История

Глава 1: Эпический приземёж

Спарта просыпалась так, как просыпалась всегда: без единого лишнего звука. Ни петухов — петухов здесь запрещали указом, потому что они кукарекали не по-военному. Ни птичьего щебета — щебет считался проявлением слабости духа. Ни запаха свежего хлеба — выпечка приравнивалась к роскоши, а роскошь — к предательству.
Только утренний рожок. Один. Сухой. Долгий.
По каменным улицам шагали воины с лицами, вырезанными из гранита тем самым мастером, который никогда не улыбался, потому что улыбка тоже была запрещена указом. Здесь даже младенцы не плакали — они мрачно сопели и подтягивались на пелёнках.
Царь Леонид стоял на главной площади, рядом с тщательно нарисованной белой краской площадкой, над которой висела табличка: «МЕСТО ЦАРСКОЙ КОЛЕСНИЦЫ. ПОСТОРОННИМ ВСТАВАТЬ ЗАПРЕЩЕНО. НАРУШИВШИМ — ВЕДРО ХОЛОДНОЙ ЧЁРНОЙ ПОХЛЁБКИ». Табличка была новая, потому что старую кто-то за ночь исписал сверху углём: «А если нарушившим будет сам царь?», — и Леонид всю ночь не мог уснуть от возмущения.
— Сегодня, — произнёс он в пустоту, ибо ораторствовать перед толпой было его единственной разрешённой формой отдыха, — Спарта встретит день так, как встречала его три сотни лет. Мрачно. Синхронно. И без смеха.
И тут небо треснуло.
Не в переносном смысле, как трескается небо в эпических поэмах, когда герои рубят друг друга под гром. Нет. Небо треснуло буквально — как трескается глиняный горшок, из которого недопилили квасу. Над площадью разверзлась круглая, дымящаяся, слегка обвисшая по краям дыра в пространстве, из которой доносились запахи свежей капусты, дорогого оливкового масла и... хруста мёда?
Первым из дыры выпала печь.
Не человек. Не воин. Не боевая колесница. Печь. Русская, кирпичная, белёная, с трубой, с дверцей, с занавесочкой в цветочек на лежанке и с нарисованным на боку углём солнышком. Печь спикировала на площадь, как кулик на болото, описала в воздухе торжественную дугу, рыгнула дымом — и приземлилась ровно на белую краску царской парковки. Табличка «МЕСТО ЦАРСКОЙ КОЛЕСНИЦЫ» со звоном упала и воткнулась в землю, как боевой нож.
С площади слышался стон: табличку вырезал сам Леонид. Целых три дня. Рубцом.
Из трубы печи высунулась бородатая голова и с уважением огляделась.
— Хорошее место, — сказала голова. — Ровное. Солнечное. Терпкое такое место, воинственное. Тузик, паркуйся!
Печь, которую, оказывается, звали Тузик, довольно скрипнула кирпичами и сложила трубу, как складывают под Эссентуки крыло журавлиного клина. С лежанки, зевая так, что завял хмурый утренний рожок, сполз богатырь — широкоплечий, лохматый, в кольчуге поверх исподней рубахи.
— Илья Муромец, — представился он площади. — Илья Муромец. Тридцать лет и три года на печи лежал. Потом встал. Прошёл перевооружение, грамотную переподготовку... и снова лёг. Зачем вставать, если есть Тузик? Тузик сам ходит.
Печь гордо выпустила из-под себя два кирпичных колеса, о которых её создатель не рассказывал никому, включая создателя печи.
Вторым из дыры вылетел человек в доспехах, которые сверкали так, что два ближайших гранитных лица спартанцев болезненно прищурились. Доспехи были не просто начищены — они были стильно начищены. Плащ был подобран под щит, щит — под сандалии, сандалии — под повязку на голове, а повязка — под цвет зари, которая на всякий случай подстроила свой цвет под повязку.
— Осторожно с переноской! — вскричал незнакомец, прыгая из дыры на носках, носки на пятках, так что казалось, будто он танцует. — Я хрупкий шедевр! Я — Ахиллес! Сын богини! Ходячая скульптура! Лучший воин троянской кампании и, что важнее, лучший воин троянской фотосессии! У меня согласованы все детали! У меня даже тень согласована! — Он огляделся. — Здесь свет жёсткий. Здесь свет военный. Мне не нравится этот свет. Кто здесь главный по свету?
Спартанцы молча смотрели. Ахиллес принял это за восторг.
Третьим из дыры вылетел человек размером с печь — причём вылетел он так, что врезался головой в трубу, труба высекла искры, и все подумали, что начался салют. Он встал, отряхнулся, дунул на бицепс, с которого слетела пыль, и удовлетворённо хмыкнул.
— Геракл! — возгласил он. — Геракл, сын Зевса! Двенадцать подвигов совершил! Лошадей чистил! Гидру... гидру — ногами! Не спрашивайте как. Спортивно. Сейчас совершаю тринадцатый подвиг — самый сложный из всех: задокументировать первые двенадцать! — Он достал из-за пояса свиток, кисть и баночку краски с надписью «СТОЙКАЯ К ПОТОМ И СЛЕЗАМ». — Глашатай у нас в заповеднике мифов знает: без портрета подвига не было!
И он похлопал по плечу мальчишку-глашатая, который уже успел вылезти из дыры следом, натянуть на голову глашатайский колпак и раскрутить свиток объявлений, будучи командирован сюда специально для ведения хроники.
Сверху, из неба, донеслось недовольное гудение: дыра в пространстве явно собиралась задержаться. Из неё вытянулся длинный столб света с табличкой «ПОРТАЛ № 13. ОТКРЫТ ДО ЗАКАТА ПО ДРЕВНЕМУ ВРЕМЕНИ», после чего дыра торжественно захлопнулась, оставив на площади запах свежей капусты.
— Итак, — сказал Илья, оглядываясь. — Где тут у вас поспать?
Площадь молчала. Сто воинов в медных панцирях стояли как статуи. Дым над трубой Тузика вился ленивой спиралью.
— Не понял, — сказал Илья. — Тут кого-нибудь поспать можно?
Молчание.
— Тут вообще кто-нибудь живой есть?
Гранитное лицо одного из воинов дёрнулось: бровь приподнялась на полмиллиметра. По меркам Спарты это эквивалентно истерике.
— Запрещено, — сказал воин.
— Что запрещено? Поспать?
— Всё, — сказал воин.
— Ну не всё, — возразил Илья. — Дышать-то можно? Вот я дышу. И Тузик дышит. Тузик, кстати, дымит. Дымить можно?
— Дым... — воин задумался. — Дым не запрещён. Дым военный.
— Военный дым! — обрадовался Илья и сунул в трубу сырые дрова. Тузик демобилизовался и выпустил такое белое облако, что площадь стала похожа на утро в деревне, когда все внезапно решили печь блины. — Военный дым подан!
Из облака выступил Леонид. Он шёл медленно, величественно, и белая краска на площади уже трещала под подошвами печи — вернее, уже не трещала, потому что была полностью расплющена. Царь остановился перед печью, посмотрел на неё так, как смотрят на предательство, и произнёс голосом, которым обычно объявляют войны:
— Ты. Кто ты такой, чтобы стоять на месте царской колесницы?
— Я не стою, — честно сказал Илья. — Я лежу. Стоять я могу, но зачем? Вот лежу.
— На месте царской колесницы лежать запрещено!
— А лежать-то где разрешено?
Леонид открыл рот. Закрыл. Открыл снова. По спартанским законам существовал один-единственный официально одобренный способ поспать — стоя, во время марша, с открытыми глазами. Лежать разрешалось только раненым, и то с разрешения, справкой и мрачной подписью.
— Лежать, — выдавил Леонид, — разрешается в бою.
— Так дайте бой! — немедленно оживился Илья и потянулся было за палкой.
— Бой будет в своё время! А сейчас ты... ты... — Леонид задохнулся от возмущения. — Ты печью перекрыл место царской колесницы! Ты нарушил указ!
— Какой указ?
— ВСЕ!
Илья почесал затылок.
— Слушай, царь, а ты вообще кто по званию? У нас в заповеднике мифов есть начальник смены, есть начальник участка... Ты какой начальник?
— Я ЦАРЬ! — ревнул Леонид и для наглядности ударил ногой в кольчугу Ильи.
Что произошло дальше, глашатай позже опишет в настенной хронике (стенгазете) как «Первый Касанинский Инцидент». Нога царя, закованная в кожаный сандалий на деревянной подошве, врезалась в чешую кольчуги, которая была не простой кольчугой, а кольчугой, под которой находились ещё две кольчуги, а под ними — пояс богатырский, а под поясом — исполинские мышцы, закалённые тридцатью тремя годами лежания на печи (лёжа на печи, как известно, мышцы не слабеют, а закаляются, потому что печь дышит жаром, а жар — это же тренировка).
Раздался звук. Не «дзынь». Не «бум». Звук был средний между «хрусть» и «ой». Леонид стоял на одной ноге. Целых три секунды. По спартанским меркам — до самой смерти.
— Мне-е-е-е-е... — сказал царь. — Мо-о-о-ой паль-ча-а-а-тик...
— Ох! — всплеснул руками Ахиллес и кинулся к царю быстрее, чем падает тень от солнца. — Ногонь! Дорогой мой железный царь, ногонь-то как? Дай посмотрю! Ой, что это? Ой, это же сандалий! Ой, какой сандалий кошмарный! Он даже не согласован с твоим панцирем! Он коричневый! Панцирь медный! Ты вообще что, не смотришь в зеркало перед построением?!
— Моё... — простонал Леонид. — Моё мужское... достоинство воина...
— Достоинство твоего воина сейчас выглядит так, будто оно наступило на печь, — деловито сказал Ахиллес, доставая из-за плаща, откуда у него только что не было ничего, свёрток бинтов, а из свёртка — бантик атласный, золотой, с филигранью. — Так. Стоп. Не двигайся. У меня рука художника. Я когда-то забинтовывал целую фалангу, и они до сих пор стоят — не потому что боятся меня, а потому что бинт сделан по всем правилам композиции!
— Я не... — начал Леонид.
— Тихо! — Ахиллес уже работал. Он уложил царскую ступню на подушечку из собственного плаща (плащ был запасной, парадно-походный, кремовый, в тон сандалиям для вечерних выходов), обмотал ступню бинтом семью слоями, каждый слой подгоняя по диагонали, и сверху завязал бант. Бант получился идеальный, как роза из лент в парикмахерской. — Вот! Прелесть! Готово!
Леонид посмотрел на свою ногу. Его нога, нога потомственного царя, нога, которая тысячу раз топтала врагов, была теперь обмотана бинтом и увенчана золотым бантом. Нога выглядела празднично. Нога выглядела так, как выглядят подарки на Новый год.
— Я... — сказал Леонид.
— Не благодари, — скромно сказал Ахиллес, махнув рукой. — Для друзей — всегда.
— Я не собирался благодарить! Я собирался приказать снять это немедленно!
— Снимать нельзя, — мгновенно и решительно отрезал Ахиллес, вставая в позу «эксперт вводит запрет». — Ноге нужен покой. Бинт, бант и покой. Если снять бант — нарушится энергетика восстановления. Это древняя наука. Ну, не очень древняя, я её придумал сегодня утром, но наука!
— Ты придумал науку утром?!
— Я придумал много наук утром. Я вообще утром очень продуктивен. Утром кожа отдышавшаяся, поры открытые, взгляд свежий — от утреннего Ахиллеса науки так и прут.
И тут случилось невозможное.
Из первого ряда строя спартанцев раздался звук. Тихий, сдавленный, короткий, но узнаваемый. Звук этот историки Спарты за предыдущие триста лет фиксировали ноль раз. Звук этот назывался «фырк». Издал его молодой воин, стоявший в строю слева, — юноша с лицом гранитным, но с воображением, которое он до сих пор держал в тайнике за щитом.
Он фыркнул. Потому что увидел царя Спарты. Царя, который топтал врагов. Царя, у которого нога была в бинту, бант был золотой, а лицо выражало неописуемое.
Фырк был подхвачен вторым воином. Потом третьим. Потом — как снежная лавина, как обвал, как эпидемия — фырк накрыл всю площадь. Сотни гранитных лиц треснули от хохота. Спарта, которая три века не смеялась, — хохотала. Воины держались за щиты, чтобы не упасть. Хелоты роняли вёдра. Старик-флейтист, флейтист, запрещённый указом и потому прятавшийся за колонной, заиграл весёлый мотив, и это стало последней каплей.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — рявкнул Леонид, и площадь хохотала ещё громче.
— Это не смешно! — повторил Илья, глядя на царя с бинтом и бантом, и сам заржал так, что Тузик завибрировал кирпичами.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — заорал Геракл, и хохот удвоился, потому что Геракл смеялся так, что тряслась земля под площадью.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — прокричал Ахиллес, поправляя повязку на голове, и, увидев своё отражение в медном щите воина рядом (отражение было идеальным), улыбнулся, что развеселило площадь окончательно.
Леонид стоял в центре хохота. Царь, которого боялись персидские сатрапы. Царь, при имени которого взрослые мужчины становились по стойке смирно. Царь с бантом на ноге.
Он оглядел площадь. Он посмотрел на печь, на богатыря, на героя в идеально согласованных доспехах, на силача, ржущего в голос. Он посмотрел на своих воинов, которые смеялись, и у которых от смеха дрожали плечи, и у которых в глазах, впервые за три сотни лет, было что-то живое.
— ...Это не смешно, — сказал Леонид в третий раз. И сам хмыкнул. Хмыкнул тихо, с достоинством, мрачно. Но хмыкнул.
Площадь взорвалась аплодисментами. Аплодисменты в Спарте тоже были запрещены указом, поэтому воины просто стали топать ногами и бить копьями о щиты, что звучало громче любых аплодисментов.
— Так, — сказал Леонид, когда рёв немного улёгся, и осведомился самым суровым из возможных тонов: — Которая из вас печь?
— Печь моя, — сказал Илья. — Тузик. Хороший. Ходячий. Лежанка мягкая. Ты, кстати, царь, попробуй — полежишь, у тебя и спина выпрямится, и пальчик пройдёт.
— Я не буду лежать на твоей печи! Я царь!
— Ну как знаешь. — Илья зевнул. — Мне-то что. Мне вообще всё равно. Я, царь, вообще ленивый. Самый ленивый богатырь на свете. Только вот беда: остановить меня никто не может. Даже я не могу. Приказано — непобедим. Лежу — а всё равно всё вокруг само получается. Хочешь проверь?
— Я проверю, — мрачно пообещал Леонид и сделал знак. — Проводить гостей... — он замялся, потому что слово «гостей» в Спарте было неуважительным, — ...проводить прибывших в казармы. В казармы! И печь поставить... печь поставить на площадку для осадных машин!
— О, — обрадовался Илья. — Слышь, Тузик, тебе отдельный гараж дают.
Тузик скрипнул дверцей и поехал сам, кряхтя кирпичами, за спартанскими воинами, которые расступались перед ним с уважением, обычно предназначенным осадным баранам.
— А вы, — Леонид повернулся к Ахиллесу и Гераклу, — кто?
— Я Ахиллес, и у меня согласованный образ.
— Я Геракл, и я делаю тринадцатый подвиг.
Леонид посмотрел на них долго. Мрачно. Затем сказал то, что позднее глашатай запишет в хронику дословно:
— Спарта подождёт ваши подвиги. Но не смеяться она не обязана. — И, отвернувшись, чтобы никто не видел, добавил почти шёпотом: — Хотя бантик... бантик сделан со вкусом.

