала ладушки на лавке. Потом Мигель узнаёт. Потом снимает видео. И всё: «Авалерсов, который дебил, совсем побеждён одной девчонкой и бабушкиной бражкой»…
— Не побеждён, — возразила она. — Временно обезоружен — вот так правильно.
— Очень смешно.
— Ну… Я тоже стараюсь.
Он качнул головой, но не отодвинулся.
На её собственном лице тоже всё ещё сияла улыбка. Причём, такая… лёгкая, какой она очень редко позволяла ей быть. И, наверное, именно поэтому: он... просто согласился.
— А если... — начала она тихо и немного игриво. — Да, а если бы мы и правда записали всё это на видео, вы же… Просто прихлопнули бы меня на месте, если бы узнали, да?
Он посмотрел на неё долгим взглядом.
Тяжёлым. Проницательным.
Будто взвешивал риски…
— Да ладно. Серьёзно? Он и это записал?
Тогда она и сама вдруг растерялась. Бросила быстрый, почти тревожный взгляд на минивен, но…
— Я… Я не знаю… Правда! — воскликнула она, увидев и его скептический взгляд.
— Не знаешь, — повторил он ровным голосом, но потом со смешком склонил голову набок. — Да ладно. И правда выдыхаешься, что ли, а? Госпожа прокурорша?
— Я правда не знаю! Он… постоянно говорит что-то про «контент для гастрольной хроники»…
— Хроника.
— Ну… Да. Он… тоже творческий человек и…
— Вот именно. Он — креативный директор, Аликс. Причём, твой, — буркнул он, не сводя глаз с минивена.
Минивен стоял метрах в двадцати, боком к лавке. Окна тонированные, на лобовом шторка. Ни движения, ни звука — идеальная засада.
Особенно когда и сама вдруг замечаешь в ней движение, которое явно хотят сделать незаметным...
Авалерсов поднялся. Медленно, как человек, который идёт не в атаку, а на экспертизу. Подошёл к минивену, наклонился и постучал костяшкой в стекло.
— Мигель.
Тишина.
— Я знаю, что ты там.
Тишина стала какой-то слишком старательной.
— Я считаю до трёх. Потом открываю дверь и смотрю, что у тебя в камере. Раз.
Из салона донёсся шорох. Потом глухое «блин». Потом, совсем тихо, звук падающего на коврик предмета.
— Два.
Дверь сдвинулась, и из салона действительно вылез Мигель — с лицом святого, которого застукали за кражей свечей. В руках ничего. Причём, их он держал так, будто они у него жили отдельно. И от совести — в том числе.
— Я просто… уснул.
— И, разумеется, рядом с нами.
— Я… устал. Стресс, дорога тяжёлая…
— Камеру.
— Какую камеру?
— Ту, что ты только что спрятал вон под той курткой.
Мигель вздохнул, нагнулся, достал из-под куртки камеру и протянул. Авалерсов взял её — и тут же нахмурился.
Она тоже подошла сзади и осторожно заглянула ему через локоть.
Так. Запись. На целых четыре минуты и двенадцать секунд. На экране крупно: курица. Пёстрая. Курица шла по тропинке, остановилась, наклонила голову. За кадром голос Мигеля шептал: «Смотрите, дикая природа… Пока никто не знает, что сейчас будет».
Дальше шёл звук. Хлопки. Детский мотивчик. «Что пили? — Бражку.» Её собственный, поистине дикий хохот. И в самом конце, отчётливо, мрачное: «Блять. Аликс. Ну что за дела, а?»
Повисла пауза. Курица в кадре как раз свернула за угол. С видом, который уже заранее всё это осудил.
— Удали, — сказал Авалерсов.
— Но это шедевр, — тихо возразил Мигель. — Ты там… так улыбаешься, бро, и я как оператор решил…
— Мигель.
— … Ну хорошо, тогда как друг семьи я считаю, что это нужно сохранить в ваш семейный архив.
— Какой-какой архив?
— В ваш. Семейный.
Авалерсов опять посмотрел на него. Потом в камеру. Потом на неё саму.
— Ты, — сказал он ей, — знала.
— Клянусь Санта Марией, нет!
— Но и не удивлена.
— Так я… артистка. Вы — тоже. И мы… вроде как уже давно привыкли, что нас снимают…
Он выдохнул носом.
— Не. Я уже давно… не в ресурсе, так скажем, — и вернул камеру Мигелю. Тот уставился на неё недоверчиво, как на мину, которая не взорвалась.
— Но и не удалил.
— Сам удалишь — твоя же камера. И я сейчас тебе верю, Мигель. А теперь всё. Свали. А то взорвусь.
И Мигель испарился. Прямо в рекордные сроки!
Авалерсов вернулся к лавке и сел. Не рядом, а на ту самую точку, где сидел раньше, и это почему-то ей… понравилось.
Однако села она рядом очень осторожно и так же осторожно сказала:
— Вы злитесь.
Он молчал. Смотрел на свою ладонь, ещё хранившую её хлопки, с серым пятном масла на костяшке. Потом сказал негромко и без привычного сарказма:
— Хуже.
— Хуже?
— Мне понравилось.
Что ответить она опять не нашла. Просто покрутила между пальцами одну из монет.
— Господин Авалерсов.
— М.
— А… если бы я и правда взяла у вас деньги и пропала, вам бы и это… понравилось?
