Клубничный Павлин и Горячий Шоколад. 17

Глава 17. (Продолжение главы 16 «А словарь-то где?»)

В ходе того разговора «на полу» вдруг выяснилось, что мы с ним в разное время сидели за одной и той же партой с одной довольно нетривиальной особой — с девицей из его челябинского класса на Урале, которая потом приехала в Воронеж и училась со мной в университете с самого первого курса (и мы также сидели с ней за одной партой!). С той самой Леной Крутогиной! Я спросила у Сержа его честное мнение об этой «барышне», и Серж ответил мне поначалу уклончиво и дипломатично… Но постепенно выяснилось, что если честно оценивать её нутро, то это просто отвратительная подлая личность, ну просто дрянь, а не девка! Не в плане морали (с моралью в итоге тоже оказался полный швах), а именно в смысле её человеческих качеств. И все наши оценки совпали до единого штриха. Предательница, доносчица, лицемерка, подлиза, ябеда. Мстительная, злопамятная, патологически завистливая девица, - но при этом пламенная «патриотка и комсомолка». А по сути — ну, нехорошая, не добрая девка… При этом — мощная энергетика, яркая, прущая нарциссическая харизма, ну просто настоящая масштабная личность, только с жирным знаком минус… Преподаватели после её выступлений по истории партии громко ей аплодировали. Узнав её за пять лет как облупленную, я могла привести много примеров, как она топила, исключала из комсомола, подставляла, подсиживала самых лучших и самых порядочных людей, притом не только студентов, но и преподавателей.
Серж, как и эта Лена Крутогина, заканчивал спецшколу с углублённым английским языком у себя на Урале, в их закрытом Озёрске — точно по такой же программе, что и в моей английской школе № 56 в Москве! Поэтому я с первой секунды понимала, что у него должен быть отличный беглый английский… Серж был полностью в формате "переводческого дела".

Он задавал мне вопросы об испанском техническом переводе с полным знанием дела. В таких спецшколах, как его и моя, «углублённые» программы с преподаванием ряда предметов на языке (так они назывались официально) были заточены не только на фундаментаные знания, но и на практические навыки перевода. Школ таких было по пальцам руки сосчитать в городах-миллионниках, иногда всего одна-единственная. Даже в Москве их было не больше двадцати (я говорю только про английские). Хотя и было их не так уж и мало по стране, но попасть в них было довольно сложно. Например, в его озёрской школе № 1 был конкурс один к ста! И это только при поступлении в первый класс! А в старших классах шёл отдельный профильный предмет «Технический перевод» по учебнику автора Чебурашкина, с убойным количеством часов на предмет и практику.

Вот к чему я сейчас вспомнила тот весёлый коридорный эпизод с печатной машинкой. Кто-то из коллег тогда случайно «застал» нас за этой мирной сценкой на полу, и по всему УТЦ, а потом и по Нововоронежу поползли бредовые слухи, нелепые до гомерического хохота. О том, что одна переводчица с молодым инженером занимались бурным «интимом» прямо в коридоре УТЦ, непосредственно на паркетном полу, подстелив под себя листы ватмана гигиены ради! Это они, нетерпеливые любовнички,  сбежали с конференции и, воспользовавшись тем, что никого на этаже не было, аккуратно подстелили под себя листы ватмана (ей отдельно, ему отдельно), чтобы нахально использовали холл режимого центра для любовных утех! Ну не милота ли? Мы до сих пор ухохатываемся над этой глупостью, запущенной кем-то из тех же «доброжелателей».

Откуда взялся ватман? Сейчас объясню. Ватман был, это правда. Целых два листа. Серж, которому приходилось составлять и чертить много схем, всегда гнался за хорошей бумагой (ватманом), скупая её ещё в Обнинске, в Москве, потом в Воронеже («места знать надо»). Чтобы «кто попало» не тискал бумагу «на что попало», он прятал и рассовывал ватман не только в кабинете, где рядом с ним сидело ещё много сотрудников, но и по всему этажу. Этот конкретно лист он с ловкостью фокусника выудил из-за какой-то кадки с пальмой. Подумав, достал ещё один лист из-за холодной батареи. А остальные заначки, говорит, наверно, «уехали» в конференц-зал вместе с парадными диванами и креслами. Он подстелил под меня этот ватман — не мог видеть, как мои отпечатанные бумажки (переводы) расползались по всему коридору. Потом подумал и подстелил второй лист под себя, как сетоят на пляде полотенцв и лежаки. Чтобы не свалиться, мы подпирали стену спиной и головой, мечтательно глядя вдалья. в окно холла. И мы действительно задремали, сидя на этих белоснежных подстилках из ватмана. А потом и вовсе заснули от усталости, забыв обо всём на свете и едва не опоздав на единственный рабочий автобус от станции до города.
Но это всё ерунда, в такое мало кто верил, — сплетня эта успеха не имела.
Зато для толпы нашлось кое-что и «повкуснее», но это было примерно годом раньше, осенью 1982 года. Это была наша  самая первая встреча в УТЦ.