Глава 1 была бы неполной без одного события, которое произошло в тот же вечер. Вечером глашатай (колпак, свиток, командировка) расписал на городской стене первую хронику: «ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. ПРИБЫЛИ ТРИ ГЕРОЯ И ОДНА ПЕЧЬ. ЦАРЬ ЗАБИНТОВАН. СПАРТА СМЕЯЛАСЬ. ПОВТОРЕНИЕ НЕИЗВЕСТНО».
Под хроникой мальчишки-хелоты углём дописали: «БАНТ КРАСИВЫЙ».
И никто их за это не наказал. Что само по себе было чудом. Точнее, первым из многих чудес, которые принесла с собой печь по имени Тузик.

Глава 2: Гастрономический террор

Утро второго дня в Спарте начиналось, как и все утра, рожком. Затем — строем. Затем — по команде — завтраком.
Завтрак в Спарте был священен и страшен. Назывался он «чёрная похлёбка», и рецепты его держались втайне, как государственные тайны. Глашатай позже в хронике описал похлёбку так: «Цвет — цвет ночи без луны. Консистенция — консистенция судьбы. Запах — запа-а-а-ах... (дальше хроника обрывается, потому что глашатай от запаха сел и его отнесли в лазарет, где лечили нюх вдыханием свежего воздуха через соломинку)».
Похлёбку варили в казане ёмкостью сто литров. Казан стоял на площади, потому что столовая была признана непатриотичной (за столом сидят, а сидеть в Спарте разрешалось только раненым, а раненые в столовую не ходят из принципа). Возле казана возвышался главный повар Спарты — Дамократ, человек суровый, как черпак, которым он мешал. Дамократ варил похлёбку двадцать лет. Дамократ варил её с закрытыми глазами (открытые глаза при варке считались излишеством). Дамократ знал три ингредиента, знал их наизусть, и никогда никому их не говорил, включая самого себя.
К казану выстроилась очередь из трёхсот воинов. Каждый воин получал черпак похлёбки и обязан был съесть её мрачно, молча, глядя перед собой. Съесть с удовольствием — запрещалось указом: удовольствие развращает.
Именно в этот торжественный момент, когда первый воин уже поднёс черпак к губам и морально готовился, к казану вышел Геракл.
— Доброе утро! — грянул он так, что из казана выпрыгнула капля похлёбки и падала на площадь целых четыре секунды. — Завтрак! Отлично! Я как раз после утренней тренировки! Позавтракаем! Что у нас на завтрак? Где мясо? Где яйца? Где овсянка с мёдом и орехами?
— Тут похлёбка, — сказал Дамократ, не открывая глаз.
— Похлёбка — это суп?
— Похлёбка — это похлёбка.
— А из чего она?
— Из ингредиентов.
— Из каких?
— Таких.
— Трёх?
— Ты откуда знаешь, что из трёх?! — Дамократ впервые за двадцать лет открыл один глаз.
— Я профессионально чую состав по запаху! — гордо сказал Геракл. — Я шесть лет пью свои травяные настои! Вот, смотри: вот настой первый — для силы, — он достал из-за пояса бутылку с чем-то зелёным, и зелёное в бутылке слегка пошевелилось; — вот настой второй — для выносливости, — вторая бутылка была жёлтая и пахла сеном и солнцем; — вот настой третий — для хорошего настроения, — третья бутылка была розовая, и на ней была нарисована ромашка.
— Состав трёх настоев секретный? — с надеждой спросил Дамократ.
— Никаких секретов! Я же не повар, я спортсмен! В первом — крапива, одуванчик и настойчивость. Во втором — сено, мёд и упрямство. В третьем — ромашка, улыбка и щепотка хорошего понедельника!
— Это не ингредиенты, — сказал Дамократ.
— Это лучшие ингредиенты! — обиделся Геракл. — Дай сюда похлёбку, посмотрю на твои три ингредиента!
Он выхватил у первого воина черпак (воин даже не возразил: воины в Спарте не возражали) и заглянул.
Дальнейшее глашатай описал в хронике с особой тщательностью, потому что события требовали точности.
Геракл посмотрел на похлёбку. Похлёбка посмотрела на Геракла. Говорят, что похлёбка слегка заварилась от испуга, но это необязательно. Геракл понюхал. Потом ещё понюхал. Потом отставил черпак на вытянутую руку и произнёс:
— Тут соль, тут... что-то очень старое... и тут... — он втянул носом, и на лице его отразилась борьба спортсмена с опасным соперником, — ...тут та самая трава, от которой моя тётя в детстве отучилась петь!
— Что?! — взревел Дамократ. — Моя похлёбка не может так пахнуть! Моя похлёбка пахнет как моя похлёбка!
— Твоя похлёбка пахнет как подвиг, который не прошёл техосмотр! — возразил Геракл. — Я не ем то, что не прошло техосмотр! Я после настоя первого, настоя второго и приседа на одной ноге с волом на плечах — у меня организм настроен на чистое питание!
— Моя похлёбка — история! — Дамократ схватил половник. — Двадцать лет я её варю!
— А я тринадцать лет супы выигрываю! — Геракл тоже схватил черпак, как шпагу.
— Моя похлёбка выигрывала войны!
— Твоя похлёбка выигрывала у своих же солдат аппетит!
И началось.
Дамократ выплеснул из половника струю похлёбки. Струя летела красиво, по параболе, и звонко шлёпнула Гераклу на бицепс, бицепс не шелохнулся, зато похлёбка стекала по нему так медленно, будто испугалась того, что увидела под собой. Геракл в ответ метнул черпак — метнул, как метают диск, с разворотом, с выдохом — и черпак описал в воздухе петлю, пролетел над головами двух генералов (они как раз вышли из казармы проверить, отчего такое веселье на площади) и шлёпнул Дамократа по макушке, оставив ему прическу в виде военной каски из чёрной похлёбки.
— Ага! — воодушевился Дамократ и взял черпак побольше — разливательный, ковшовый.
— Ага! — воодушевился Геракл и взял не черпак, а весь казан за уши.
— Стой! — крикнул Дамократ. — Это же сто литров!
— Я знаю! — сказал Геракл и легко, почти нежно, как переворачивают блин, перевернул казан.
Сто литров чёрной похлёбки поднялись в воздух единой волной. Волна зависла на секунду — и у всех свидетелей в этот момент было время вспомнить всё: детство, службу, первый присед. Затем волна обрушилась.
Обрушилась она, к счастью, не на площадь, а на трёх генералов, которые стояли слишком близко, слишком мрачно и слишком медленно соображали. Три генерала превратились в три статуи из чёрной похлёбки. Похлёбка затекла им за панцири, в сапоги, в уши. Один генерал от неожиданности сел прямо в лужу похлёбки, и лужа похлёбки, обиженно хлюпнув, приняла его как родного.
— В-В-ВОЛНА! — с восторгом заорал Геракл, растопырив руки. — Ты видел, Дамократ?! Волна! Чистая волна! Я двенадцать лет тренировал волну! Двенадцать! Тренер говорил: «Геракл, никогда не получится». А получилось!
— Ты... — Дамократ стоял в каске из собственной похлёбки и дрожал. — Ты... моих генералов...
— Я их не кидал! Я кидал волну! Они сами встали на её путь! Это они нарушили технику безопасности!
И тут в поединок вмешались новые силы. Силы эти были смеха, аппетита и каприза, и звали их — Тузик, Илья и Ахиллес.
Тузик учуял запах свежей выпечки... нет, ошибся: Тузик учуял запах «чего-то мрачного, съедобного и солдатского» и подъехал к казану со скоростью осадной машины. Илья свесился с лежанки и потянул носом.
— О! — сказал он. — А что это у вас тут?
— Похлёбка! — сказала похлёбка с генерала, на котором сидела.
— А из чего?
— Не спрашивай! — успел крикнуть Дамократ. — Из трёх ингредиентов!
— Из каких?
— ТАКИХ!
— А, — сказал Илья и осёкся. — Ну тогда я пас. Мне бабушка запрещала есть то, из чего не знают, из чего оно. Она говорила: «Илюша, еда должна быть честная. Честная еда — капуста, репа и мёд. А если еда мрачная и секретная — значит, её готовил не человек, а настроение».
— Твоя бабушка была мудра! — разрыдался Дамократ от неожиданной поддержки.
— А я не пас! — объявил Ахиллес, осматривая казан. — Я вообще не ем ничего чёрного. Чёрное — это не мой цвет. Мой цвет — рассветный. Но... — он прищурился, — похлёбка отлично пойдёт как глянец для волос. Чёрный глянец. Смолистый. Драматичный. Дай мне чуть-чуть на пробу!
И он зачерпнул ладонью похлёбку из лужи, в которой сидел генерал, и намазал себе на волосы. Волосы мгновенно встали строгой спиралью, как у скульптур на фронтоне храма. Ахиллес повернул голову направо — свет играл. Повернул налево — свет играл иначе. Он заглянул в медный щит, увидел себя, ахнул от восторга и воскликнул:
— Гениально! Дамократ! Ты не повар! Ты СТИЛИСТ!
— Я... — сказал Дамократ, впервые за двадцать лет имея дело с комплиментом, — я повар.
— Ты повар-стилист! Открывай при похлёбке салон! «Чёрный глянец от Дамократа»! Мужская линия! Военная линия! Я буду твоим лицом! У меня идеальные волосы для глянца!
И тут началась настоящая битва — потому что воины Спарты, три сотни человек, услышали слово «еда», увидели лужу из ста литров, в которой сидел генерал, и поняли, что завтрак отменяется. А завтрак отменяться не имеет права — он по уставу.
Первый воин подбежал к луже и зачерпнул черпаком. Второй воин, из принципа, плеснул в первого. Первый плеснул в ответ. Третий воин, который был на стороне второго, плеснул в обоих. Четвёртый, который был на стороне первого, плеснул в третьего и второго, но попал в четвёртого, то есть в себя. Пятый воин, видя, что попал в себя, обиделся и плеснул в шестого, который ни при чём, — а шестой, который ни при чём, был очень справедливым и плеснул в пятого, и в первого, и во второго, потому что все они начали первыми.
Через минуту площадь Спарты превратилась в то, что позднее хроника назовёт «Великое Похлёбочное Сражение, битва, выигранная без оружия».
Летали черпаки. Летали половники. Летали воины — правда, недалеко, потому что воины в доспехах летают плохо, а вот кувыркаются отлично. Один генерал, насквозь пропитанный похлёбкой, выскользнул из рук двух своих же солдат и проехал по площади на спине, как на санках, с горы, которой не было, и визжал при этом так, как в Спарте визжать запрещено.
Геракл ловил летящие черпаки на лету и раздавал их обратно, каждому в руку, чтобы никто не остался безоружным. Дамократ, осознав, что похлёбку всё равно уже не спасти, встал на возвышение и командовал сражением, как командовал бы битвой: «Левый фланг — на генерала! Правый фланг — берегите казан! Казан — мой! Казан трофейный! Центр — дави!».
Ахиллес в глянце и с повязкой, поднятой высоко, бегал между воинами и кричал: «Влево! Влево! Не в меня! У меня образ! У меня сегодня рассветный!» — и воины, послушав его, стали стрелять похлёбкой так, чтобы она не задевала Ахиллеса, — и случайно вся похлёбка летела в генералов. К третьему генералу, который уже сидел в луже, приставали ещё двое, и он, обрадовавшись компании, начал сам плескать во всех подряд, включая царя, который как раз вышел на балкон.
Леонид, стоя на балконе, получил чёрную струю в лицо. Струя стекала по царской бороде с достоинством, которое и не снилось простым смертным. Царь вытер лицо рукавом. Выглянул. Увидел площадь, залитую чёрным, воинов, дерущихся едой, генералов, сидящих в луже, печь, которая подъехала к луже и пила похлёбку... нет, не пила, а просто стояла рядом из солидарности, и Илью, который лежал на печи и подставлял под летящие черпаки ладонь, чтобы пробовать похлёбку, не вставая.
И Леонид сделал то, чего не делал три сотни лет. Он засмеялся. Смеялся долго. Смеялся до слёз. Смеялся так, что балкон дрожал, а стража внизу решила, что началось землетрясение, и начала молиться.
На площади смех царя услышали. И смех царя, как сигнал — нет, как боевой рожок, поднял общее веселье на новый уровень. Спарта хохотала. Спарта, у которой даже скульптуры никогда не улыбались, хохотала так, что хохотали мраморные львы на фронтоне (нет, не хохотали, но не исключено, что слегка). Хелоты, наблюдавшие с крыш, ржали, свесившись, как гроздья винограда.
— ПОХЛЁБКА! — ревел Геракл, перекидывая через плечо двух воинов одновременно. — ЛУЧШИЙ СПОРТИВНЫЙ ИНВЕНТАРЬ В МИРЕ!
— ВЛЕВО! — командовал Дамократ. — ЕЩЁ ЛЕВЕЕ! ТАМ ГЕНЕРАЛ!
— Я ВЛЕВО И Я ГЕНЕРАЛ! — ревел генерал, и в него полетело ещё сильнее.
— АВРАЛ НА ГЛЯНЕЦ! — кричал Ахиллес, раздавая похлёбку из лужи как косметическое средство. — БЕСПЛАТНО! ТОЛЬКО СЕГОДНЯ!
— Тузик, дальше, — лениво командовал Илья, лежа на печи. — Тут обстрел. Поедем вон туда, где тише.
Тузик ехал по площади между воинами, как танк между пехотинцами, и воины расступались, а один воин, засмотревшись на печь, получил черпаком в шлем, шлем завибрировал, и из шлема вылетело эхо, которое сказало «дзынь».
Битва длилась сорок минут. Победила дружба. И ещё победили два генерала, которые к концу сражения научились плавать в похлёбке.
Когда всё кончилось, площадь выглядела как поле после великой битвы, только вместо крови — чёрная похлёбка, вместо сломанных копий — сломанные черпаки, вместо павших — сытые генералы. Воины стояли, тяжело дыша, счастливые, в похлёбке с головы до ног. Кто-то впервые за три сотни лет обнял соседа по строю — но это было незаконно, поэтому обнимали два человека одновременно, чтобы никто не понял, кто кого обнял.
Леонид спустился с балкона. Он был в похлёбке. Он смотрел на площадь. Он сказал самую длинную речь в истории Спарты (три слова):
— Так. Завтрак окончен.
И добавил (вторую самую длинную речь, два слова):
— Обед ждёт.
И сделал невозможное. Он приказал:
— Дамократ! Рецепт похлёбки... — он помолчал, — раскрыть. И добавить в неё... — он посмотрел на Геракла, — ...ромашку.
— НЕЛЬЗЯ! — в ужасе воскликнул Дамократ.
— МОЖНО! — сказал Леонид. — Разрешаю. Спартанский указ номер один нового царствования: похлёбке быть не мрачной. Похлёбке быть съедобной.
Площадь взревела. Дамократ заплакал (в Спарте разрешалось плакать только от счастья, и Дамократ от счастья и плакал). Геракл хлопнул его по плечу, и Дамократ от этого хлопка сделал шаг вперёд, но был счастлив.
А вечером глашатай записал в хронику: «ДЕНЬ ВТОРОЙ. ЧЁРНАЯ ПОХЛЁБКА ПЕРЕВЕДЕНА В КАТЕГОРИЮ "ИНВЕНТАРЬ". ТРИ ГЕНЕРАЛА НАУЧИЛИСЬ ПЛАВАТЬ. ЦАРЬ СМЕЯЛСЯ. РЕЦЕПТ РАСКРЫТ: СОЛЬ, ЧТО-ТО ОЧЕНЬ СТАРОЕ И РОМАШКА».
И внизу, углём, хелоты дописали: «РОМАШКА — ЭТО ЛУЧШИЙ ТРЕТИЙ ИНГРЕДИЕНТ».