Он ответил не сразу.
Она тоже, терпеливо ожидая ответа, смотрела, как по дороге медленно проехал велосипедист, кивнул им и уехал дальше, скрипя цепью.
— Нет, — сказал наконец он. — Я бы разозлился.
— Почему?
— Потому что пропала.
— А. Значит, не потому, что деньги.
Он посмотрел на неё сбоку.
— Нет. Деньги — это… одно. А вот когда человек берёт и просто исчезает — это уже другое.
Она перестала крутить монету.
— Даже если ему стыдно?
— Особенно если стыдно. Значит, надо сказать: «Мне стыдно». Или: «Я вляпалась». Или: «Не знаю, что делать». Что угодно. Но не исчезать молча.
— А если страшно?
— Ну… Мне тоже иногда страшно, — спокойно сказал он. — И что теперь, всех в чёрный список и в лес?
Она тихо фыркнула.
— Вы бы могли.
— Мог бы. Но я не хочу.
Она помолчала. Он тоже.
Потом Авалерсов кивнул на её сжатую ладонь.
— Давай их сюда.
— Что?
— Десять рублей эти.
Она тут же прижала кулак к себе.
— Не отдам.
— Зачем они тебе?
— Сказала же — коплю на лояльность.
— Маловато будет.
— Вы говорили — можно прийти обсудить.
— Я говорил — не дам.
— Это ещё не значит, что я не могу обсуждать.
Он хмыкнул.
— Да пофиг. Я хочу, — сморщил нос, — кое-что другое, короче, сделать.
— И что?
— Вот и открой ладошку-то, ну.
— Ну… Ладно, — и она раскрыла ладонь.
На ней лежали две эти монетки по пять рублей — тёплые, чуть липкие от её собственного жара и потной ладошки.
Совершенно нелепые, в общем, десять рублей.
И теперь она просто хлопала ресницами, узрев, как ловко он сгрёб их с её ладони и совершенно буднично бросил их в свой кожаный лопатник. Оттуда же он вытащил две другие монетки такого же достоинства и вернул их ей — прямо на её нелепо раскрытую ладонь.
— Не поняла.
— Ну как же. Ведь всё проще некуда: когда с Мигелем — это реально всего лишь оборот средств. А вот со мной — уже история. М?
А ей и правда было смешно, но она ещё раз честно попыталась сохранить серьёзное лицо. Тот ещё чуть-чуть подождал — и она сдалась.
Конечно, это всё было… забавно очень.
Только она чувствовала: теперь это были уже настоящие слёзы. И они уже до краёв наполнили ей глаза.
Краем же глаза она видела: он и сам как заворожённый следил за ней.
Она тоже развернулась к нему всем телом.
— Значит, всё и правда ведь очень плохо, да?
А тот внезапно поморщился тоже и даже на секунду отвёл взгляд.
— Да. Мне очень нужно… — и он поморщился ещё больше, она же прямо смотрела на него.
— … трахнуть меня, — закончила она за него.
Он коротко усмехнулся.
— Да.
— А говорили: «замуж».
И он рассмеялся ещё глуше.
— И это тоже. Потому что я не на один раз тебя хочу. Я хочу... Короче, я спать с тобой хочу. Конкретно так спать. На чисто легальных основаниях.
А до неё и правда как-то туго доходил смысл этой его вязкой мысли, но когда он до неё всё же дошёл...
Она опять уставилась на него как птичка, съевшая слишком большого червяка.
— Ага, — кивнул с упором он, узрев этот её недоуменный взгляд, — иначе смысла во всём этом, как обычно, не будет.
Она тоже нервически усмехнулась.
— Это ведь тоже объясните?
— Всё проще некуда. Мне, Аликс, очень нужно вывести сам факт близости с тобой в чисто юридическую плоскость по одной простой причине: я хочу, чтобы все с полутакта понимали, что… всё очень не просто, в общем.
Она едва смогла сглотнуть.
— А.
— Вот именно для этой цели мне и нужно заключить с тобой брак.
— То есть… привязать меня к себе.
— Да. А либидо? — невозмутимо продолжил гнуть он свою линию. — Ну… Поверь, я уже спец в том, как его успокаивать. Ага. Сегодня, к примеру, я всё же поставил Диму раком. За что, кстати, отдельное спасибо. А то все эти… ласки предварительные, — поморщился он. — Достали, короче. Ну а теперь я… пытаюсь,в общем, предугадать состав нашей сборной на предстоящем чемпионате по футболу, — развёл он в недоумении руками.
— Сублимация.
— О да. Так что… Ну просто знай: всё, чего я хочу сейчас, — это стать ещё одним твоим официальным мужем, поэтому... Всё очень плохо, да.
— Ну да, — вновь усмехнулась она с обречённой горечью. — Вы и тогда примерно так же говорили.
— Когда?
— Когда я отчитывала вас за неправильную парковку.
И его губы вновь растянула непонятная улыбка.
— Ну… «Тогда» — это было «тогда». И я тогда ни хрена ничего не знал. А теперь я знаю: ты — не просто «непростой вариант». Ты — реально катастрофа. И именно поэтому я и хочу сделать всё «по закону». Чтобы в следующий раз, когда ко мне придёт какой-нибудь Костя, я мог положить перед ним корочку и сказать: «А теперь пошёл нахер».
И в этот момент в ней и впрямь что-то покрылось корочкой.