* * *

Итак, моё изначальное столкновение с Сержем произошло во время обеда в огромном зале столовой, когда я случайно... вылила ему на брюки стакан горячего шоколада! Это называлось какао, неважно, хоть и какао, — оно очень хорошо получалось у наших девочек-поварих. Какао отлично заменяло десерт, чашку кофе, "третье", оно согревало и было весьма популярным среди нашей молодёжи.
Я стояла возле  конвейера со своим подносом, когда Серж тихо подошёл ко мне сзади. Как-то непривычно вежливо он попросил передать ему со стойки стакан с  какао. Пятнадцатью минутами раньше он расплатился на кассе и обедал в зале в полном одиночестве, пока, наконец, кухонные работницы не вынесли на раздачу дымящееся какао. Когда же он приблизился ко мне и  попросил какао, я стояла как раз напротив того злосчастного подноса с тридцатью гранёными стаканами (без подстаканников). Я сняла с подноса один из стаканов, наполненных огненно горячим напитком, и начала осторожно разворачиваться к нему лицом. В этот  миг сзади кто-то меня подтолкнул — может, локтем, может, плечом… Нет сомнения, что кто-то «невидимый» сделал это нарочно, резко, пока я стояла лицом к поварам и не могла видеть тех, кто сзади.

В тот день в обеденном зале с нами находилось человек шестьдесят кубинцев, человек двадцать чехов, несколько немцев, финнов и болгар. Все — специалисты-стажёры. За столами сидела сплошная весёлая молодёжь, наши ближе к кухне, а  чуть поодаль, в нарядном секторе возле окон, на специально закреплённых местах, — все наши подопечные иностранцы. Обстановка была оживлённой, молодёжь подшучивала друг над другом, всё бурлило и кипело в одном огромном "котле" фабрики-кухни.
Когда горяченное какао пролилось из стакана в моих руках, зал притих и люди возле стойки расступились. На несколько секунд образовалась тишина. И тут один наш известный местный остряк, Сашка Мулев, близкий коллега Сержа, выдал на весь зал свой залихватский «юморок»:
— Ну что, Танюша, сама пролила горячий шоколад, теперь сама и облизывай! Будет очень сладко, но очень горячо!

Ну и конечно, весь наш простой атомный народ покатился со смеху. Иностранцы за столами сначала ничего не поняли, но затем живо загалдели, стали тянуть руки, подмигивая и призывая переводчиц. Они начали громко выкрикивать весёлые фразы, всячески упрашивая наших девочек перевести им соль шутки. Перевочицы невозмутимо помалкивали, но одна услужливая барышня, Ирка Киреева, с удовольствием перевела им весёлую скабрезную шутку. На пике дикого восторга эти дети природы, кубинцы, кинулись чуть ли ни танцевать ламбаду! Кто-то бросился откидывать коленца прямо на обеденных столах! Ну что с них взять, это же истинные обитатели  тропиков, горячая южная кровь! Наш сочный «русский юмор» пришёлся им совершенно по вкусу.
Шутка передавалась по рядам, и вот уже и чехи, и остаточные немцы, и "недоуехавшиее" болгары, и финны дико ржали, не в силах прекратить свой смех.

Кубинцы, почуяв запах карнавала, уже тоже не могли остановиться. Они вскакивали на столы — кто-то сдёргивал белые льняные скатерти, а кто-то скакал прямо в обуви по ним. Дюжие ребята быстро сдвинули столы в одну долгую линию, и пламенная ламбада поползла по столам. Кто не сумел встроиться, танцевал вокруг столов вольным стилем, а кто-то строго выполнял скользящие фигуры самбы, движения сальсы с переходом в бачату. Кубинцы вовлекали в танец наших девчонок, которые визжали и отбивались, но парни всё равно ухитрялись крутить их во все стороны, ударяя их бёдра своими подвижными задницами. Кто-то включил магнитофон,  зазвучала музыка, и наши опытные дискотечники сумели быстро подключить мощные колонки, стоявшие "на постоянке" в конце зала. Кубинский карнавал не поддаётся регламенту бюрократических формуляров, и остановить его было невозможно...

Эта история с пролитым «горячим шоколадом» быстро дошла до руководства. Начальство смеялось и ... не знало, как на это реагировать и что со всем этим делать. Решили махнуть рукой. Однако, эта история мгновенно стала в Нововоронеже притчей во языцех! Её потом весело повторяли на каждом углу — и на станции, и в городе.

Такова была самая первая сцена нашего знакомства в УТЦ. И он, и я были тогда совсем новенькими сотрудниками учебного центра при АЭС, а как известно, с новеньких у нас всегда шкуру дерут…
К чему я так подробно обо всём этом рассказываю? Тот катастрофический обеденный перерыв оказал решающее влияние на всю нащу дальнейшую судьбу. Всё это случилось в один из первых дней на моей новой работе. Возможно, даже в самую первую неделю.