Глава 3: Спартанские игры

На третий день утром рожок прозвучал дважды. Дважды рожок звучал только по самым торжественным случаям: первый раз — когда Спарта победила в битве, второй — когда Спарта победила в другой битве. Сегодня рожок объявил: Спартанские игры.
Игры были стары, как сама Спарта. Проводились они раз в год и состояли из трёх дисциплин: бег, метание копья, борьба. Победителя венчали лавровым венком, кормили обедом с хлебом (два куска!) и на стене городской площади рисовали его портрет. Портреты всех прошлых победителей висели на стене в ряд — триста одинаковых гранитных лиц. Ни одно из них не улыбалось, потому что улыбаться на портрете в Спарте запрещали ещё художникам.
Сегодня площадь была полна. Стояли воины. Стояли старейшины. Стояли хелоты, которым разрешили смотреть, потому что вчерашний смех показался старейшинам неопасным. На возвышении сидел Леонид с забинтованной ногой (бинт сохранили: нога под бинтом заживала быстрее, чем без, что Ахиллес записал себе в науку как доказательство). Рядом с Леонидом сидели трое гостей: Илья на принесённом специально для него кресле из печного кирпича (Тузик подарил), Геракл — с блокнотом для записи результатов тринадцатого подвига и Ахиллес — с зеркалом, полированным до блеска, потому что зеркало было согласовано с нагрудником.
— Правила, — сказал Леонид, — древние. Бег. Метание. Борьба. Побеждает сильнейший.
— А поощрение? — спросил Илья.
— Поощрение: лавровый венок, обед и портрет.
— А поспать?
— Поспать после обеда. Сидя.
— Сидя?! — ужаснулся Илья. — Как это — сидя?! Поспать — это лежать! Спать сидя — это не спать! Это сидеть с закрытыми глазами! Это мучение! Я в ваших играх участвовать не буду, я в них посижу.
— Ты не участник, — перевёл Геракл, — ты зритель.
— Нет уж, — вдруг сказал Илья и нахмурился. — Зрители сидят на трибунах, а у меня будет своё место. Тузик — моя трибуна. Я зритель со своей трибуной. Такого ещё не было, но я вообще человек, с которым такого ещё не было.
И он уехал на Тузике к краю площади, где установили «специальную трибуну» (печь, к которой прилажен навес из плаща Ильи).
Бег был первым.
— Бег! — объявил глашатай, взмахивая свитком. — Бег на длину площади! Участвуют десять воинов! Правило: пробежать быстро!
Десять воинов встали у черты. Черта была мрачная, как всё в Спарте, и нарисованная по линейке, потому что линейки в Спарте были военные.
— А у вас, — спросил Ахиллес у царя, — бегают вперёд?
— Конечно, — сказал Леонид.
— Всегда?
— Всегда.
— Вперёд и только вперёд? Головой вперёд?
— А как же ещё? Головой назад — это не бег, это цирк.
— А, — сказал Ахиллес с высотой многолетнего опыта. — Тогда я вас научу. Я, царь, бегаю назад.
— Назад?
— Назад! Спиной вперёд! Это высший пилотаж! Это моя личная дисциплина! Я тренирую её с детства! — Ахиллес встал и пояснил: — Понимаете, у меня уязвимое место. Пятки. Я их берегу. Пятки — моя ахиллесова... в смысле, пята... в смысле, слабость... короче, если кто-нибудь схватит меня за пятку, я всё. Поэтому при беге вперёд пятки открыты для удара. А при беге назад пятки защищены моим телом. Это гениально. Это придумал я. Я бы даже сказал — это придумала моя мама, но я перепридумал её, потому что у меня всё перепридумано лично.
— Это глупо, — сказал Леонид.
— Это стратегия, — сказал Ахиллес.
— Это цирк, — сказал Леонид.
— Это цирк со стратегией! Лучший цирк! — обрадовался Ахиллес. — Дай мне выйти на черту!
И Ахиллес вышел на черту. Спиной вперёд. Встал, приняв позу «готовность к бегу», но лицом в противоположную сторону, и помахал зрителям рукой, чтобы никто не запутался, куда он поедет. Зрители не запутались. Зрители просто не поняли.
— На старт, — сказал глашатай.
— Внимание, — сказал глашатай.
— Марш! — сказал глашатай и махнул рукой.
Десять воинов рванули вперёд. Ахиллес рванул назад. То есть — спиной вперёд, лицом к зрителям, пятками вперёд по ходу движения. Он бежал, как летит ласточка: легко, стремительно, красиво. Он бежал, и его плащ развевался, и повязка не сползала (она была заколота двумя невидимыми шпильками, потому что Ахиллес знал, что невидимые шпильки — это ключ к любому образу), и сандалии стучали в такт, и каждые пять метров он оглядывался на свои пятки — проверить, целы ли, — и, убедившись, что целы, бежал дальше.
Воины бежали вперёд, спотыкаясь о собственную мрачность. Ахиллес бежал назад, не спотыкаясь ни о что, потому что он видел путь — глазами, которые смотрели в сторону финиша, пусть и наоборот.
Он пришёл первым с отрывом в длину всей площади плюс одну площадь. На финише он развернулся, поставил одну ногу на камень, закинул руку за голову и замер в победной позе — так, как будто он стоял здесь всегда и только ждал, пока остальные до него добегут.
— ОПАЗДАЮЩИЕ! — крикнул он. — ПОДТЯГИВАЙТЕСЬ! Я УЖЕ ПОБЕДИЛ! Я ПОБЕДИЛ, КОГДА ВЫ ЕЩЁ ЗАВЯЗЫВАЛИ САНДАЛИИ!
Площадь, хохочущая ещё со вчерашнего дня, ржала в голос. Воины, добежав, падали, вставали, смотрели на Ахиллеса и, посмотрев, падали снова — уже от смеха.
— Это... — сказал Леонид, — это неспортивно.
— Это спортивно! — возразил Ахиллес. — Просто спорт у вас односторонний! Спорт должен быть двусторонним! Вперёд беги — назад беги! Вперёд плавай — назад плавай! Вперёд смотри — назад смотри! — И тут же, не давая Леониду возразить, предложил: — Давай введём вторую дисциплину! Назад-бег! Я буду судьёй!
— Я буду судьёй! — сказал Леонид.
— Давай ты будешь судьёй, а я — судьёй-вдохновителем! Я буду вдохновлять бегущих!
— Как?
— Кричать: «Пятки целы! Пятки целы! Держитесь за пятки!»
— Это не вдохновляет! Это пугает!
— Пугает — значит, бегут быстрее! Ты сам говорил, что Спарта любит скорость!
— Я такого не говорил.
— Ты собирался такое сказать. Я читал твою мимику. У тебя мимика честная.
И вторая дисциплина, «бег назад», была внесена в Спартанские игры как официальная. Побеждал в ней Ахиллес — конечно, потому что он единственный в Спарте тренировал пятки профессионально. Но трое воинов пришли вторыми, третьими и четвёртыми, и вошли в историю как «Трое Назад», что позже стало в Спарте названием боевого приёма: «атака "Трое Назад" — когда трое воинов бегут на противника спиной вперёд, и противник от неожиданности просто сдаётся».
Вторая дисциплина была метание копья.
— Метание! — объявил глашатай. — Копьё! Дальность! Участвуют десять воинов!
Десять воинов взяли копья. Копья были длинные, тяжёлые, мрачные. Воины встали у черты. Первый воин размахнулся и метнул копьё на тридцать шагов. Второй — на тридцать два. Третий — на тридцать один, но чуть правее, что было стильнее. Площадь аплодировала топотом.
— А мне можно? — вдруг спросил Илья с трибуны.
— Тебе? — удивился Леонид. — Ты же зритель.
— Я и зритель. Но и атлет тоже. У меня копьё есть. — И Илья крикнул: — Тузик!
Тузик скрипнул дверцей. Внутри печи что-то застучало. Труба покачнулась, наклонилась, и из печи — через топку, как через орудийный ствол — выехало копьё.
Только копьё было не простое. Копьё было... печное. Длиной с трубу, весом с половину печи, обожжённое до крепости камня, с дверцей посередине (дверца была закрыта, изнутри доносилось гудение) и с нарисованным сбоку солнышком.
— Это не копьё, — сказал Леонид. — Это печная труба.
— Это копьё! — возразил Илья. — Печное копьё! Оно тяжёлое, поэтому летит далеко! Это физика! Геракл, ты же знаешь физику?
— Физику знаю! — отозвался Геракл, записывая в блокнот. — Тяжёлое летит дальше, если его правильно бросить! Это принцип! Я его называю «принцип Геракла», хотя знаю, что его придумал какой-то грек, но я его перепридумал, у меня всё перепридумано лично!
— Дай сюда копьё, — сказал Леонид.
— Не отдам! — сказал Илья. — Оно моё! Тузик его выковал! Тузик умеет!
— Печь не умеет ковать!
— Печь умеет всё! Просто ты ещё не видел!
— Хочу видеть! — вдруг сказал Леонид, и в глазах его мелькнул огонёк, которого в Спарте не видели триста лет. — Метни!
Илья встал с трибуны. Он стоял на площади, и площадь под ним слегка просела (площадь была крепкая, но не настолько). Он взял печное копьё двумя руками, поднял его, размахнулся — и запустил.
Печное копьё взвыло в воздухе. Оно летело, как летят кометы: красиво, страшно, величественно. Оно пролетело над площадью. Оно пролетело над стеной. Оно пролетело над лесом за стеной. Оно пролетело над горой за лесом. Оно опустилось в поле за горой и воткнулось в землю так глубоко, что торчала только дверца, и изнутри ещё долго доносилось гудение.
— СКОЛЬКО?! — заорал глашатай, вытягиваясь в струну.
— ТРИСТА ШАГОВ! — крикнул воин-измеритель, прибежав к краю площади с линейкой. — ТРИСТА ШАГОВ И ЕЩЁ ДВЕ ГОРА!
— РЕКОРД! — заорал Геракл и записал: «День третий. Копьё — печь. Илья Муромец. Триста шагов и две горы. Принцип Геракла подтверждён».
Площадь ревела. Спартанцы, видевшие в своей жизни копья, летящие на тридцать шагов, ревели так, что с фронтона храма слетела мраморная сова (она была старая, она просто слетела, она приземлилась на балкон Леонида и осталась там жить, став талисманом игр).
— ЭТО НЕЗАКОННО! — кричал Дамократ, который пришёл посмотреть. — ЭТО НЕ КОПЬЁ! ЭТО ПЕЧНАЯ ТРУБА!
— ЭТО ПЕЧНОЕ КОПЬЁ! — кричал Илья. — ОНО ЗАРЕГИСТРИРОВАНО В ПЕЧНОМ РЕЕСТРЕ! ТУЗИК, ПОКАЖИ СПРАВКУ!
Тузик скрипнул дверцей, и из топки выехала глиняная табличка. Табличка гласила: «ПЕЧНОЕ КОПЬЁ № 1. ВЛАДЕЛЕЦ: ИЛЬЯ МУРОМЕЦ. ПЕЧЬ: ТУЗИК. РЕКОРД: БЕЗ ГРАНИЦ».
— РЕЕСТР ЕСТЬ! — заорал Геракл. — РЕЕСТР — ЭТО ДОКУМЕНТ! ДОКУМЕНТ — ЭТО ЗАКОН!
— КОПЬЁ ПРИЗНАЁТСЯ! — объявил Леонид, и в голосе его было то, чего в голосе царей Спарты не бывало: азарт. — НО! У ИЛЬИ НЕ СПРАШИВАЛИ РАЗРЕШЕНИЯ! ЗА НАРУШЕНИЕ РЕГЛАМЕНТА — ШТРАФ!
— Какой? — насторожился Илья.
— Съесть обед со старейшинами!
— Я пас. Я после обеда спать.
— ОБЕД С БЕСЕДОЙ! — уточнил Леонид.
— О! — Илья помрачнел. — Беседа — это ещё хуже, чем спать сидя. Ладно. Приду. Но я лягу под стол. И если вы меня не увидите — вы не можете со мной беседовать.
— Это читерство! — сказал Леонид.
— Это стратегия! — сказал Илья.
И третья дисциплина была борьба.
— Борьба! — объявил глашатай. — Один на один! До признания поражения! Участвуют двое!
— Я! — ревнул Геракл, вставая с места так, что трибуна качнулась. — Я борец! Я боролся со львом! Я боролся с быком! Я боролся с антилопой — антилопа не боролась, антилопа просто бежала, но я её догнал и боролся!
— Ты боролся с печью? — злобно спросил Илья с трибуны.
— С печью не боролся! Печь — мой коллега! Печь — спортивный инвентарь! С инвентарём не борются! Инвентарь тренируют!
— Тузик, слышал? — лениво сказал Илья. — Тебя будут тренировать.
— А кто твой противник? — спросил Леонид.
— Любой! — ревел Геракл. — Дай мне лучшего! Дай мне чемпиона! Я хочу чемпиона! Я на него посмотрю — и он уже будет наполовину побеждён! Я на него подмигну — и он будет побеждён целиком!
— Чемпион Спарты... — Леонид подумал и назвал: — Лисандр.
Из строя вышел воин. Лисандр был лучший борец Спарты за последние десять лет. Лисандр был широк, как дверь. Лисандр был крепок, как стена. Лисандр был мрачен, как вся Спарта вместе взятая, и дополнительно к этому был мрачен лично.
— Лисандр, — представился он.
— Геракл, — представился Геракл. — Двенадцать подвигов.
— Один чемпионский пояс, — сказал Лисандр и похлопал по поясу, который был у него на животе, — и десять лет побед.
— Двенадцать подвигов больше, чем один пояс, — сказал Геракл.
— Пояс — это титул, — сказал Лисандр.
— Подвиг — это жизнь, — сказал Геракл.
— Жизнь — это борьба, — сказал Лисандр.
— Борьба — это жизнь, — сказал Геракл.
— Мы говорим одно и то же! — обрадовался Лисандр, и они пожали друг другу руки. Пожатие было такое, что у Геракла на секунду изменилось выражение лица, а Лисандр заметил это изменение и сделал вывод: «Соперник достойный».
Борцы вышли на круг. Круг был начерчен мелом. Мел был мрачный.
— Правила, — сказал глашатай. — Борьба без оружия. Борьба до признания поражения. Борьба без укусов и без щекотки. — И тут же спохватился: — Щекотка, кстати, запрещена указом! Кто подмигнёт на щекотку — дисквалификация!
— Почему щекотка запрещена? — спросил Геракл. — Я в детстве боролся с братом, и мы всегда щекотали друг друга, и всегда побеждал тот, кто щекотал.
— Потому что от щекотки смеются, — мрачно сказал Леонид, — а смех в Спарте... — он помолчал, — а смех в Спарте с этого дня разрешён. Но в бою смех — это слабость!
— Смех в бою — это сила! — возразил Геракл. — Я видел воинов, которые смеялись перед битвой! Они бежали в бой весёлые и возвращались живыми! А которые шли мрачные — те шли, конечно, тоже возвращались, но мрачные!
— Это не аргумент.
— Это наблюдение.
— Наблюдения не считаются!
— Тогда я приведу наблюдение как аргумент, и оно станет считаться!
И бой начался.
Геракл и Лисандр сцепились. Они сцепились так, что круг из мела пополз в стороны. Толпа взвыла. Геракл вёз Лисандра по кругу. Лисандр вёз Геракла в другую сторону. Они возили друг друга по кругу, как две телеги, каждая из которых уверена, что везёт её.
— ТЫ СИЛЬНЫЙ! — ревел Геракл.
— ТЫ ТОЖЕ! — ревел Лисандр.
— Я ЗАПИСЫВАЮ! — ревел Геракл и в свободной руке держал блокнот, в котором писал: «Соперник: Лисандр. Сила: высокая. Характер: боевой. Мимика: мрачная, но честная».
— ЧТО ТЫ ПИШЕШЬ?! — ревел Лисандр, пытаясь поднять Геракла.
— ТВОЙ ПОРТРЕТ СЛОВАМИ! — ревел Геракл. — ТРИНАДЦАТЫЙ ПОДВИГ ВКЛЮЧАЕТ ПОРТРЕТЫ ВСЕХ МОИХ СОПЕРНИКОВ!
— Я НЕ СОПЕРНИК! Я ЧЕМПИОН!
— ЧЕМПИОН — ЭТО СОПЕРНИК С ДОСТОИНСТВОМ!
И тут Геракл сделал ход, который не делал со времён двенадцатого подвига. Он поднырнул под руку Лисандра, обхватил его за пояс — за чемпионский пояс — и закрутил. Не в бок. Не назад. Он закрутил Лисандра так, как в деревне закручивают сноп верёвкой: туго, крепко, узлом.
Через три секунды Лисандр был завязан. Не «схвачен», не «побеждён». Завязан. Собственным чемпионским поясом, ремнями сандалий и собственной перевязью. Он стоял в центре круга, связанный в позицию, которую Геракл назвал «бант спартанский», — ноги связаны, руки связаны, голова свободна, чтобы мог мрачать.
— Я... — сказал Лисандр. — Я не могу двигаться.
— Я знаю, — сказал Геракл. — Я завязал тебя. Я вообще-то первый раз так закрутил — обычно я борюсь, а тут рука сама... Я, наверное, гений узлов. Я потом книгу напишу: «Узлы Геракла. От простого к спартанскому».
— Развяжи меня! — потребовал Лисандр. — Признание поражения — это одно! А узел — это оскорбление!
— Я не оскорблял! Я оформил! Твой узел — художественный! Смотри, какой симметричный! Я вообще считаю, что тебя нужно так и на портрет! — Геракл достал кисть и уже занёс её над глиняной дощечкой, которую приготовил для «портрета словами».
— Развяжи! — ревел Лисандр.
— А то не могу, — с сожалением сказал Геракл. — Узел затянулся. Я завязал на совесть. Я вообще не умею слабо — у меня всё сильно. Развязать может только тот, кто слабее меня, а слабее меня нет никого.
— Я развяжу, — сказал Илья с трибуны.
Все повернулись к нему. Илья лениво слез с печи, подошёл к Лисандру, посмотрел на узел и сказал:
— Ну и узел. Ну и сила. Ну и Геракл. — И достал из-за пояса... перо. Гусиное. Белое. Пушистое. Гусь дарил.
— Что это? — насторожился Леонид.
— Инструмент развязывания, — скромно сказал Илья. — У меня всегда перо с собой. Я им распишусь, если попрошут.
И Илья легонько, кончиком пера, провёл по шее Лисандра. По шее — там, где под поясом открылась полоска кожи.
Лисандр дёрнулся. Лисандр хмыкнул. Лисандр хохотнул. А потом Лисандр — чемпион Спарты, лучший борец за десять лет, человек, который не смеялся двадцать лет — зажмурился и захохотал. Хохотал он так, что узлы на нём сами собой ослабли, потому что от смеха дрожали все его мышцы, а от дрожания мышц узлы — как известно из науки «узловедение» (которую Геракл запишет в блокнот позже) — сползают.
Узлы сползли. Лисандр стоял свободный, счастливый, ржущий во весь голос.
— ОХ! ОХ! ОХ! — хохотал он. — ЕЩЁ! ЕЩЁ! ПЕРО! ОНО ЖИВОЕ?!
— Оно гусиное, — скромно сказал Илья. — Гусь живой был, перо живое, но гусь уже в супе.
— ДАЙ ЕЩЁ! — ревел Лисандр.
— Ну чего ты, чемпион, — Илья легонько ещё раз чиркнул пером, и Лисандр завизжал от смеха так, что трибуны вздрогнули.
— ЩЕКОТКА! — заорал глашатай. — ЩЕКОТКА ЗАПРЕЩЕНА!
— ЩЕКОТКА РАЗРЕШЕНА! — заорал Леонид, и это было первое, что он произнёс с восторгом. — ЩЕКОТКА — ЭТО ТЕПЕРЬ ОФИЦИАЛЬНЫЙ ПРИЁМ! ВНЕСИТЕ В РЕГЛАМЕНТ: ПОБЕЖДАЕТ ТОТ, КТО РАЗВЯЖЕТ, А РАЗВЯЗЫВАЕТ ТОТ, КТО СМЕШИТ!
Площадь взорвалась. Воины хохотали. Хелоты хохотали. Лисандр хохотал и требовал продолжения. Геракл записывал в блокнот: «Открытие дня: узлы боятся смеха. Надо запомнить: смех — самое сильное оружие. Хотя нет: самое сильное оружие — перо Ильи».
Илья торжественно вложил перо в руки Лисандра:
— Держи. Память о первой победе.
Лисандр бережно принял перо, посмотрел на него, прижал к груди и сказал:
— Я буду носить его. Как талисман.
— А бороться ты теперь будешь?
— Буду, — мрачно сказал Лисандр и тут же просветлел. — Но с пером. Перо буду прятать в борцовском поясе. Если противник сильный — достану перо. И побежу.
— Это читерство, — сказал Геракл.
— Это стратегия, — сказал Лисандр.
— Это узловедение! — воскликнул Геракл и записал в блокнот заголовок новой книги.
Вечером на стене площади появился новый портрет — портрет победителя. Победителем в сумме игр был объявлен... никто. Потому что три дисциплины выиграли трое: бег — Ахиллес, метание — Илья, борьба — Геракл (судьи решили, что раз Лисандр развязался, значит, Геракл победил, а раз Лисандр потом повеселился, значит, победили все).
И художник Спарты (он был один, он был мрачный, он работал по указу «без улыбок») нарисовал на стене три портрета: Ахиллеса в рассветных тонах с идеально согласованным образом, Илью на печи с печным копьём и Геракла с блокнотом. А внизу, под тремя портретами, он, нарушив указ впервые за свою карьеру, пририсовал маленькую ремарку: «...и перо».
И хелоты, увидев ремарку, углём дописали: «ПЕРО — ЭТО ЧЕТВЁРТЫЙ ГЕРОЙ СПАРТЫ».
Никто их за это не наказал. Указ «без улыбок» к этому дню официально был отменён, и художник, закончив портреты, улыбнулся. Его первый раз улыбку увидела вся площадь, и площадь поняла: художник Спарты был красив. Особенно когда улыбался.