Костя.
Да, она вдруг действительно осознала: а ведь она и с ним теперь осталась один на один…
— Хотя бы потому что я… — услышала она вновь этот низкий, уверенный голос. — Ну да, — усмехнулся глухо. — Я втюрился. И теперь мне очень нужно сделать так, чтобы мою женщину больше никто не смел возить лицом по дерьму.
А потом он просто поднял её подбородок пальцем, а она опять подумала: а ведь это… он. Тот самый Авалерсов. И всё это она делала именно с ним...
И он снова и уже вполне себе по-хозяйски тянулся к её губам!..
Она шумно выдохнула и упёрлась ладонью ему в грудь.
Он остановился. Посмотрел сначала на её руку, потом на неё.
— Не? Всё-таки не хочешь ничего со мной?
Она отодвинула его ещё чуть-чуть.
— Вообще-то хочу. Очень. И переспать с вами хочу. Очень.
Пауза. Многозначительная!
А потом мужчина всё же сбавил немного обороты и просто прижался плечом к её плечу.
— Ну... Тогда ты и сама понимаешь, что это будет... долго. М?
— Да.
— Тогда просто скажи мне «да». И… мы просто съездим к тебе — за твоими шмотками. Потом мы приедем ко мне и… Да, сходим в магаз за хавчиком, потому что в холодосе у меня щас ничего, кроме кетчунеза, тупо нет. Потом ты начнёшь обживаться, а я займусь ужином. Потом мы поужинаем, прибухнём и… если ты всё-таки дозреешь к тому моменту, то мы действительно потрахаемся, а если нет, то… — пожал он плечами. — Ну да, места у меня реально много, так что разойтись нам есть куда. А утром я по-быстрому сгоняю за пироженками, а ты сваришь нам кофе и... Далее по плану, в общем. Ну или по обстоятельствам.
Она же наконец-таки поняла, что была уже по горло сыта напрягом всех этих его диких речей, и вновь внимательно посмотрела на него.
— В этом-то и загвоздка. Я не могу. Я уезжаю.
Авалерсов замолчал.
Его плечо, которое только что было так близко к её плечу, так и осталось прижатым; он не отстранился — нет. Просто замер. Как будто кто-то нажал паузу — прямо посреди его предложения о совместном завтраке с пироженками и утренним кофе…
Потом он медленно перевёл взгляд с её губ на глаза — и всё исчезло вообще.
— Уезжаешь.
Он даже не спросил «куда». Но его голос был другим теперь. Не ниже обычного… Плоский. Будто из него выкачали половину содержания одним словом: «не могу».
И тишина стала куда тяжелее прежней. И тоже, наверное, неудивительно: ей предлагали быть женой, а она говорила:
— Да. У меня в девять вечера самолёт.
Наконец, он медленно отодвинулся. Не резко. Не с гневом. Просто... на сантиметр, потом ещё один — и между ними снова возникла дистанция.
Впрочем...
Нет, она не видела в его взгляде злости. Там было кое-что… похуже: примерно та же пустота, что бывает у человека, который только что начал строить мост через пропасть, а ему говорят: «Поворачивай назад. Проект закрыт».
— Ага. В девять, значит, — повторил он, потом машинально посмотрел в свой телефон снова. — Сейчас пятьдесят две минуты четвёртого, значит… до отлёта осталось где-то пять часов.
Она же… просто молчала. Внутри, конечно, всё дрожало — как гора перед обвалом, но лицо её было спокойным...
Впрочем, его тоже.
— Да, — кивнула она тихо.
Авалерсов хмыкнул тоже.
— Точно. Отпуск.
— Да, — опять тихо подтвердила она.
— И куда летишь, если не секрет.
— Не секрет. Домой. Близ Святой Эулалии.
Он помолчал.
— Понял.
А она, тем временем, уставилась повнимательнее и на него.
— А вообще, я думала, что вы с ним тоже все в делах.
— О нет, — мотнул он своей большой головой. — Даже не надейся. У нас с братцем моим и правда — прямо-таки день откровений какой-то.
— Ещё что-то случилось?
— Ага. Веришь, нет — этот чёрт тоже напыжился, надулся, а потом и сам выдал базу — у него, оказывается, и у самого живёт здесь какая-то полюбовница, так что.., — и он многозначительно развёл руками.
— Он там. У неё.
— О да.
— А вы — здесь.
— О да.
— Ясно.
Она полезла в свою сумку, достала пачку сигарет. Открыла — и вздохнула.
— Последняя.
Он больше уже ничего не сказал, просто снова поделился огоньком.
— Макс… Да, я почему-то всегда думала, что вы — Максим. А вы — Максимилиан.
— А я — Максимилиан, да.
— Максимилиан, — как эхо повторила она вслед за ним, словно пытаясь попробовать на вкус это имя, потом она тихонько улыбнулась. — А по папе вы…
— Львович.
Надо же. Даже здесь — львы.
Так что же это, в конце-то концов???
— Значит, вы — Максимилиан Львович.
— Да.
— И звучит это, конечно, потрясающе, но... Максимилиан Львович? Я надеюсь, вы же не всегда так делаете?
— Как — так?
— Режете людям правду-матку. Вот так вот, наотмашь. Прямо как... тортом в морду. Нет же?
Он опять как-то непонятно усмехнулся.