Вышло так, что незадолго до этого, меня просто схватили за шкирку, как котёнка, и бросили в огромный зал переводить сложные, почти четырёхчасовые переговоры с руководством Кубы.  Нашу старшую переводчицу тогда задержали в командировке в Министерстве. Из тех, кто остался, Большие Переговоры могла бы переводить одна из трёх штатных переводчиц, не считая меня. Четвёртая (Ирина Киреева) не справилась бы ни за что. (Повторюсь, это были самые первые, архиважные и решающие для советской стороны переговоры с кубинским руководством). По неизвестной причине основным и единственным  переводчиком назначили меня, "новенькую", неопытную, с "третьим испанским".


*  *  *

В тот «первый день» с утра я сначала заметила его в холле — мельком, краем глаза, — он меня поразил. И почему-то я тогда подумала, что он — чех. "Не наш". Ещё было ощущение, что я где-то уже его видела. Держался он особняком и был ну ни капли не похож на наших развязных хлопцев. У него были сдержанные, совершенно европейские манеры, хорошая обувь и очки-металлик в тонкой оправе — у нас в посёлке такие мало кто носил. Он не выглядел ни модником, ни щёголем. Аккуратная стрижка, нейтральный стиль в одежде (не джинсы, как у всех), джемпер с рубашкой и воротничком под низ (отличное качество ткани), но дело в общем-то было не в одежде. Было что-то непередаваемо «нерусское» в его облике, — ни малейшей развязанности, панибратства, смешливости. Отличная координация, осанка, подтянутость. В его глазах стояло непроницаемое выражение, при этом он чуть улыбался, здороваясь с кем-то из знакомых.

Но я видела и чувствовала в его лице затаённую усталость, может быть, даже боль, разочарование, беззащитность человека с нежной ранимой душой, воспитанного, вежливого, не привыкшего к громкому окрику, грубости, пошлости и скабрезному юмору. Первое, что я испытала по отношению к нему, — изначальное, что пронзило меня кинжалом острой боли, — это сострадание, сочувствие, даже жалость. И это ещё до пролитого кипящего напитка. Да, я эмпат, и вот так оно всё и шло. Но, как говорят в народе, жалость унижает человека, и я никогда не хотела думать о нём в таком ключе. Я старалась вообще поменьше о нём думать, чтобы не травмировать и не выдать себя. Это была первая, самая драматическая наша встреча, после которой он целый год избегал меня, как и я его. Несколько раз я порывалась попросить у него прощения, но я боялась сделать ещё хуже. Я боялась напомнить ему унижение, боль, беспомощность и неотвратимость улюлюканья толпы.

В тот день (День Горячего шоколада) я пыталась вспомнить, где же я могла его видеть. Память насмешливо подсовывала мне картинку, особый запах и ощущение, будто молодой бычок ест у меня с руки угощенье своими чуть влажными губами — он берёт ими нежное домашнее печенье, запивая его чаем из термоса, при этом совершенно не замечая меня. И это так и было. Таким я запомнила его в конце лета 1982 года — с  чуть отросшими волнистыми волосами. Но я так и не связала его того, летнего, с этим, осенним. Хотя прошло не больше двух месяцев.

Мы оба проработали в УТЦ около двух лет.
Коротких мимолётных встреч  за те два года у нас с ним было от силы штук пять-шесть, не больше... Это когда мы о чём-то коротко разговаривали сугубо по работе, и всегда — строго на людях, при свидетелях, на «пионерском расстоянии» друг от друга. За первый год работы мы вообще нигде и никогда не встречались, кроме как в стенах УТЦ.
После того случая в столовой, как я уже сказала, он явно, почти демонстративно меня избегал. Его расстроенные чувства, его неприязнь и нежелание меня видеть его  можно было понять. А я тайно сохла по нему и страдала от того, что вышло всё так неловко и позорно для нас обоих. Кто бы знал, что с того дня мы навсегда станем изгоями для этого места и для этого города.
Лично для меня это была любовь с первого взгляда — со взмаха ресниц —  сразу и наповал!  Объяснить рационально это невозможно. Для него же на тот момент — нет, думаю, и близко ничего подобного не было. Удивляло меня и то, что в компаниях, где мы иногда пересекались, он всегда был один. Постоянной девушки или подруги у него не было. Да и "непостоянной" тоже. Девицы не крутились вокруг него, не хихикали и глазки не строили. Моя мама потом часто ругала меня и осуждала за то, что якобы я бегала за ним и вела себя крайне неприлично. Многие вокруг так говорили и методично капали ей на мозги. Мама твердила, что я позорю семью, родителей, что у меня вообще нет никакой девичьей гордости, и что весь посёлок якобы надо мной смеётся и потешается. И когда я в один прекрасный момент ясно осознала, ЧТО, собственно, происходит вокруг нас, я сделала решительный шаг назад. Я попросту перестала попадаться ему на глаза, специально выбирая для своих рабочих проходов по УТЦ именно те моменты, когда его не было близко ни в фойе, ни в холлах, ни в столовой.
________________________________________
______