Глава 4: Ночной дозор и ценители стиля

В Спарте была ночная стража. Она называлась «ночной дозор» и состояла из отряда элитных воинов — тридцати лучших, лично отобранных Леонидом. Ночной дозор патрулировал стены, следил за дорогами и тренировался ночью при луне, потому что враг мог прийти ночью, а враг, пришедший ночью, должен был найти Спарту готовой, мрачной и бодрой.
В первую ночь после игр ночной дозор, как обычно, собрался на тренировку. Место тренировки — площадка за казармой. Время — третий час ночи. Условие — тишина и мрачность.
Воины построились. Командир дозора, ветеран Ферикл, вышел вперёд и сказал обычную речь:
— Нынче, — сказал он, потом спохватился, потому что выговор у него был с акцентом, — нынче мы тренируемся. Нынче мы мрачны. Нынче мы бодры. Нынче враг спит, а мы не спим. Начинаем! Первое упражнение — стойка на одном колене. Две сотни раз.
И он встал на колено.
И тут из-за казармы донеслось: «Ах!» — «Ох!» — «Ты что, не видишь — я чистю!»
Дозор замер. Ферикл выхватил меч.
Из-за казармы вышел Ахиллес. Он был в ночном одеянии — ночное одеяние было шёлковое, кремовое, с золотой оторочкой, идеально согласованной со сланцами, сланцы согласованные с ночником, ночник согласованный с луной (луна в этот вечер была кремовая с золотой оторочкой, совпадение Ахиллес не комментировал, но ходил с видом «я тут при чём»).
— Что ты здесь делаешь?! — прошептал Ферикл. — Ты не в дозоре!
— Я и не в дозоре, — скромно сказал Ахиллес. — Я гуляю. Я не могу спать. Я сплю четыре часа в сутки — остальное время я ухаживаю за собой. Сегодня ухаживание закончилось в полночь, потом я медитировал над отражением в бочке с оливковым маслом, а потом решил пройтись. И тут я вижу — вы тренируетесь. Ночью. Мрачные. На одном колене. — Ахиллес покачал головой с сожалением. — Друзья мои. Вы же воины. Вы же элита. Вы же лучшие. И вы ночью, при луне, стоите на колене, как будто вас за это наградят. Вас за это не наградят. За это вы получите боль в колене и морщины.
— Морщины?! — ужаснулся Ферикл. — У воина не бывает морщин!
— Бывают. Особенно у тех, кто мрачен ночами. Мрачность — причина морщин. Мрачность вообще причина всего плохого: морщины, тусклые волосы, ломкие ногти и проигранных битв.
— Мрачность — причина побед! — возразил Ферикл.
— Мрачность — причина ссорин! — парировал Ахиллес. — Хочешь, я покажу? Стой мрачно.
Ферикл наморщил лоб, нахмурил брови, поджал губы и стал мраче некуда.
— А теперь, — сказал Ахиллес, — улыбнись.
Ферикл не смог. Мышцы лица не слушались. Они двадцать лет тренировались мрачнеть и разучились улыбаться.
— Вот! — Ахиллес всплеснул руками. — Ты не умеешь улыбаться! У тебя лицо застоялось! У тебя мышцы лица в спартанском перекосе! Знаешь, что такое перекос? Это когда одна половина лица работает, а вторая — просто висит. У тебя висит вся. Тебе нужен курс!
— Какой курс?
— Курс восстановления! Скажи «сы-ы-ыр».
— Что?
— «Сы-ы-ыр»!
— Сыр, — сказал Ферикл. У него получилась не улыбка, а мрачная гримаса человека, который говорит «сыр».
— Уже лучше! — воодушевился Ахиллес. — Ещё раз! «Сы-ы-ыр»!
— Сы-ы-ыр, — сказал Ферикл. И вдруг — сам, без команды — улыбнулся. Улыбка была кривая, неровная, несмелая, но настоящая. Ферикл сам себя удивился.
— Вот! — Ахиллес захлопал в ладоши. — Улыбка есть! Она была спрятана, и я её нашёл! А теперь — мази.
— Что?
— Уход! Уход за кожей! Это древняя наука! Ну, не очень древняя, я её придумал на прошлой неделе, но наука! Слушайте меня, элита Спарты! — Ахиллес взобрался на камень, чтобы все видели. — Кожа — это то, что все видят. Щит — это то, что видят враги. Кожа — это то, что видят свои. Врага пугает щит. Своих — радует кожа. А радовать своих — это тоже военная стратегия! Когда свои рады — они дерутся лучше! Когда они дерутся лучше — они побеждают! Значит, уход за кожей — это оружие! Это стратегическое оружие! Кому мало — пусть встанет слева!
Дозор молчал. Дозор смотрел на Ахиллеса. Дозор был элитный, дозор был умный, дозор понимал, что перед ним стратегия.
— Итак, урок первый, — сказал Ахиллес и достал из-за спины (откуда у него за спиной было всё это — загадка, которую он не раскрывал, ссылаясь на «личные резервы») глиняную чашу с маслом. — Оливковое масло! Наносим на кожу! Круговыми движениями! Круговые движения — это основа! Прямые движения — это для греков линейных, а мы — воины, мы всё делаем по кругу: и оборону, и уход!
Воины, смотря на Ферикла, который уже стоял с маслом на скулах, один за другим достали (кто — из кошелька, кто — из-за панциря) свои запасы оливкового масла и начали втирать.
— Круговые! — командовал Ахиллес. — Круговые! У тебя прямые! Кто тебе прямые показал?! Прямые — это прошлый век! Круговые — это вечность!
— Круговые, — сказал воин по имени Брасид, и лицо его наполнилось первым в жизни пониманием косметологии.
— Урок второй! — Ахиллес достал из «личных резервов» корзину с огурцами. — Огурцы! Лучшее средство от отёков! Отрезаем кружочки! Кладём на глаза! Лежим! Не двигаемся! Лунный свет делает с огурцами всё, что нужно! Это древняя наука огурцов!
— Огурцы у нас в Спарте есть? — спросил Брасид.
— Огурцы есть у всех! Огурцы — это вселенная! Иди в огород хелотов и возьми два! Хелоты отдадут, я договорюсь!
Хелоты, которые в этот момент издалека наблюдали за тренировкой, кивнули: огурцы были готовы, отборные, спелые, и хелоты давно хотели, чтобы кто-нибудь из элиты их взял, потому что элита брала огурцы редко, а хелоты их растили много.
Дозор разошёлся по площадке, разложился на камни (каждый на свой, потому что у каждого был свой камень с детства, и на своём камне лежать — это традиция), и на каждый глаз каждого воина лёг огуречный кружок. Тридцать элитных воинов Спарты лежали под луной с огурцами на глазах.
— Красота, — сказал Ферикл. — Я чувствую, как морщины разглаживаются.
— Это лунный свет, — сказал Брасид. — Он делает с огурцами всё, что нужно.
— А ты чувствуешь, как кожа дышит?
— Дышит. Она раньше не дышала. Она раньше мрачнела. А теперь дышит.
— Мы завтра будем победителями, — сказал Ферикл.
— Мы завтра будем красавцами, — сказал Брасид.
— Красавцы — это победители, — сказал Ферикл.
— Победители — это красавцы, — сказал Брасид.
— Мы говорим одно и то же, — обрадовался Ферикл, и они засмеялись, лежа с огурцами.
И тогда началось то, что глашатай потом запишет как «Событие Ночи, которого не было в хрониках ни одной державы». Дозор начал петь. Сначала тихо. Потом громче. Пели они традиционную спартанскую песню — походную, мрачную, «Встань, воин, встань, встань по стойке», — но пели её лёжа, с огурцами на глазах, в масле и с улыбками, отчего песня звучала не как боевой гимн, а как колыбельная. Голоса у воинов были сильные. Голоса у воинов были красивые. Голоса у воинов были мрачные, но мрачность под огурцами превращалась в бархат.
И к третьему куплету к ним присоединился Ахиллес. Голос у Ахиллеса был сопрано. Сопрано у героя, который бегает назад и бинтует царей, звучало так, что луна наклонилась ниже (это отметили три наблюдателя: хелот с крыши, сова с балкона Леонида и сторожевой пёс, который редко что-то отмечал).
А на четвёртом куплете дозор уже хохотал, лежа с огурцами, и хохот был такой, что казармы дрожали, и на балкон выглянул дежурный офицер, и, посмотрев на площадку, где элита Спарты лежала в масле с огурцами и пела мрачную песню как весёлую, сам не выдержал и сел на балконе от смеха, и с него свалился меч, и меч звякнул, и звяканье меча было услышано...
...Леонидом.
Леонид был человеком ночным. Леонид не спал ночами — он стоял у окна и смотрел на Спарту, потому что царь, который спит ночью, — это царь, который проспит врага. Он услышал пение. Он вышел на балкон. Он посмотрел вниз.
Внизу, в лунном свете, лежали тридцать лучших воинов Спарты. Воины были в оливковом масле. На глазах воинов лежали огуречные кружочки. Воины пели традиционную походную песню — «Встань, воин, встань, встань по стойке» — как колыбельную. Впереди них стоял человек в шёлковом ночном одеянии кремового цвета с золотой оторочкой и дирижировал.
— ЭТО... — начал Леонид и осёкся, потому что в Спарте нельзя было начинать фразу без точки.
— Красота! — закончил за него Ахиллес. — Царь, ты видел? Ты слышал? У них голоса! У них кожа! У них огурцы! У них улыбки! Я их подготовил к битве! Они теперь не просто воины! Они — воины с ухоженной кожей! Враг их испугается ещё до первого удара!
— Что... — Леонид спустился по лестнице медленно, мрачно, с каждым шагом всё мрачнее. — Что происходит?
— Мастер-класс! — Ахиллес развёл руками. — Ночной мастер-класс! Я не сплю ночами, я провожу мастер-классы!
— Ночной дозор должен дозорить! Не огурцы на глазах раскладывать!
— Царь, — Ферикл снял с одного глаза огурец и посмотрел на царя вторым глазом, глаз был отдохнувший, ясный, свежий. — Царь, я двадцать лет не высыпался. Я двадцать лет мрачнел. Я вчера получил два огурца, масло и лунный свет — и сегодня я вижу Спарту впервые за двадцать лет. Она... она красивая, царь. Она под луной — красивая.
Леонид посмотрел на Ферикла. Ферикл был ветеран. Ферикл был лучший. Ферикл был того роста, что и Леонид, и в молодости они вместе ползали по-пластунски. И вот Ферикл стоял перед ним — с огурцом на одном глазу, в масле, со свежим взглядом — и говорил «Спарта красивая».
Леонид медленно повернулся к остальным воинам. Двадцать девять воинов лежали на камнях с огурцами на глазах. Один воин, самый молодой, по имени Ксантипп, не снял огурцы и не видел, что царь стоит, поэтому продолжал петь куплет, и куплет был про то, как воин встанет и по стойке станет, и голос у Ксантиппа был такой, что Леонид вздрогнул.
— Кто его учил петь? — спросил Леонид шёпотом.
— Он пел в детстве, — сказал Брасид. — А потом запретили.
— Кто запретил?
— Указ.
— Какой указ?
— «Без улыбок».
— Я его отменил, — сказал Леонид.
— Тогда он поёт, — сказал Брасид.
Ксантипп допел куплет, открыл глаза (один глаз, второй под огурцом), увидел царя, вскочил, огурец с глаз упал и откатился к ногам Леонида, и Ксантипп стал по стойке смирно, как учили.
— Продолжай, — сказал Леонид.
— В-в-в смысле? — Ксантипп не понял.
— Продолжай петь. Мне приказано царём отменять указы. Я отменил «без улыбок». Теперь я отменяю «без песен». Пой.
И Ксантипп запел. И дозор подхватил. И Леонид стоял на площадке, в лунном свете, посреди тридцати воинов в масле с огурцами, и слушал, как Спарта поёт.
А потом он сделал то, чего не делал никогда. Он сел на камень (на свой, тот самый, из детства, он тоже вырос в Спарте и тоже имел камень) и приказал:
— Ахиллес. Проведи мастер-класс... — он помолчал, — ...мне. Я тоже хочу знать, как кожа дышит.
— О! — Ахиллес просиял. — Царь! Ты не пожалеешь! У тебя потенциал! У тебя кожа военная, стойкая, крепкая! После курса она будет гладкая, как щит перед боем, и матовая, как бронза на рассвете! Я сделаю из тебя царя-икону!
— Не икону, — мрачно сказал Леонид. — Просто царя. Но с дышащей кожей.
И Ахиллес провёл царю мастер-класс. Масло. Круговые движения. «Сы-ы-ыр». И на финал — огурец на один глаз, второй глаз — «наблюдать за обстановкой», потому что Леонид отказался закрывать оба глаза («Царь, ты не спишь ночами» — «Я не сплю, но я дышу кожей»).
И под утро, когда луна клонилась к горизонту, на площадке за казармой сидели тридцать один человек: тридцать с огурцами, один — царь — с огурцом на одном глазу, и все пели мрачную походную песню как весёлую, и хохот стоял такой, что хелоты проснулись, посмотрели с крыш, посмеялись сами и пошли досыпать с мыслью: «Всё, теперь Спарта — другая».
Утром глашатай записал в хронику: «НОЧЬ ПЕРВАЯ НОВОЙ СПАРТЫ. ЭЛИТА В ОГУРЦАХ. ЦАРЬ ДЫШИТ КОЖЕЙ. ПЕСНИ РАЗРЕШЕНЫ. УКАЗ "БЕЗ УЛЫБОК" ОФИЦИАЛЬНО В АРХИВЕ».
А внизу, углём, хелоты дописали: «ОГУРЦЫ СТАЛИ ОФИЦЕРСКИМ ОВОЩЕМ».
И это было правдой: с этого дня в Спарте огурцы выдавались элите перед каждой ночной сменой — «для дышащей кожи», — и ночной дозор стал называться в народе «огуречный полк», и это прозвище дозор носил с гордостью, потому что полк был элитный, а огурцы — отборные.