— Нет. Практически никогда. Чаще всего, я вру. И вру по-крупному, потому что правда в этом мире, милая Аликс, никому не нужна, но врать тебе?.. Не. Это ж как врать самому себе, а, следовательно, себе же дороже... И кстати. Автограф. Можно же мне автограф, да?
— Но...
А он взглянул на неё так, что она осеклась и понять уже не могла, смеялся ли он над ней или же был серьёзен.
— Аликс, ну прекрати уже краснеть и смущаться, — ещё и усмехнулся мягко он. — Ну понятно же, что я реально не из леса. Я твой фанат... Особенно когда узнал, что ты... не откуда-то, блин, «оттуда», а своя, блин, родная… Что?
А она просто покачала головой.
— Я уже… почти «оттуда», — махнула она неопределённо рукой.
Он опять помолчал.
— А. Совсем уезжаешь, значит.
— Да. Но до осени я пока здесь.
— Ясно.
Опять помолчал, явно переваривая и эту новость.
— Так я чё, реально за хвост тебя поймал, что ли?
Она моргнула.
— Имеете в виду, в последний момент?
— Можно и так.
— Тогда да.
— Ну, — усмехнулся он. — Тогда неудивительно.
— Почему?
— Потому что у меня почему-то не получается делать важные дела вовремя. Вечно всё через жопу и в последний момент… Но. Я всё же договорю и это: именно вот этот вот... момент, что ли, что ты даже говоришь на чистом русском — это и был поворот на все сто восемьдесят, потому что... — Усмехнулся. — Ну правда, ведь не картинка какая-то с буржуйских красных дорожек, а прекрасная девушка. Причём, рядом — только руку протяни и... Всё, — хмыкнул он. — Очень вдохновляет, да. Так что... Не, не забуду уже. Никогда.
— Ясно, — впечатленно выдохнула она, чувствуя, как по мере развития этой их странной истории мелкие мурашки, гулявшие по коже, превращались в огромных слонов. — Слушайте, а ведь я тогда так и напишу: моему чокнутому фанату.
— Ну да, я и правда залип, но… Чокнутому? — и он хрипловато, даже нежно рассмеялся, и какие-то очень низкие, густые нотки в его смехе заставили её снова съёжиться!..
Твою мать.
Но в нём и в самом деле было что-то, что лишало её и привычной воли, и привычной властности. И конечно же, она понимала, что в общении с ним она уже давно перешла все границы личного спокойствия, только сегодня она почему-то никак не могла всё это как обычно пресечь.
А, может, и просто-напросто не решалась на это. Она, с головой окунаясь в его обманчивую мягкость и неторопливость, просто говорила…
— Да. Потому что... Ну правда, я всегда думала, что это я чокнутая…
Да, кажется, всё так и было: чем дольше они находились вместе, тем сильнее её в него затягивало — и она говорила. Говорила явно лишнее!
Но... остановиться?..
Нет, они не остановятся.
— Вот серьёзно — на всю же кукушку чокнутому. И не обижайтесь, потому что между нами правда, правильно же?
— Между нами? — переспросил он, а поймав её деланно невозмутимый взгляд, опять мягко усмехнулся, и она внутренне сжалась ещё больше; кажется, она и в самом деле вела себя не совсем... нормально. — Ну да, между нами правда.
— И самая такая... основательная, не так ли?
— О да… Так что, — пожал он плечами, — давай ты хотя бы этого не будешь отрицать, правдорубка ты моя ненаглядная.
Она внутренне вновь ощетинилась было, но вслух спросила очень спокойно:
— В смысле.
— Что вот именно щас ты сама ко мне пришла.
— Ну, — затянулась она глубже чем обычно — и чуть позорно не раскашлялась!..
Но нет — не раскашлялась. Просто пожала плечами.
— Ну, — повторила она. — Да. Потому что помимо просто траха нам вроде как… и общий язык нужно найти — мы, если вы ещё помните, всё-таки договорились поработать вместе.
Он задумчиво кивнул.
— Да. Договорились.
— Ну а именно щас я просто уезжаю в отпуск. Потому что вы и сами видите — мне это очень надо. И уже давно.
— С этим тоже абсолютно согласен.
А потом она протянула ему безжалостно выдранную страницу из ежедневника с этой записью, и он так же тихо рассмеялся.
— Блин, да это же просто шедевр, хоть сразу в рамочку и на стену...
— Я старалась.
— Я понял. — А потом он просто толкнул её плечом в плечо снова. — А теперь просто послушай. Потому что это мой… ну, скажем так, первый кирпичик. В выстраивании конкретно нашего с тобой фундамента. М?
Сначала она опять ни черта не поняла… Зато потом как поняла!..
— А-а, — протянула она. — Да. Вы же ещё и… бобёр-строитель. Я, кажется, уже почти запомнила это.
И он опять глухо рассмеялся.
— Ага. Бобёр, мать его. Он самый.
Она же глянула на него искоса.
— Вам не нравится?
— Нравится. Но это... так скажем, просто неконтролируемая, даже какая-то хаотическая энергия между нами. Ага?
Она сморщила нос — но признала:
— Да.
— Вот. А нам очень нужно... именно фундамент заложить, что ли.
— Ну да.
— Вот. И дело у тебя, в общем-то, серьёзное. Новое имя. Новая идентичность... А тут я — припёрся всё-таки.
Наверное, она опять жутко побледнела...
