Автобиографическая статья. Янкун Герберт

Янкун, Герберт (1905-1990) - немецкий историк и археолог, руководящий сотрудник Аненербе, оберштурмбанфюрер СС

Автобиографическая статья Герберта Янкуна (1905–1990), написанная от его имени
Прежде чем начать, я хочу честно предупредить читателя: моя биография — это не рассказ о судьбе, а рассказ о выборах, часть которых была ошибочными и преступными. Тот, кто ищет здесь оправданий нацизму, не найдёт их: его не было и не могло быть.

Откуда я родом
Меня зовут Герберт Янкун. Я родился 8 августа 1905 года в Ангербурге (ныне Венгожево) в Восточной Пруссии, в семье учителя. Дом мой был консервативным, и разговоры о «немецком Востоке», о языке и земле пруссаков, о крестоносцах звучали в нём постоянно. Позже я понял, что вырос в атмосфере, где национализм казался не идеологией, а воздухом. Это не снимает с меня ответственности — лишь объясняет, как легко она выветривается, если не её проверять.

Учёба и Хедебю: настоящая наука
Историю, философию и физическую культуру я изучал в Кёнигсберге, Йене и Берлине. В 1930 году начал работать в Кильском музее отечественных древностей и попал на раскопки Хедебю — крупнейшего торгового центра датских викингов на перешейке между Балтийским и Северным морями. Это было настоящее счастье исследователя: влажный слой сохранял дерево, кожаные изделия, следы причалов и домов, и весь раннесредневековый город вставал из земли почти как живой. В 1931 году я защитил диссертацию о поясных гарнитурах Замланда эпохи римских императоров, а в 1932–1933 годах как стипендиат Германского археологического института объездил Балканы и Ближний Восток, участвовал в раскопках в Египте.

В 1935 году последовала докторская диссертация — об оборонительных сооружениях викингской эпохи между Шлей и Треене — и звание доцента Кильского университета. Метод, который я развивал, — современная раскопочная техника, стратиграфия, внимание к планировке поселений — был добротным, и за это меня в итоге и оценили. Эту часть своей жизни я вспоминаю без стыда: там я был учёным.

Как наука попала в услужение идеологии
А дальше начинается то, за что я несу ответственность до конца. В 1933 году я вступил в СА и в «Союз борьбы за германскую культуру» Розенберга; в 1937 году перешёл в СС, вступил в НСДАП, а с 1938 года стал сотрудником «Аненербе» — «наследственного» исследовательского общества, встроенного в аппарат СС и служившего Гиммлеру. С 1940 года я руководил его учебно-исследовательским отделом раскопок, одновременно был директором Кильского музея и профессором — сначала Кильского, затем Ростокского университета.

«Аненербе» было не научным институтом, а инструментом: оно подгоняло древность под расовую мифологию, снабжало рейх «доказательствами» превосходства и служило иным, куда более тёмным целям. Я это понимал — и продолжал. В 1938 году я возглавил группу, изучавшую гобелен из Байё, выполнял поручения Гиммлера в оккупированной Норвегии. Я объяснял себе это тем, что «спасаю науку», что остаюсь профессионалом. Это была самая удобная ложь, какую я знал.

Война и грабёж
После начала похода на Советский Союз я предложил руководству «Аненербе» создать «зондеркоманду Янкун» для исследований «германской колонизации на юге». Формулировка была;;ной; суть — нет. Мы действовали в зоне оккупации, изымали и вывозили культурные ценности из советских музеев и библиотек. Я лично участвовал в этом разграблении. Как бы я ни оправдывал это «археологическими интересами», перед памятью мне нечего возразить: изъятие чужого наследия на территории, которую держит армия завоевателей, — это грабёж, что бы ни было написано в сопроводительных бумагах.

В 1942 году я добровольцем вступил в дивизию СС «Викинг», где и продолжил «исследовательскую» деятельность, позже служил штабным офицером 4-го танкового корпуса СС, с 1944 года состоял в Личном штабе рейхсфюрера СС и в ноябре того же года получил Железный крест 1-го класса. Я носил форму организации, которая была прямым орудием преступлений против человечности, — и не пытался ни тогда, ни после представлять это иначе.

Поражение, арест и возвращение
В 1945 году я был арестован союзниками. В 1948-м меня освободили; денацификация прошла по мне почти без потерь — и это само по себе не абсурд истории, а её суровая правда: карьерных деятелей режима ослепительно легко не заметить, если у них есть диплом, публикации и рекомендации. Ни один трибунал не судил меня за грабёж чужих музеев — но совесть не заменялась даже приговором.

В 1949 году правительство Шлезвига предложило мне снова возглавить раскопки в Хедебю. С 1952 года я был приглашённым профессором Кильского университета, с 1956 по 1973 год — профессором Гёттингенского университета и директором семинара древней и ранней истории; стал членом Академии наук в Гёттингене, соиздателем «Reallexikon der Germanischen Altertumskunde», получил большую крестную заслугу Нижней Саксонии (1968), а в 1980 году — почетное звание члена Международного союза славянской археологии.

О послевоенной науке и о границе между ней и пропагандой
Мои послевоенные работы шли уже по другим следам: строгая методология раскопок, оценка источников без идеологических приправ, международное сотрудничество. Методические приёмы, которые я применял в Хедебю, позже признавали образцовыми. Но я не позволяю себе думать, что это «искупление». Наука, сделанная руками того же человека, не отменяет службы, которую он сослужил злу. Она лишь показывает, насколько порой в одну и ту же профессию помещается и труд, и предательство.

Что обо мне говорят сегодня
Историки науки оценивают мою фигуру неоднозначно: признают вклад в археологию Хедебю и в становление современной методологии, но при этом подробно разбирают, как я служил нацистскому государству, как «Аненербе» превращало археологию в пропаганду и как я участвовал в вывозе культурных ценностей с оккупированных территорий. Мне кажется, эта двойственность — важный урок: наука не стоит над историей, она часть её, и в тоталитарном государстве учёный делает выбор каждый день, даже если притворяется, что делает только исследования.

Я умер 30 апреля 1990 года в Гёттингене. Если бы я мог обратиться к молодому учёному, я бы сказал ему не то, что говорил сам себе в 1938-м, а то, что понял слишком поздно: ни один архив, ни одна экспедиция, ни одно звание не стоят службы злу. Если выбор между карьерой и совестью кажется тебе трудным — это уже значит, что совесть ещё жива. Не теряй её. И помни: у науки есть только одна честная позиция — служить правде, а не власти.