Глава 5: Персидский недоворот

На пятый день, к обеду, с юга пришёл глашатай персидский. Он бежал так, что пыль столбом, и кричал ещё из-за холма:
— К Спар-р-р-р-те! К Спар-р-р-р-р-те! Война! Вой-ы-ы-на!
Война в Спарте была событием редким и торжественным. К войне готовились так, как в других державах готовились к празднику: чистили щиты, зашивали сандалии, подписывали указы. Указы на случай войны были заготовлены заранее, в трёх экземплярах: «Указ о начале войны», «Указ о продолжении войны» и «Указ о войне с уточнениями».
Леонид надел панцирь (панцирь был по-старому, потому что «после масла не надевается» — но надел, потому что война), взял копьё, вышел на площадь и спросил глашатая:
— Кто?
— Пе-е-р-с-с-ы!
— Сколько?
— Ть-м-м-ма!
— Где?
— Ид-д-ду-у-ут!
— Куда идут?
— Сю-ю-ю-да!
— Хорошо, — сказал Леонид. — Спарта готова. — И повернулся к площади: — Воины! Враг у границ! Встать по стойке! Печь — в середину строя!
Печь (Тузик) была в середине строя потому, что за три дня она стала боевой единицей: на ней возили запас черпаков (после Похлёбочного Сражения черпаки были признаны холодным оружием), на ней варили ромашковую похлёбку для раненых, и на ней лежал Илья, который был признан «неподвижной огневой точкой» (огневой — потому что из трубы можно было дуть военным дымом).
— Царь, — сказал Илья с печи, — а что за война?
— Персидская.
— А персы — это кто?
— Враг.
— А какой враг? С идеей? С культурой? С обедом?
— С армией!
— А армия у них с чем? С палками? С мечами? С обедом?
— С обедом, — сказал Леонид, — с пайком... с продовольствием!
— С каким продовольствием?
— С обычным! С рисом! С лепёшками! С баранами!
— Бараны — это хорошо, — сказал Илья. — Из барана — шурпа. Из лепёшек — лаваш. Из риса — плов. А у нас что?
— У нас похлёбка с ромашкой.
— Плохо. Похлёбка — не еда для похода. Похлёбка — это напиток для души. В поход нужны пироги. С капустой.
— У нас нет пирогов с капустой! — Леонид начинал понимать, куда идёт разговор, и ему это не нравилось.
— Будут, — сказал Илья с печи.
— Откуда?
— Из меня.
— Ты же ленивый! Ты не печёшь!
— Я ленивый, но я печь на печи — это не работа, это лежание с движением рук. Я лежу, Тузик печёт, а я руками кладу. Это даже не две работы. Это одна работа, разбитая на два человека, один из которых печь.
— У нас нет капусты в таком количестве!
— У хелотов есть. Хелоты — народ запасливый. У них капуста заквашена, засолена и на корню. Поговори с ними. Они отдадут. Они после огурцов — наши самые близкие союзники.
И Леонид (мрачно, с достоинством, но понимая, что война есть война) пошёл к хелотам. Хелоты капусту отдали. Хелоты даже рады были: «Наконец-то капуста пойдёт в дело, а то она у нас с прошлого года лежит и вся уже в закваске на всю округу пахнет».
К вечеру на Тузике уже пеклись пироги. Илья лежал на лежанке и лепил пироги руками, и Тузик пёк их в топке, и из трубы пахло капустой так, что пахло на весь город, и на площадь выходили жители ближайших кварталов и стояли, принюхиваясь.
— Это для войны, — строго говорил глашатай. — Пироги — для войны! Не для еды!
— А для кого для еды? — спрашивали жители.
— Для войны!
— Война ест пироги?
— Война ест всё, что враг оставит!
— А пока враг не пришёл?
— Пока враг не пришёл, пироги охраняются!
И пироги охранялись. Возле печи стоял пост охраны — два воина из огуречного полка, Брасид и Ксантипп. Они охраняли пироги с такой честностью, что сами не съели ни одного (Ксантипп съел половину, но половину он съел для проверки качества, и об этом была сделана запись в журнале охраны: «Половина пирога изъята на проверку. Проверка успешна. Пирог отличный. Ксантипп»).
А тем временем к границам Спарты подходила перидская армия. (В хронике она так и записана — «перидская», потому что глашатай в спешке ошибся, и ошибку не стали исправлять: «пусть будет "перидская", у нас же война, не до грамотности».)
Армия была большая. В армии было десять тысяч воинов, пятьсот лучников, двести всадников и двадцать боевых слонов. Слоны были в панцирях. Слоны были с башнями. Слоны были хмурые, потому что слоны вообще хмурые, а в походе — тем более.
Командовал армией племянник царя Персии — молодой сатрап по имени Артабан. Артабан был тщеславен, был умён, был уверен, что Спарта сдастся без боя, потому что «спартанцы — они же мрачные, а от мрачных никто не ждёт отпора».
К вечеру армия встала лагерем у границ. И тут начались события, которые позднее в персидских хрониках будут записаны со слов очевидцев, а очевидцы будут плакать, рассказывая. (От смеха, но в персидских хрониках это записывать не принято, поэтому запишут «от ужаса».)
Ветер дул со стороны Спарты. Ветер нёс запах.
Запах был капустный. Запах был печной. Запах был — пироговый.
Слоны — двадцать боевых слонов в панцирях и башнях — втянули воздух хоботами. Слоны переглянулись (слоны умеют переглядываться, если ты не знал; у них для этого есть целая система взглядов, и хобот тут играет роль не последнюю).
— Кхм, — сказал первый слон второму по-своему.
— Кхм, — сказал второй слон первому.
— Кхм-кхм, — сказал третий слон всем остальным, и это на слоновьем означало: «Вы нюхали?»
— Кхм, — подтвердили остальные девятнадцать.
Запах был не просто запах. Запах был свежая выпечка. Слоны в походах питались сеном и баландой (баланда на персидском называлась «муш» и была мрачной, как персидская политика). Свежей выпечки слоны не видели со дня своей молодости, проведённой в царском зоопарке, где один повар, фамилию которого слоны не запомнили, но запах — навсегда, как-то уронил в слоновник пирог с капустой.
— Кхм! — сказал первый слон, и это на слоновьем означало: «Вспомнил!»
— Кхм! — сказали остальные девятнадцать.
И первый слон развернулся. Он развернулся всем корпусом, вместе с башней, вместе с панцирем, вместе с погонщиком (погонщик по имени Махмуд был на башне и от разворота слегка прикусил язык, но не сказал ничего, потому что слоны в персидской армии уважали). За ним развернулись остальные девятнадцать.
— Куда?! — крикнул Артабан с холма. — Слоны! Куда?!
— Кхм, — сказали слоны (это означало «к пирогам»).
— Стой-ы-ы-ы-ы! — крикнул Артабан.
— Кхм-кхм, — сказали слоны (это означало «не стой, а иди за нами, там вкусно»).
И двадцать боевых слонов персидской армии — в панцирях, в башнях, с погонщиками — строем, походным маршем, торжественно ушли из армии. Они шли на запах. Они шли к Спарте. Они шли, как шли всегда: мрачно, но в этот раз мрачность их была мрачностью решимости.
Артабан смотрел им вслед. Пятьсот лучников смотрели вслед слонам. Двести всадников смотрели вслед слонам. Десять тысяч воинов смотрели вслед слонам, и один воин, самый молодой, тихо сказал соседу:
— А что они нюхали-то?
— Не знаю, — сказал сосед. — Но, наверное, лучше, чем наша баланда.
И это, как выяснится позже, и стало началом конца перидского наступления. Потому что армия, которая начала сравнивать свой обед с чужим запахом, — армия, которая проиграла ещё до битвы.
Слоны дошли до ворот Спарты к закату. Ворота были закрыты. Слоны встали перед воротами. Первый слон поднял хобот и протрубил. Труба была длинная, грустная и очень убедительная: «Открывайте, у нас вопрос».
Леонид поднялся на стену, посмотрел вниз на двадцать слонов и сказал:
— Это персы?
— Кхм, — подтвердил первый слон.
— В смысле — да, — перевёл Илья с печи (печь стояла за воротами, и запах шёл через щели, поэтому слоны и стояли). — Царь, они не воевать пришли. Они обедом интересуются.
— Слоны не интересуются обедом! Слоны — это боевые единицы!
— Боевые единицы интересуются обедом чаще, чем мы думаем! Возьми хоть твоих воинов: они же тоже боевые единицы, и чего они только не интересуются! И пирогами интересуются! Ксантипп вот полпирога изъял на проверку!
— Это не он! Это охрана изъяла!
— Охрана — это он. Он же полк. Полк — это он. Он как боевая единица — коллективный. Ему можно, он проверял.
Леонид посмотрел на слонов. Слоны смотрели на него. Слоны были мрачные. Но в мрачности слонов было что-то такое, что Леонид узнал, потому что сам был мрачным двадцать лет: «Мы не злимся. Мы просто устали от баланды».
— Открыть ворота, — сказал Леонид.
— Что?! — ужаснулся офицер. — Царь! Это же враг!
— Это двадцать усталых единиц с вопросом об обеде. Открой.
Ворота открылись. Двадцать слонов вошли в Спарту строем, прошествовали на площадь, встали в круг вокруг печи (которая уже переехала с площадки осадных машин обратно на площадь, потому что площадь была её любимая, а площадь осадных машин была слишком стратегическая, слоны чувствовали) и замерли в ожидании.
— Илья, — сказал Леонид, — у тебя сколько пирогов?
— Сто двадцать, — сказал Илья. — Пекли на армию. Армия, правда, у нас всего сто воинов и двадцать слонов, но мы с запасом. На войне с запасом — спокойнее.
— Слоны едят пироги?
— Слоны едят всё! Главное — отдать с уважением! Слоны — это гордые животные! Им с уважением подавай!
И Илья раздал слонам пироги. Каждому слону — по пять пирогов (пять — это по-слоновьи «с уважением»). Слоны принимали пироги хоботами бережно, как принимают государственные награды, и съедали их (съедали, конечно, не так бережно, а мгновенно), и после пятого пирога каждый слон издавал звук. Звук был слоновий, длинный, счастливый: «Кхм-м-м-м!».
А потом слоны сделали то, чего в Спарте не видел никто. Они встали на колени. Передние ноги согнули и встали на колени — все двадцать одновременно, как один. И тридцать погонщиков (слоны-то пришли с погонщиками, погонщики были в башнях и от разворота прикусили языки, но сейчас спустились вниз) тоже встали на колени, потому что когда слоны встают на колени, погонщики чувствуют, что не стоять нельзя.
— Это... — сказал Леонид. — Это что?
— Это поклоны, — сказал Илья. — Слоны тебя уважают. Ты им ворота открыл. Враг бы их не открыл. Слоны это ценят.
— Слоны не воевать пришли?
— Слоны на войну пришли. Но переделали. Слоны, царь, умные. Они запах учуяли и поняли: у персов — баланда, у вас — пироги. А армия, у которой пироги, армия хорошая. А армия, у которой баланда, армия — ну, так себе.
— И что теперь?
— А теперь слоны будут у нас. Не воевать будут — работать будут. Хелоты им рады будут: слоны капусту таскать умеют. Правда, слоны?
— Кхм! — сказали слоны (это означало «умеем, и с удовольствием»).
А в это время перидская армия, оставшаяся без слонов, стояла у границ и мрачнела. Артабан собрал совет. На совете было решено: «Слоны потеряны. Но у нас десять тысяч воинов, пятьсот лучников и двести всадников. Спарта мрачна. Спарта малочисленна. Спарта сдастся».
И армия пошла на Спарту.
Десять тысяч воинов шли к воротам. Пятьсот лучников шли за ними. Двести всадников шли за ними. Артабан ехал впереди на колеснице и произносил речь:
— Спартанцы! Вы окружены! Ваш город мал! Ваша армия мала! Сдавайтесь, и мы дадим вам баланду!