Он же непонятно хмыкнул.
— Сама, кажись, уже понимаешь — тут… очень нужен предохранитель, короче. Прям кровь из носа. Иначе нас обоих спалит раньше, чем ты решишь, готова ли в это ввязаться по-настоящему… Ага?
Что ж.
Он говорил очень спокойно, и в его голосе действительно звучала необычная для него мягкость — почти забота…
— То есть… первый кирпичик фундамента по-авалерсовски — это предохранение рокера Авалерсова как мужчины от диджея Аликс как от женщины.
— Именно так. Или же диджей Аликс может начать жить с рокером Авалерсовым прямо щас.
И она снова поморщилась было…
— Что ж. Мне уже страшно.
— Мне в общем-то тоже. И это в общем-то правильно.
Он сложил страницу пополам и убрал во внутренний карман рубахи. Осторожно так убрал, будто это и правда был какой-то документ особой важности.
— А вот теперь слушай.
Она выпрямилась.
— Слушаю.
— Я, Аликс, не собираюсь делать вид, что ты мне безразлична. И просто идиота, которому случайно достался автограф, я тоже изображать не буду.
Она замерла. Дым, который она собиралась выдохнуть, тоже будто застрял где-то внутри…
Он же говорил спокойно. И даже не смотрел на неё в упор — просто следил за тонкой полоской дыма, поднимавшейся от её сигареты.
— И бегать за тобой со стояком наперевес я тоже, — поморщился, — очень бы не хотел.
— «Бы».
— Ага. Именно «бы»… Но, кажись, именно так я и буду делать, поэтому давай здесь и сейчас: мне это важно. И я готов вложить в это весь свой опыт и знания. А вот ты — подумай ещё раз. Потому что я — не просто коллега. Я — мужчина. И буду вести себя соответствующе.
— То есть, ревновать.
— И нарушать рабочую дистанцию — да. Поэтому если тебе это не нужно — просто скажешь. Прямо. Я услышу.
Она покосилась на него.
— А если я пока и правда не знаю, нужно мне это по-настоящему или нет?
— Так и скажи.
— Я только что сказала.
— Ну вот, значит, уже получается.
Она невольно улыбнулась. Чуть-чуть. Одним уголком губ. И тут же попыталась сделать вид, что ничего такого не было.
Разумеется, он заметил.
— Главное, молча не исчезай, — добавил он. — А то… сидишь потом и гадаешь, что ты сделал не так.
Улыбка у неё погасла.
— А если ничего?
— Тем более. Скажи: мне надо побыть одной. Или: отстань, ты меня бесишь. Как угодно. Только словами.
Она некоторое время молчала. Потом стряхнула пепел.
— А вы сами-то так умеете?
Он повернул к ней голову.
— Что именно?
— Словами. Когда вам плохо. Или… когда вас кто-то бесит.
— Когда бесит — отлично умею. А когда плохо… — Он хмыкнул. — Работаю над этим.
— А когда вас взбешу я? А я взбешу. И сильно.
Он помолчал. Потом пожал плечами — и опять ничего не сказал.
— То есть вы предлагаете мне правила, которые сами ещё не освоили.
— Я просто предлагаю нам обоим не делать вид, что мы до хрена идеальные. Особенно ты.
— Я.
— Ты. Ты, вот, даже покраснела сейчас от возмущения.
— Я не краснею.
Он посмотрел на неё. Очень внимательно.
— Конечно.
— Слушайте, — возмутилась вдруг она, — вот прямо щас я вас просто предупреждаю…
— О, уже и предупреждаешь. Значит, уже хорошо строим. Умница.
Она ткнула его локтем. Не сильно. Но с чувством.
Он же вновь перехватил её взгляд, и на этот раз в его усмешке не было ни насмешки, ни привычной провокации. Просто он смотрел на неё — и ждал.
И от этого ей вдруг стало ещё сложнее.
— Ладно, — наконец, тихо сказала она. — Раз уж я и сама сегодня закапываюсь, значит, тоже буду закапываться до самого дна. Так вот: мне, Максимилиан Львович, всё это тоже не безразлично. Наверное, я в вас даже влюбилась.
Он чуть кивнул.
— Я понял.
— Нет, вы не поняли. Я сама пока ничего не поняла.
— Ну так разбирайся. Я же не требую отчёт к понедельнику.
— Очень великодушно.
— Да я вообще душка сегодня, как внезапно оказалось.
Она фыркнула, пристально глядя на его догоравшую сигарету.
— И мне теперь даже страшно представить, что будет, когда вы покажете мне второй кирпич.
— Второй? — Он на секунду задумался. — Второй мы заложим тогда, когда ты перестанешь мне «выкать». Аж бесит уже.
— А если не перестану?
— Ну… Тогда, видимо, придётся как-то жить и с этим… Ага. Прикинь только: у нас с тобой уже косой десяток детишек бегает по двору, а ты мне всё выкаешь.
Она же почти со шлепком приложила ладонь к своему пылавшему лбу.
— Заткнитесь уже.
— Вот видишь… Мне тоже с тобой тяжело. Но я крепкий.
Она посмотрела на него в упор.
— Бобёр.
— Ну вот. Уже почти ласково. Уже история.
Она снова толкнула его локтем. На этот раз он поймал её руку — и сразу же ослабил пальцы, чем и оставил ей возможность отстраниться. Наверное.