И тут на стене Спарты встал Леонид. Рядом с ним встал Ахиллес. Ниже, у ворот, стоял Илья с печью. На площади стояли двадцать слонов.
— Спартанцы, — сказал Леонид, — что ответим?
— Ответим! — ревела Спарта.
— Спартанцы, — сказал Ахиллес, — что ответим со стилем?
— СО СТИЛЕМ! — ревела Спарта.
— Спартанцы, — сказал Илья с печи, — а что у нас на ужин?
— ПИРОГИ! — ревела Спарта.
— Тогда ответим с пирогом! — сказал Илья. — Слоны! Первый бросок — ваш!
И слоны, которые на коленях стояли у печи и уже всё поняли, взяли хоботами пироги со стола (стол был специально для этого установлен, стол был длинный, на нём лежали триста пирогов, и пироги были горячие, только из печи). И слоны — двадцать боевых слонов персидской армии, ныне служащие Спарте по контракту «обед за работу» — замахнулись хоботами и запустили пироги.
Пироги летели через ворота в армию. Пироги летели красиво, по параболе, горячие, капустные, с румяной корочкой. Первый пирог упал перед первым рядом персидских воинов. Второй — перед вторым. Третий — прямо в руки четвёртому (он поймал, потому что был ловкий, и поймал, потому что руки сами поднялись, организм опередил разум).
Персидские воины смотрели на пироги. Пироги пахли. Персидские воины втянули носами. И десять тысяч персидских воинов — одновременно, как один человек — поняли то, что двадцать слонов поняли днём раньше.
— ПИРО-О-О-ОГИ! — взревела персидская армия, и десять тысяч воинов рванулись не на Спарту, а на пироги.
Пирогов было триста. Воинов было десять тысяч. Пирогов не хватило. Тогда Илья закричал:
— Тузик! Полный ход!
И печь закипела кирпичами и начала печь со скоростью военного времени: пирог за пирогом, пирог за пирогом, из топки — на стол, со стола — в хобот слона, с хобота слона — в армию. Слоны работали как машины. Хелоты возили капусту тележками. Ксантипп и Брасид раздавали пироги по краям (они были охраной пирогов, а охрана пирогов — это же распределение).
Через час персидская армия сидела на земле у границ Спарты, ела пироги и разговаривала со спартанскими воинами, которые вышли за ворота «для доверия». Разговоры были такие:
— А у вас всегда так? — У нас раньше не так было. У нас раньше мрачно было. А теперь — вот. — А что это у тебя на ногах? — Бант. Это Ахиллес бинтовал. Долго заживало, поэтому бантик остался как память. — А кто это там, на стене, в таком красивом плаще? — Это Ахиллес. Он у нас за стиль отвечает. — А стиль — это важно? — Стиль — это стратегия. Побеждает тот, у кого стиль. — А у нас стиля нет? — У вас панцири не согласованы. У тебя вот шлем и сандалии не в одной гамме. — А что делать? — Подойди. Ахиллес посмотрит. Он сейчас там, на стене, консультирует. — А он бесплатно? — Он бесплатно. Он говорит: «Для врагов — бесплатно, потому что враг, у которого есть стиль, — это уже не враг, это сосед».
И персидские воины шли к стене, и Ахиллес их консультировал (он спустился со стены, потому что консультировать внизу удобнее, и стоял на площади в идеально согласованном образе и подзывал: «Следующий! Только не торопись! Дай мне увидеть весь образ целиком!»).
Артабан смотрел на всё это с холма. Артабан видел, что армия ест пироги, дружит со спартанцами и консультируется по стилю. Артабан видел, что победа ускользает. И тогда он сказал то, что говорит каждый полководец, который видит, что проигрывает:
— У меня есть элитный отряд!
У Артабана действительно был элитный отряд — сто лучших воинов Персии, личная гвардия, телохранители сатрапа, обученные всем видам боя. И отряд этот — сто человек под командованием лучника Гунаба — вышел из армии и встал перед воротами Спарты, построившись в боевой порядок.
— Спарта! — крикнул Гунаб. — Мы не хотим пирогов! Мы хотим боя! Вышли, кто не боится!
И на площадь вышел Ахиллес.
Ахиллес вышел в парадном доспехе, с идеально согласованным образом, с щитом на левом плече (щит был согласован со всем) и с подушкой в правой руке.
— Подушка? — спросил Гунаб. — Ты с подушкой?
— Я с подушкой, — подтвердил Ахиллес. — Подушка — это мой бой. Подушка — это оружие мира, которым можно бить сильнее, чем мечом, и никто не умирает. Мне запретили мечи — не ваши запреты, мои личные: я не бью мечом тех, кто не согласован со мной по стилю. А вы не согласованы. Поэтому — подушка.
— Это оскорбление!
— Это подушка!
— Это оскорбление подушкой!
— Подушка не оскорбляет! Подушка убаюкивает! Я предлагаю тебе бой на подушках! Побеждает тот, кто уронит соперника на землю! Проигравший... — Ахиллес подумал, — проигравший признаёт, что у него нет стиля.
— У меня есть стиль!
— У тебя шлем не согласован с сандалиями!
— Шлем!.. — Гунаб посмотрел на свой шлем. Шлем был красный. Сандалии были зелёные. Он никогда не смотрел на это под таким углом. — Шлем — это боевая традиция!
— Традиция — это не цвет! Традиция — это смысл! А смысл твоего красного шлема с зелёными сандалиями — «я не смотрел в зеркало»!
— Я БУДУ БИТЬСЯ МЕЧОМ!
— Я БУДУ БИТЬСЯ ПОДУШКОЙ! И ПОБЕЖДУ!
И бой начался.
Сто элитных воинов против Ахиллеса. Ахиллес с подушкой. Гунаб с мечом. Персидские воины стояли и смотрели. Спартанские воины стояли и смотрели. Слоны стояли и смотрели. На печи лежал Илья и, как всегда, комментировал:
— Ну, Гунаб, стой мрачнее, мраче, ещё мраче... не помогает. Ахиллес, он тебя боится. Не стой мрачно — стой красиво, это его разоружит.
Ахиллес стоял красиво. И Гунаб, смотревший на него, чувствовал, как подушка против меча — это несправедливо, но как Ахиллес стоит — это нечестно, и нечестность — это уже половина поражения.
И Гунаб кинулся с мечом. И Ахиллес отскочил (он отскочил назад, спиной вперёд, потому что он всегда отскакивает назад, это его дисциплина). И Гунаб кинулся снова. И Ахиллес отскочил снова. И Гунаб кинулся в третий раз — и Ахиллес в этот раз не отскочил, а поднял подушку и — «хлоп!» — дал Гунабу по шлему.
Шлем завибрировал. Гунаб оглох на секунду. Гунаб встряхнулся. Гунаб кинулся в четвёртый раз — и Ахиллес дал ему подушкой по левому плечу, по правому плечу, под ноги, и Гунаб запнулся о собственный несогласованный сандалий (зелёный, тот самый), взмахнул руками, сел на землю, откатился, встал, кинулся в пятый раз — и тут Ахиллес сделал то, что не делал никогда: он подбросил подушку вверх, поймал её двумя руками и — «ХЛОП!» — с разворота дал Гунабу по спине с такой точностью, что Гунаб сделал сальто вперёд (без подготовки, но с шлемом), приземлился на руки, поднял ноги, перевернулся и упал головой в... бак.
Бак стоял у ворот. Бак был из глины. В баке было сто литров остатков чёрной похлёбки — той самой, вчерашней, которая с этого дня варилась с ромашкой, но остатки в баке были вчерашние, до-ромашковые, потому что их не доварили, а выбросили «на потом».
Гунаб упал в бак головой. Из бака доносилось «бульк», потом «бульк-бульк», потом «бульк-бульк-бульк», и потом Гунаб вылез. Гунаб вылез из бака весь — в чёрной похлёбке. Похлёбка затекла ему за панцирь, в сапоги, в уши, в шлем (шлем был красный, а стал чёрный — и, надо признать, чёрный шлем шёл ему больше).
Гунаб стоял. Персидская армия стояла. Спартанская площадь стояла. Слоны стояли.
И потом кто-то — не установлено, кто — хохотнул.
Хохот подхватали персидские воины. Потом спартанские. Потом слоны — слоны хохотали хоботами, и хоботный хохот — это нечто такое, что никогда не забывается. Потом хохотнул сам Гунаб (он хохотнул, потому что он стоял в чёрной похлёбке, в чёрном шлеме, а против него стоял человек в идеально согласованном образе, и это было так нечестно, что не хохотать было нельзя).
— Я ПОБЕЖДЁН! — взревел Гунаб, поднимая руки. — Я ПОБЕЖДЁН ПОДУШКОЙ! Я ПОБЕЖДЁН БЕЗ ЕДИНОГО УДАРА МЕЧА! Я ПОБЕЖДЁН СТИЛЕМ!
— Ты побеждён подушкой, — скромно поправил Ахиллес. — Стиль — это фон.
— Я ПРИЗНАЮ! — взревел Гунаб. — У МЕНЯ НЕТ СТИЛЯ! У МЕНЯ КРАСНЫЙ ШЛЕМ И ЗЕЛЁНЫЕ САНДАЛИИ! ЭТО УЖАС! ЭТО КАТАСТРОФА! ЭТО... — он посмотрел на свою похлёбку в шлеме и добавил с восторгом: — А ПОХЛЁБКА ИДЁТ МНЕ! ЧЁРНЫЙ ШЛЕМ — ЭТО ДРАМА! ДРАМА — ЭТО СТИЛЬ!
— О! — Ахиллес всплеснул руками. — Ты талантлив! Ты сейчас сказал вещь, которую я говорю на мастер-классах! «Драма — это стиль»! Ты будешь моим учеником!
— Я БУДУ ТВОИМ УЧЕНИКОМ! — взревел Гунаб. — Я ОСТАНУСЬ В СПАРТЕ! Я БРОШУ АРМИЮ! Я БУДУ УЧИТЬСЯ СТИЛЮ!
— Армия?! — Артабан с холма был бледен. — Гунаб! Ты — элита! Ты — моя гвардия!
— Я был твоей гвардией, — сказал Гунаб, вытирая похлёбку с лица (похлёбка не вытиралась, она была на нём как чёрная маска, и маска была красивее, чем его лицо до маски). — Теперь я ученик. Ученики в гвардию не возвращаются. Они возвращаются в ателье.
И сто элитных воинов Персии — вся гвардия Артабана — положили мечи на землю, сняли шлемы (шлемы сняли, чтобы посмотреть, какая у кого гамма, и все обнаружили несогласованность) и пошли к Ахиллесу на консультацию. Очередь была длинная. Ахиллес консультировал бесплатно. И шепнул одному воину: «У тебя всё не так. Иди сюда, у меня есть платье... то есть плащ».
А вечером Артабан (его армия ела пироги, его гвардия училась стилю, его слоны возили капусту для хелотов) спустился с холма, подошёл к Леониду и сказал:
— Я проиграл.
— Ты проиграл, — согласился Леонид.
— Моя армия ест твои пироги.
— Ест.
— Моя гвардия учится стилю.
— Учится.
— Мои слоны возят капусту.
— Возят.
— Что мне делать? — спросил Артабан.
— Ужинать, — сказал Леонид. — Идём. Печи накормят.
И Леонид повёл Артабана на площадь, к печи, и Артабан ужинал пирогами (он съел семь, потому что после дня поражения семь пирогов — это норма), а потом он поднял голову и сказал:
— А рецепт у ваших пирогов секретный?
— Никаких секретов! — сказал Илья. — Капуста, тесто, лук, масло, уважение к тому, кто ест! Пять ингредиентов! Пятый — главный!
— Пятый — это уважение?
— Пятый — это уважение. Без него пирог не пирог. Без него — просто выпечка.
И Артабан записал это в свою книгу (у него была книга «Записки сатрапа», куда он записывал всё, что понял за жизнь; за жизнь он понял немного, но сегодня — много).
А ночью, когда армия персидская легла спать (на земле, но сытая), а Спарта легла спать (по домам, довольная), а слоны легли спать (у хелотов, на сеновале, который они расширили своим весом), а печь легла спать (на площади, как всегда), глашатай записал в хронику:
«ДЕНЬ ПЯТЫЙ. ПЕРИДСКАЯ ВОЙНА ОКОНЧЕНА ДО НАЧАЛА. ПОБЕДИТЕЛИ: ПИРОГИ, ПОДУШКА И СТИЛЬ. ПОТЕРИ: НОЛЬ. ПРИБЫВШИЕ: ДВАДЦАТЬ СЛОНОВ, СТО ГВАРДЕЙЦЕВ, ОДИН САТРАП. СЛОНЫ ВЗЯТЫ НА КАПУСТУ».
А внизу, углём, хелоты дописали: «КАПУСТА ОКАЗАЛАСЬ СИЛЬНЕЕ АРМИИ».
И это было правдой, и это было записано в персидских хрониках со слов очевидцев, и очевидцы плакали (от смеха, но в персидских хрониках записали «от ужаса», потому что «от смеха» в персидских хрониках писать не принято).

Глава 6: Прощание без славянки

На шестой день, к полудню, небо над Спартой снова треснуло.
Треск был такой, что с фронтона храма слетела мраморная сова (она уже слетала однажды и жила на балконе Леонида, но при треске она слетела снова, посидела на руках у Леонида и потом улетела обратно на балкон, потому что на балконе было спокойнее).
Треск этот означал: портал открывается. Из дыры, обвисшей по краям, тянулся тот же длинный столб света, и на табличке, которая вытянулась вместе с ним, было написано: «ПОРТАЛ № 13. ЗАКРЫТИЕ В СВЯЗИ С ОКОНЧАНИЕМ КОМАНДИРОВКИ. ГЕРОЯМ СЛЕДУЕТ ВЕРНУТЬСЯ. ПЕЧИ СЛЕДУЕТ ВЕРНУТЬСЯ. ГЛАШАТАЮ СЛЕДУЕТ ВЕРНУТЬСЯ. ТЕМ, КТО ВЕРНУТЬСЯ НЕ ХОЧЕТ, СЛЕДУЕТ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ ВЕРНУТЬ».
— Командировка окончена, — сказал глашатай с грустью. — Мне домой. У меня отчёт. И стенгазета, которую я обещал вывесить у нас в заповеднике мифов.
— А ты останься, — сказал Брасид. — У нас в Спарте стенгазеты уважают.
— Не могу, — вздохнул глашатай. — У меня в заповеднике семья. И у меня стаж. Без стажа — без надбавки. А без надбавки — без ромашкового чая, а без ромашкового чая — я не глашатай.
— Понимаю, — мрачно сказал Леонид, который за шесть дней научился понимать, что ромашковый чай — это не излишество, а стратегический ресурс. — Возвращайся. Приходи в отпуск. Мы тебе покажем слонов.
— Приду! — обрадовался глашатай. — В отпуск я приду обязательно! У нас отпуск в заповеднике раз в сто лет, и он у меня в этом году!
— Это удачно, — сказал Илья с печи. — Сто лет — это хороший срок. Слоны за сто лет — это уже традиция.
А Геракл стоял у печи и грустил. Грустил он тихо, но заметно: у Геракла было всё на лице написано, потому что Геракл был человек прямой, и все эмоции у него были написаны прямо.
— Что ты грустишь? — спросил Леонид.
— Тринадцатый подвиг не закончен, — сказал Геракл. — У меня в блокноте двенадцать подвигов. Тринадцатый — «задокументировать двенадцать». Документировать я задокументировал: свитки есть, дощечки есть, портреты словами есть. Но подвиг не считается законченным, если нет финальной главы. А финальная глава — это «возвращение». А возвращение — это когда я вернусь в заповедник мифов и там задокументирую возвращение. И подвиг будет закончен. А потом — четырнадцатый. Четырнадцатый подвиг — «задокументировать тринадцатый». И так до бесконечности. У меня эти подвиги — как узлы на Лисандре: развязываешь один — за ним ещё один.
— Понимаю, — мрачно сказал Леонид. — У нас в Спарте тоже было так: пока не отменили указ «без улыбок», у нас каждый указ требовал нового. Мы думали, что мрачность — это долг. А долг, как выяснилось, — это смеяться.
— Смех — это подвиг! — воскликнул Геракл, и глаза его заблестели. — Пятнадцатый подвиг! «Совершить смех». Я сейчас же запишу: «Пятнадцатый подвиг. Спарта. Смех совершен». — И он записал.
А потом Геракл положил блокнот, посмотрел на Спарту, на площадь, на печь, на слонов на сеновале (слоны видны были от площади, потому что сеновал был большой, а слонов — двадцать, и двадцать слонов на сеновале — это заметно), на воинов с огурцами, на Артабана, который ужинал пирогами третий день подряд, на Гунаба в чёрной маске, который уже научился согласовывать шлем с сандалиями и был счастлив, — и сказал:
— Я буду скучать. Я, между нами, никогда не скучал. Я всегда в движении. А тут шесть дней — и я хочу остаться. Но нельзя. У меня командировка. У меня отчёт. У меня ромашковый чай.
— Приезжай в отпуск, — сказал Ферикл. — У нас отпуск раз в сто лет, и он у нас в этом году.
— Это совпадение! — воскликнул Геракл. — У нас тоже раз в сто лет, и он у нас в этом году! Это же один и тот же год!
— Это судьба! — сказал Брасид.
— Это вероятность! — сказал Геракл. — Но я её приму как судьбу, потому что я человек прямой и все вероятности принимаю как судьбу.
А потом явился Ахиллес — и явился он торжественно. Он был в парадном доспехе (все детали согласованы), с плащом парадным, с повязкой на голове парадной, с шлейфом за спиной парадным, и в руках он нёс свёрток.
— Я приготовил подарки, — сказал он. — Подарки — это финал любой командировки. Подарки — это то, что остаётся, когда уходит всё остальное. У меня шесть подарков. По два на каждого.
— А тебе? — спросил Ксантипп.
— Мне подарки не нужны. Мне нужно воспоминание. А воспоминание — это я сам.
И Ахиллес раздал подарки.
Первый подарок — Леониду. Свёрток был круглый, мягкий, в золотой бумаге. Леонид развернул. В свёртке лежали... плавки. Мужские плавки. В горошек. Горошек был белый на синем фоне, синий на белом фоне, и чередование горошин было таким, что глаза разбегались, а взгляд завораживался.
— Это... — сказал Леонид.
— Плавки, — сказал Ахиллес. — Царские плавки. В горошек. Я их заказывал у лучшего мастера заповедника мифов. Он шьёт плавки для трёх богов и одного титана. Горошек — это его фирменный стиль. Он говорит: «Плавки без горошка — это не плавки, это полотно». — Ахиллес положил руку на плечо Леониду. — Носи на праздники.
— У нас нет праздников! — сказал Леонид.
— Будут! — сказал Ахиллес. — Я уверен. У тебя с этого дня будут праздники. И на праздники — плавки в горошек. Это мой подарок. От меня. Лично. С уважением к твоей личности.
— А личность у меня в чём? — мрачно спросил Леонид.
— В горошке! — сказал Ахиллес. — Личность всегда в чём-то. У меня — в повязке. У Геракла — в настоях. У Ильи — в печи. А у тебя — с этого дня — в горошке.
Леонид посмотрел на плавки. Плавки были ужасны. Плавки были прекрасны. Плавки были такие, что их нельзя было не принять.
— Я приму, — сказал Леонид мрачно.
— А ты их наденешь?
— Я... надену, — сказал Леонид мрачно, и все поняли, что он наденет их немедленно, потому что «мрачно» у Леонида означало «немедленно».
Второй подарок — Илье. Свёрток был длинный, мягкий, шёлковый. Илья развернул. В свёртке было... одеяло. Пуховое. Кремовое. С золотой оторочкой.
— Это одеяло, — сказал Ахиллес. — Для твоей печи. Я заказывал у того же мастера. Он шьёт одеяла для четырёх богов и одного полубога. Одеяло без золотой оторочки — это не одеяло, это покрывало. Носи... в смысле — укрывайся. И печи передай: пусть укрывается, когда зимой спит.
— Печь зимой не спит, — сказал Илья. — Печь зимой работает. Но одеяло приму. Тузик любит подарки. Правда, Тузик?
Тузик скрипнул дверцей (это означало «люблю»).
Третий подарок — Гераклу. Свёрток был тяжёлый, глиняный. Геракл развернул. В свёртке была... бутылка. Большая. С чем-то зелёным.
— Это настой, — сказал Ахиллес. — Четвёртый. Для спокойствия. Я заказывал у лучшей травницы заповедника мифов. Она делает настои для трёх богов, одного титана и одной сатиры. Состав: ромашка, мёд, спокойствие и щепотка хорошего вечера. Пей после подвигов. После подвигов нужно успокаиваться. Ты всегда был после подвигов взвинченный. Я это замечал на троянской кампании. Ты после каждого подвига носился, как антилопа. А нужно — пить настой и сидеть.
— Я не был взвинченный! — возразил Геракл.
— Ты был взвинченный. Ты после десятого подвига перепрыгнул через быка. Быка, Геракл! Через быка! Кто перепрыгивает через быка после подвига?! Успокоенный человек не перепрыгивает через быка!
— Я был молодой.
— Ты и сейчас молодой. Но настой пей.
— Пей, — поддержал Илья. — Настой — это важно. У меня бабушка говорила: «Илюша, после любого дела — чай. Без чая — дело не считается». И что — я поверил. И что — она была права.
Четвёртый, пятый и шестой подарки Ахиллес раздал слонам (каждому слону — по шарфу, шарфы были полосатые, полосатые шарфы слонам идут: Ахиллес это проверил на первом слоне и остальные согласились носить).
А потом Ахиллес достал из-за плаща последний свёрток. Свёрток был маленький, круглый, в синей бумаге.
— А это кому? — спросил Леонид.
— Это тебе, — сказал Ахиллес. — Второй подарок. Из шести. По два на каждого — а тебе я дал три, потому что у тебя личность.
— А что там?
— Открой.
Леонид открыл. В свёртке было... зеркальце. Маленькое. Круглое. В бронзовой оправе.
— Зеркальце? — спросил Леонид.
— Зеркальце, — подтвердил Ахиллес. — Царское. Личное. Я заказывал у того же мастера. Он делает зеркальца для двух богинь и одного героя (это меня). Зеркальце — это не роскошь. Зеркальце — это инструмент. Смотри в него перед каждым выходом. Проверяй образ. Ты царь, ты воин, ты стратег — но ты ещё и человек, а человек без проверки образа — это человек без проверки.
— У меня раньше не было зеркальца, — мрачно сказал Леонид.
— И как ты жил? — поразился Ахиллес.
— Мрачно.
— Понимаю. Теперь будет по-другому. — И Ахиллес торжественно вложил зеркальце в руку царя. — Смотри. Запоминай. Улыбайся (если умеешь).
И Леонид посмотрел в зеркальце. Он увидел себя. Он увидел себя впервые за многие годы — не через медный щит, не через воду в бочке, а через зеркальце с бронзовой оправой. И он увидел, что он... он был царь. Мрачный. С бантиком на ноге (бинт ещё держался, потому что Ахиллесов бинт держался вечно). С горошком в руках (плавки, свёрток, он ещё держал). И — он чуть улыбнулся. Улыбка была кривая, неровная, несмелая. Но настоящая.
— Я улыбнулся, — сказал Леонид.
— Я знаю, — сказал Ахиллес. — Я видел. Я вообще всё вижу. У меня глаза стратега.
— Стратег — это глаза?
— Стратег — это всё.
И тут заговорила печь.
Тузик скрипнул дверцей — не обычно, не тихо, а торжественно, как скрипят двери на свадьбе, когда их специально скрипят, чтобы все посмотрели. Из трубы повалил белый дым. Дым поднялся к треснувшему небу и встал столбом рядом со столбом света. Столб дыма и столб света встретились и закружились.
— Тузик, — спросил Илья, — что ты делаешь?
Тузик скрипнул дверцей ещё раз — и скрип был такой, что все поняли: печь собирается в дорогу.
— Мы уезжаем, — сказал Илья. — Портал открыт. Командировка кончилась. Нам пора.
— А можно, — вдруг сказал Леонид, — а можно... а можно печь останется?
Все посмотрели на него. Леонид был мрачный. Но глаза у него были не мрачные, а живые — впервые за триста лет живые у царя Спарты.
— Печь — это боевая единица, — сказал Леонид. — Печь пекла пироги. Печь выиграла войну. Печь варит ромашковую похлёбку. Печь — это стратегический ресурс. Я хочу... я прошу... — Леонид с усилием, с усилием, которого не хватало ему триста лет, произнёс: — Я прошу оставить печь. Спарта не просила никогда. Спарта требует, приказывает, объявляет. А я — прошу. Оставьте печь.
— Царь, — сказал Илья лениво, — печь — это моя печь. Я без печи не я. Я на печи лежу. Я на печи сплю. Я на печи был тридцать три года — и ещё буду.
— А если печь останется, а ты останешься? — спросил Леонид.
— Я не могу остаться, — сказал Илья. — У меня командировка. У меня отчёт. У меня... — он зевнул, — у меня в заповеднике мифов тоже есть сеновал. И слоны не поедут. Слоны у нас останутся? — спросил он Леонида.
— Слоны останутся, — сказал Леонид. — Слоны взяты на капусту. Контракт — «обед за работу».