Она посмотрела вниз. На его ладонь. На свою руку в ней.
И не отстранилась.
— Только не зазнавайтесь, — пробормотала она.
— Поздно. Я уже — у меня теперь есть автограф.
— Я могу забрать.
— Не можешь.
— Это ещё почему?
— Фундамент уже заложен.
— Автографом?
— Ага. «Моему чокнутому фанату». — Он погладил большим пальцем её костяшки и усмехнулся. — Очень крепкий, между прочим, фундамент.
Она покачала головой, но руку опять не убрала.
— А вообще — огромное тебе спасибо.
И она невольно насторожилась ещё больше.
— В смысле.
— Ну вот они всё говорят, мол, рок — это музыка для мозгов и здоровья. И ещё всяко-разно, что, в общем-то, так и есть. Но. Гайя. Это же реально всё твоё?
Теперь помолчала уже она.
— До последней нотки.
— Во-от, — кивнул он. — Именно вот эта вот Гайюшкина музыка, Аликс, и вывела меня из реальной жопы. Ага. Прямо как... откровение какое-то, что ли. Я ж и правда — аналоговый напрочь, и до цифры мне, в общем и целом, дела нет и до сих пор. Но вот до твоей Гайюшки я всё же дорос. И я очень рад, что могу сказать тебе это лично. Спасибо.
А на это-то что сказать в ответ?..
По правде говоря, она всегда терялась, когда ей говорили что-то в этом роде, ведь с ненавистниками хотя бы что-то было ясно…
А потом их взгляды и в самом деле окончательно переплелись друг с другом, и она ощутила, как по её коже снова побежали мурашки.
Что ж.
Она видела, как трепетали его губы, и понимала, что так же трепетали и её собственные. Ей даже показалось, что они опять вот-вот поцелуются!..
И вдруг она сжалась ещё сильнее, потому что поняла: он, не отрывая от неё глаз, действительно начал это движение к ней.
Он склонялся к ней всё ближе и ближе. Склонялся до тех пор, что она вдруг поняла — она в любой момент может потерять сознание! А ведь он ещё и пальцем не прикоснулся к ней так, как обычно мужчина прикасается к женщине, когда хочет любить её физически!..
Ну а то, что они будут любить друг друга физически…
Чёрт.
Она что, и правда допускала такую возможность?!
Видимо, да, иначе с чего бы она сидела сейчас рядом с ним и так безбожно сыпалась?..
Потом она посмотрела на него и, поймав на мгновение его насмешливый взгляд, вдруг поняла: а ведь он и в самом деле уже какое-то время с испытующей улыбкой смотрел на неё!..
От всего этого она вспыхнула ещё больше, но теперь и сама как заворожённая пялилась в его потемневшие глаза, а они и правда были почти чёрные!..
Что ж.
Теперь она сидела тихо и ясно видела, как его скулы словно заводные ходили под плотной кожей. Она видела каждую её пору и щетинку!..
Видела и понимала — а ведь в непосредственной близости он и правда был ещё более зрелым и ещё более холёным, чем ей хотелось бы и…
Да! Потрясающий, короче, мужик! Аппетитный мужик! Щедрый как... Как прямо-таки шведский стол какой-то!..
— Аликс!.. Аликс, айда сюда! Мы уже заканчиваем!
Они аж вздрогнули, вдруг резко выплыв из этого странного наваждения, и, отпрянув друг от друга, теперь явно чувствовали себя не в своей тарелке…
Что и было, в общем-то, немудрено — это ж надо было такое учудить!..
И судя по его озадаченному лицу и по тому, как он почесал свою бородку, он был того же мнения.
Потом он ещё более натянуто улыбнулся ей…
В эту же секунду её пальцы пронзила острая боль — и она аж вскрикнула, резко дёрнув рукой!..
А потом поняла: её не укусили. Это просто сигарета, которую она держала в полузабытьи, догорела до самого конца и оставила на коже её пальца крошечный, но яростный ожог.
Однако самое ужасное случилось мгновением позже: тлеющий пепел, отлетев от сигареты, приземлился точно на тонкий нейлон чулка — и она замерла, глядя, как на безупречной ткани мгновенно расцвела маленькая чёрная дырочка.
Она попыталась стряхнуть этот пепел. И, видимо, слишком усердно, потому что теперь из этой точки, словно по команде, с пугающей скоростью поползла вдруг стрелка...
О да, она как заворожённая смотрела, как эта тонкая, предательская линия разрезает нейлон, поднимаясь вверх по ноге, уничтожая тот самый «безупречный образ», за который она так отчаянно цеплялась всё это время.
Наверное, это было почти символично: один случайный уголёк — и её фасад окончательно треснул.
— Черт... — выдохнула она, глядя на это зрелище с выражением абсолютного отчаяния и...
В общем, такого с ней тоже не случалось уже давно, но она смутилась. Смутилась по-настоящему и очень жгуче. Спохватилась так, что следом же почувствовала себя героиней какой-то глупой романтической комедии...
Вот только мужчина этот был героем вовсе не её комедии, а, скорее, героической саги о... викингах, богатырях и прочих крестоносцах — и факт сей был суров и беспощаден: как относительно всех этих чудесных саг, так относительно и всей её нелепой жизни.
Тем не менее, весь такой грозный, большой и необычный, он взял её ладонь в свою руку и, внимательно рассмотрев красненькую точку, тихо усмехнулся.
— Ну, до свадьбы точно заживёт. А капронка?.. Да не переживай ты так. Я куплю тебе другую.
— Спасибо, — тихо поблагодарила она, и он, конечно же, опять улыбнулся, но…
Чёрт возьми! Какой же всё-таки тяжёлой, какой неумолимой была его поступь! При всей его видимой мягкости и непринуждённом обаянии!..
Наверное, именно поэтому он и пользовался ими столь беззастенчиво. А, может, и просто неосознанно. Просто потому что был он человеком явно железным. Прямо-таки титаново-непробиваемым!..
А вот сама она, раз за разом натыкаясь на эту глухую мускульную стену, обитую обманчиво мягким войлоком, теперь чувствовала это особенно ярко: если всё продолжится в том же духе, то всей её силы — и физической, и нравственной — больше уже не хватит, чтобы противостоять этому странному мужчине.
Как странно...
Ведь ей приходилось общаться и с явно более могущественными мужчинами, которые при желании могли попросту стереть её в порошок!..
Однако если с этими мужчинами всё чаще всего решалось посредством денег и компромиссов, то теперь, когда проявлялась суровая непреклонность этого мужчины ей становилось почему-то по-настоящему страшно.
"Чего же он добивается? — с недоумением спрашивала себя она. — Чтобы я бросилась ему в ноги и взмолилась: «Возьми меня!»? Этого???»
При этой мысли она опять вся затрепетала.
Да, её так и раздирали сомнения и самые противоречивые чувства: то она готова была признать себя побеждённой, то все её существо восставало против этого искушения...
А всё почему?..
Ну право же! Ну не влюбилась же она в него с первого взгляда!..
Она вновь огляделась вокруг с ощущением, что всё это не явь, а сон, и что она очутилась где-то вне времени и вне реального мира. С одной-единственной мыслью: бежать.
Да, ей нужно было бежать. И быстро. Во все лопатки.
— Может, и вы тогда напишите мне что-нибудь? Вот здесь. Если можно.
— М? — нахмурился он вдруг.
— Ну да. Я тоже хочу ваш автограф.
— А. Ну да. Конечно.
И только чтобы скрыть своё замешательство, она пододвинула ему свой раскрытый многострадальный ежедневник с текущей датой, а потом, когда получила его назад, опять беспомощно съёжилась.
А там всего лишь было написано: «С любовью и восхищением. Авалерсов». Таким твёрдым, красивым почерком. И ниже — сам его фирменный росчерк. С сегодняшней датой.
Так просто и лаконично, но дыхание у неё вновь спёрло. И спёрло недурно!
— Спасибо.
— Тебе, милая девушка, тоже.
Их взгляды снова на мгновение переплелись, но дольше секунды она его уже не выдержала, ибо чувствовала теперь всеми своими фибрами: это действительно был взгляд потрясающе уютного, адекватного и умного человека. А ещё...
А ещё невероятно доброго и мягкого! Несмотря на всё его титаноподобие! И что сейчас — как бы она ни шифровалась сама! — этот взгляд имел её насквозь — это она тоже чувствовала всеми фибрами своей никчёмной душонки...
— И помни, чудо ты моё чудное, — он вновь склонился к ней почти вплотную, — ты прекрасна. Ты просто великолепна, любовь моя. И ты в моём больном сердце уже навсегда.
Что ж, он не унимался, и теперь она чувствовала его чувства в каждом его слове, посему изводить его ей было уже вовсе не занятно. Ей было стыдно: и за себя, и за собственную дурь, и за то, что он заставил её снова почувствовать себя гадиной и сволочью, и…
— А ещё, — улыбался он тем временем нежно, а потом и вовсе склонился к её уху. — Да, наверное, тебе сейчас больно, тошно и, наверное, даже противно от того, что я умудрился тут натворить. Только не расстраивалась бы ты так явно, ну. Ведь… Ну серьёзно, ведь даже этот твой бывший дурак, он ведь и сам просто не знает, что ему с такой красотой, как ты, делать. И ты сама это тоже, в общем-то, знаешь.
А она опять во все глаза пялилась на него, ибо... Обалдела?
О, это не то слово! Она попросту лишилась дара речи, понимая, что всё это окончательно выбило её из колеи.
— Поэтому и мужик у тебя ещё будет. Только не этот. Другой. Уж я-то это точно знаю.
— Опять на себя намекаете.
— Вот именно сейчас — уже нет. Это уже чисто по фактам. И чисто по фактам, я и сам к тебе тупо яйца подкатываю. Весь день. А ты ведёшься. И тоже весь день. Только делаешь ты это... как бы через буфер, что ли.
И она опять почти ощетинилась!..
— Мой гепатит — это совсем не буфер.
— Вот... Вот это и есть вся твоя проблема — ты пытаешься решить что-то за другого взрослого человека. А ведь тебе уже давно всё разложили. И тоже чисто по фактам.
На какой-то короткий миг ей опять стало очень трудно дышать. Даже сглотнуть.
— А ещё я просто уезжаю.
— Вот и иди уже к ним. Там, видать, паника просто жуткая уже.
Оторопевшая начисто, она скользнула взглядом на свой телефон — да, он тоже просто разрывался опять, но…
— Ага, — улыбался он. — Вот просто зуб даю, ну.
Что — что чёрт возьми?!? — тут вообще происходило?..