— Контракт — это закон, — сказал Илья. — Слоны остаются. А печь... — он посмотрел на Тузика. — Тузик, ты хочешь остаться?
Тузик скрипнул дверцей (это означало «думаю»).
— Тузик думает, — сказал Илья. — Думай, Тузик, думай. Решение — за тобой. Я, как владелец, одобряю любое решение.
Тузик думал. Тузик скрипел дверцей. Тузик выпускал дым. Тузик скрипел трубой. Тузик скрипел кирпичами. Тузик скрипел всем, чем скрипят печи, когда думают.
И потом Тузик скрипнул дверцей решительно. Решительный скрип означал (все это поняли, потому что решительный скрип отличить легко): «Остаюсь».
— Печь остаётся! — объявил Илья. — Контракт: «обед за лежание». Печь печёт пироги — Спарта даёт печи лежанку. Условия: лежанка мягкая, солнышко круглое, дым военный, по воскресеньям — день тишины (печь в день тишины не скрипит).
— Принято! — Леонид был торжествен. — Спарта подписывает контракт с печью! Глашатай! Запиши!
— Записываю! — глашатай развернул свиток. — «Контракт между Спартой и печью по имени Тузик. Спарта даёт: лежанку, солнышко, военный дым, день тишины. Печь даёт: пироги, ромашковую похлёбку, тепло и военный дым». — Он посмотрел на Илью: — А военный дым кто даёт?
— Дым — общий! — сказал Илья. — Дым — это совместное производство!
— Дым — общий, — записал глашатай.
А потом настал момент прощания.
Прощание было такое, какого Спарта не видела никогда. Воины стояли в строю и махали руками (махать руками в Спарте раньше запрещалось, но с этого дня разрешалось, и воины махали обеими руками). Хелоты стояли на крышах и махали полотенцами. Слоны стояли у сеновала и хоботами (хоботы у слонов — это руки, так что слоны махали руками). Артабан стоял с пирогом в руке и махал пирогом (пирог махать неудобно, но Артабан махал, потому что прощание — это не про удобство).
— Мы будем скучать! — кричал Ферикл.
— Мы будем приезжать! — кричал Геракл. — В отпуск! Раз в сто лет! И это в этом году!
— Мы будем писать! — кричал Ахиллес. — Письма с описанием новых образов! Ты мне будешь присылать описания твоих!
— У меня образ один, — кричал Леонид. — Мрачный!
— Это не образ! Это стартовая точка! От мрачного образа до согласованного — один шаг! Я тебе это письменно объясню!
— Письма — это сарафанное радио! — кричал Илья с печи. — Сарафанное радио — лучший вид связи! Быстро, надёжно и с комментариями!
— С КОММЕНТАРИЯМИ! — ревела Спарта в один голос, и глашатай записал это в хронику как девиз: «СВЯЗЬ БЫСТРАЯ, НАДЁЖНАЯ, С КОММЕНТАРИЯМИ».
И потом печь поехала.
Тузик подъехал к столбу света. Столб света был широким — широкий он был специально, чтобы печь проходила (в заповеднике мифов это предусмотрели: «печи регулярно ездят, надо запасаться»). Тузик въехал в столб света передом. Кирпичи печи заскрипели от радости. Дым печи завился в кольца. И печь поползла вверх — как плывёт лодка по спокойной реке.
Илья встал на лежанке и помахал рукой обеими руками (махать обеими руками он научился за шесть дней в Спарте, потому что до этого он махал одной — было лень).
— Прощай, Спарта! — кричал он. — Ты хорошая! Ты мрачная, но ты хорошая! Улыбайся! Смейся! Пеки пироги! И помни: еда — это пять ингредиентов, а пятый — уважение!
— Прощай, Илья! — ревела Спарта. — Приезжай!
— Приеду! — кричал Илья. — В отпуск! Раз в сто лет! И это в этом году!
А Геракл стоял у столба света и не входил. Он стоял и махал обеими руками. Он махал и кричал:
— Пятнадцатый подвиг! Я записал! «Совершить смех»! Я вернусь — и я буду смеяться! У нас в заповеднике мифов никто не смеётся, и я буду первым! Я буду смеяться, и они будут смотреть, и они начнут смеяться, и тогда я запишу шестнадцатый: «Совершить смех дважды»!
— Смейся, Геракл! — ревела Спарта. — Смейся за нас!
— Я буду! — ревел Геракл. — Я буду смеяться за всех! Я — Геракл! Я — сын Зевса! Я — смех!
И он вошёл в столб света, и столб света принял его, и он поплыл вверх следом за печью.
А Ахиллес стоял у столба света и не входил. Он стоял и поправлял плащ (плащ был парадный, прощальный, согласован с шлейфом, шлейф согласован с повязкой, повязка согласована с закатом, закат — надо сказать, был согласован идеально, потому что Ахиллес просил закат подстроиться, и закат подстроился, потому что Ахиллес умел просить).
— Я не хочу уезжать, — сказал он Леониду тихо, под нос, под закат.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал Леонид тоже тихо.
— Но у меня командировка.
— У всех командировка.
— У всех отчёт.
— У всех отчёт.
— И у всех ромашковый чай.
— Это точно.
— А зеркальце? — спросил Ахиллес. — Зеркальце останется у тебя?
— Зеркальце останется, — сказал Леонид. — И плавки останутся. И бантик останется. И одеяло останется у Тузика. И шарфы у слонов останутся. Всё, что ты подарил, останется. Это у нас в Спарте так: подарок — это навсегда.
— Подарок — это навсегда, — повторил Ахиллес. — Красиво сказано. Я запишу. — И он достал свиток, кисть и баночку краски с надписью «СТОЙКАЯ К ПОТОМ И СЛЕЗАМ» (это была та же баночка, что у Геракла; они купили две, но одна была у Геракла, вторая у Ахиллеса, и у Ахиллеса была не запасная, а основная, потому что Ахиллес считал свою основную, а Гераклову — запасной).
— Я запишу, — повторил Ахиллес и написал: «Подарок — это навсегда. Спарта. День шестой. Закат согласован».
— Закат согласован, — подтвердил Леонид и посмотрел на закат. Закат был идеально согласован: кремовый с золотой оторочкой, как одеяло Ильи, как плащ Ахиллеса. — Красивый закат.
— Красивый, — сказал Ахиллес. — Я его заказывал.
— Ты умеешь заказывать.
— Я умею всё. Просто не всё умею.
И Ахиллес вошёл в столб света. Столб света принял его. Он поплыл вверх следом за печью и Гераклом. Он махал рукой — одной (одной, потому что второй он держал повязку, чтобы не сползла при подъёме: на подъёме от столба света завихрения, а повязка от завихрений сползает).
— Прощай, царь! — кричал он. — Проверяй образ! Носи горошек! И помни: стиль — это стратегия!
— Прощай, Ахиллес! — ревела Спарта. — Приезжай!
— Приеду! — кричал Ахиллес. — В отпуск! Раз в сто лет! И это в этом году!
И потом столб света, в котором была печь, Геракл и Ахиллес, начал уплывать вверх, к треснувшему небу. Небо в этом месте раскрывалось, столб света входил в раскрытие, и трещина в небе закрывалась за ними, как закрывается дверь — не резко, а с усилием, как закрывают двери, когда уходят гости, которых жалко.
И когда трещина закрылась, над Спартой встала тишина.
Тишина была новая. Спарта не слышала такой тишины никогда. Раньше в Спарте было тихо, потому что никто не смеялся. Теперь в Спарте было тихо, потому что все только что смеялись — а после смеха всегда тихо.
И Леонид стоял на площади, в парадном доспехе, с плавками в горошек в одной руке и зеркальцем в другой, и смотрел в небо, где была трещина, а трещины уже не было. И рядом с ним стояли Ферикл, Брасид, Ксантипп, Лисандр (с пером на груди), Гунаб (в чёрной маске из похлёбки — маска не отмывалась, и Гунаб её так и носил, потому что «драма — это стиль»), Артабан (с пирогом в руке — он не съел этот пирог, он его держал, потому что этот пирог был прощальный), двадцать слонов в полосатых шарфах и одна печь.
И печь — Тузик — в тишине, в наступающих сумерках, скрипнула дверцей.
Скрип был тихий. Скрип был единичный. Но скрип был такой, что все на площади поняли: печь сказала своё слово.
— Что она сказала? — спросил Ксантипп у Ильи... нет, Ильи уже не было. Ксантипп спросил у площади.
— Она сказала, — перевёл Леонид, и все посмотрели на него: откуда царь знает печный язык? — Она сказала: «Начинаем. Первый пирог на ужин».
— Ты понимаешь печей?! — изумился Брасид.
— Я за шесть дней выучил, — мрачно сказал Леонид. — Печи — они многословные. Главное — услышать скрип.
И Спарта засмеялась. Хохотнула. Грохнула. Захохотала так, что закат подстроился ещё раз — и закат был кремовый с золотой оторочкой и с горошком (горошек в закате был то ли облаками, то ли ещё чем, но все видели, что закат в этот вечер был в горошек, и все поняли: закат подстроился под подарок Леонида).
И Леонид — царь, воин, стратег, человек в идеально мрачном образе с бантиком на ноге — посмотрел на плавки в горошек, которые держал в руке. И сделал то, чего не делал никогда.
Он надел плавки. Прямо поверх доспеха. Поверх нагрудника, поверх панциря, поверх всего. Плавки в горошек на царе в доспехе — это было что-то такое, чего не видела Спарта за триста лет, и что не увидела бы ни одна держава на свете, если бы не хроники.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — взревел Леонид, и Спарта хохотала так, что хохотали мраморные львы на фронтоне (нет, не хохотали, но не исключено).
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — ревел Леонид, и он хохотал сам — впервые за триста лет, с достоинством, мрачно, но по-настоящему.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — ревел Гунаб в чёрной маске, и он ржал во весь голос.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — ревели слоны хоботами, и хоботный хохот — это нечто такое, что никогда не забывается.
— ЭТО НЕ СМЕШНО! — ревела Спарта, и хохот был такой, что его слышали в заповеднике мифов, где в этот момент Геракл, Ахиллес и Илья (который приехал на Тузике... нет, Тузик остался, Илья приехал на переносной печке-самоходке, у него их две) сидели у стенгазеты, которую глашатай уже повесил, и читали хронику «ДЕНЬ ШЕСТОЙ. ПРОЩАНИЕ. ПЕЧЬ ОСТАЁТСЯ. ЦАРЬ В ГОРОШКЕ», и хохотали в ответ, потому что сарафанное радио (оно же — хохот) работает через континенты без проводов.
И печь — Тузик — в центре хохота, в сумерках, в горошке заката, скрипнула дверцей торжественно и запекла первый пирог на ужин.
Пирог был с капустой. Пирог был с луком. Пирог был с маслом. Пирог был с пятым ингредиентом — с уважением.
И уважение было в этом пироге такое, что его хватило на всю Спарту — на триста воинов, на двадцать слонов, на одного царя в горошке, на одного Гунаба в чёрной маске, на одного Артабана с пирогом в руке, на одного Лисандра с пером на груди, на одного художника, который улыбался (и улыбка была красивая), и на одного мраморного льва на фронтоне, который в этот вечер — не исключено — улыбнулся первым.
А вечером глашатай (тот, что уехал) написал в заповеднике мифов в отчёте последнюю строку:
«КОМАНДИРОВКА ОКОНЧЕНА. ГЕРОИ ВЕРНУЛИСЬ. ПЕЧЬ ОСТАЛАСЬ. СПАРТА СМЕЁТСЯ. РЕКОМЕНДАЦИЯ ДЛЯ СЛЕДУЮЩИХ КОМАНДИРОВОК: БРАТЬ С СОБОЙ ПЕЧЬ».
И внизу, углём, уже в заповеднике мифов, кто-то дописал: «И ГУСЬ. ГУСЬ — ЭТО ПЕРО. ПЕРО — ЭТО СТРАТЕГИЯ».
Так закончилась история о том, как в Спарту приехали три героя и одна печь, и как Спарта, которая триста лет не смеялась, научилась смеяться за шесть дней — и смеётся с тех пор до сих пор.
А печь по имени Тузик стоит на площади и печёт пироги. И пироги пекутся с пятым ингредиентом. И пятый ингредиент — уважение. И уважение — это то, что остаётся, когда уходит всё остальное.

КОНЕЦ.


Рецензии