— Ну а я с Милой твоей пока буду на связи. С ней и порешаем, что да как. Чисто по-взрослому. А захочешь сама — милости прошу. Просто не забывай: да, я готов быть псом, но я — не Бобик. Я — мужик, у которого на тебя всё стоит и дымится.
Наверное, ей пришлось приложить все усилия, чтобы выгрести из этой странной атмосферы какого-то странного сюрра в жёсткую реальность, где все ждали её мнения и решений.
— Я… Да, я всё поняла.
— Хорошо. А теперь иди.
Жгуче переглянувшись вновь, больше они ничего уже не сказали друг другу, и она быстро отошла от него и только минутой позже, фоном слыша взволнованный голос ассистентки, заставила себя сосредоточиться. Удавалось это плохо.
Она была растеряна?
Да, потому что она ни разу в жизни такого не испытывала. Даже при знакомстве с мужчинами, которые с первого же взгляда ей… нравились.
И как вы думаете, что это такое?.. Ну не любовь же с первого взгляда, верно?
"Верно, — послушно кивнула и развела ручками внезапно вылезшая субличность в виде принцессы. — Наверное, именно поэтому подобные встречи и должны оставаться мимолётной городской встречей с приятной недосказанностью", — философски и умудрено заключила она и обмахнулась надушенным платочком.
"Эй, ты там, наверху?! Ну хватит уже! Фальшивишь же! Безбожно! — откуда-то из-за стены подала голос и ведьмочка. — И... И... Эй, бабоньки трусихи-неудачницы?! А ну признавайтесь! Кто из вас спёр мою метлу?!"
Горько усмехнувшись, она вдруг поняла, что и голоса Милочки больше не слышит, и оторвала трубку от уха: ага. Ясно. Батарея сдохла. Прекрасно.
Самого мужчины тоже простыл след, а она даже не поняла, куда он делся. Даже машина его куда-то пропала.
Уехал…
Он просто уехал!..
Так она и оказалась в привычном своём одиночестве. И... Разочаровании?..
Да, это было оно самое. Только думать об этом не хотелось, посему она... просто постаралась об этом не думать.
Тишина... Птички поют...
Ну и прекрасно. Теперь всё опять было по плану: ну не жила никогда хорошо — и не следовало начинать.
Правда, что случилось с ней на последних минутах этой встречи, она, наверное, никогда уже не узнает.
Толик, Мигель и прибывшие из шиномонтажки мужики возились с минивеном. Сам Шурик опять никак не мог наговориться с этим хромым здоровяком по имени Марсик, тоже невесть когда объявившимся здесь вновь, — на площадке, где все они оставили свои машины.
А сама она, краем уха наматывая все эти разговоры на ус, всё же решилась перейти дорогу — в магазин. За новой пачкой сигарет — пока есть возможность.
Потом вдруг поняла: раз лысый до сих пор здесь, то и сам Авалерсов — тоже…
Его «Крузак» действительно стоял у магазина.
Сам он сидел на водительском и, тихо слушая свой жуткий тяжеляк, кажется, уже просто ждал этого своего лысого. И, несомненно, её он тоже заметил, но ничего уже не сказал. И недовольные голоса за её спиной зазвучали одобрительно — значит, времени больше уже совсем не оставалось…
И тут ноги сами понесли её туда. Только не в этот злополучный магазин, а…
Да, прямиком к нему.
И чем ближе она к нему подходила, тем больше не находила себе места от одного взгляда этого большого мужчины, но, как и прежде, изо всех сил старалась быть невозмутимой. Даже снова разглядев в этой странной дымке его перекатывавшиеся скулы и волчий взгляд.
— А, — хмыкнул он вдруг глухо, когда она встала в двух метрах от него. — Озадачил всё-таки, ага?
Вот гадёныш!
Да, она знала, что все они вот-вот разъедутся отсюда кто куда, вот только отпускать его куда-то туда, в неизвестность, она теперь совершенно точно не хотела. Даже вновь изнывая под этим его пристальным взглядом, который вновь совершенно откровенно и по-****ски раздевал её, она понимала одно: она действительно уже очень давно не ощущала ничего подобного!
Чёрт.
Однако какую же всё-таки страстную партию они с ним додумались в сей чудный день разыграть! Ну право же, разве так можно? Ведь были же мозги у неё, у несчастной! Она знала это совершенно точно: были! Ведь недаром её называли такой умной, такой здравомыслящей!..
Или?.. Сей чудный день настал, и их теперь больше не было?..
— Чё молчишь-то? Садись давай.
Она же смотрела на него не мигая.
— А стоит ли?
— Ну, раз уж начала играть со мной в рулетку русскую, — пожал он плечами, — то, — хмыкнул опять. — Ну барабан хотя бы крутани как следует, что ли, ну.
И улыбка снова обнажила его ровные зубы, но она просто смотрела на него.
Тогда он и сам перестал лыбиться.
— Блин, да садись ты уже, — кивнул он на соседнее сиденье. — Покатаемся. Поговорим. Нам уже реально есть о чём.
И после этого её мозги действительно отключились напрочь.
Ног своих она тоже почему-то больше не чувствовала, просто понимала, что летит куда-то.
— Быстрее, ну, — ещё и подбодрил он её ко всему прочему. — А то реально не успеем.
И...
Да, она полетела ещё быстрее.
Свидетельство о публикации №226111002112