Клубничный Павлин. А словарь-то где?! Глава 16

Глава 16.  А словарь-то где?!

Его «Притча от Отца» взорвала мне мозг. Я никогда и ни от кого в жизни не слышала ничего подобного. Ни от одного мужчины, парня, приятеля, товарища, друга, любовника, коллеги, одноклассника или однокурсника. Когда я впервые услышала это от него, я была в лёгком шоке от искреннего восхищения. В глубоком изумлении и восторге! Он сказал мне всё самое главное простыми, доступными словами. Без малейшей пошлости, без петушиного бахвальства или, наоборот, ложного самоуничижения. Будучи лингвистом и профессиональным филологом, я сразу по достоинству оценила этот сокровенный, идеальный выбор его слов — осторожных, точных, простых и непередаваемо чистых, сказанных с бесконечным, глубоким — не декларированным на публику — уважением к отцу, к женщине, к ребёнку.
Когда он это сказал, мы ещё даже не перешли ту самую тонкую грань к нашему сближению... На тот момент мы официально были знакомы уже почти два года. Хотя со стороны всё, возможно, выглядело совершенно иначе. Все в УТЦ поголовно считали, что мы давние любовники (что категорически не приветствовалось внутри одного «режимного» Центра, особой службы при иностранцах, в одном «цеху»...). Скучающие любопытные коллеги поговаривали, что мы просто очень хорошо, грамотно «шифруемся» от Первого отдела. Целых два года — с 1982 по 1984-й — были просто коллегами, работали в одном здании, контактировали исключительно по работе, пересекались и сталкивались в разных помещениях, в рабочей столовой, в буфете, в технической библиотеке...


Был один казусный случай. Помню, как однажды в нашей аудитории, где работали переводчики, затеяли срочный ремонт, и нам деваться с бумагами было абсолютно некуда. Девчата — весёлые, хорошие «кобылки», мои коллеги — мигом побросали надоевшие до чёртиков бумажки и разбежались кто куда, а я, как вечная копуша по документации, должна была кровь из носу срочно доделать свои долги и подчистить все накопившиеся «хвостики». А получалось так потому, что я фактически волокла на себе две ставки — и устного, и письменного переводчика, за одну мизерную зарплату, равную жалованью уборщицы. Но делала я всё хорошо, даже отлично, и халтуры в текстах не терпела органически. Качественная отработка сложных технических текстов в переводе на испанский, а тем более на специфический «кубинский диалект», делала эту работу долгой и нудной. Я часто безропотно забирала работу на дом и сидела над ней до полуночи... Многие в посёлке говорили, что я идиотка, отчасти так оно и было, но у нас на станции стоял жёсткий план... Печатала на испанском я очень быстро, на хорошей скорости и практически вслепую... Но сам перевод был безумно утомительным.
И вот все девчонки разбежались, в кабинете топчутся и работают электродрелью строители, стоит шум, грохот, пыль столбом, а мне некуда пойти с моими бумажками, инструкциями — неподъёмным реакторным «талмудом» — с моей лёгонькой печатной машинкой Traveller de Lux нарядного оранжевого цвета, с латиницей на клавиатуре. Это была моя личная машинка, которую я сама покупала себе в Прибалтике, в Каунасе, и такой роскоши не было ни у кого в УТЦ — все остальные переводчицы тарахтели на казённых электрических «автоматах». Сейчас, с годами, я понимаю, как это бесило и раздражало тех, кто от природы был склонен к мелкой зависти. А я тогда чистосердечно не понимала: ну что здесь такого? Мне нравился сам процесс чистой работы на хорошей, почти бесшумной технике. С личными деньгами и затратами я не считалась. Качества я добивалась «для себя». Что ж. Я немного отставала от плана, и надо было работать.

В тот день — это было после обеда, — недолго думая, я устроилась прямо в вестибюле, в холле на полу, откуда зачем-то вынесли все кожаные кресла и диваны. Села я на пол в позе лотоса, в просторном коридоре, где обычно ходят все сотрудники. Как раз в тот момент на этаже никого не было — то ли все на обед ушли и с концами, то ли уже начиналась какая-то конференция, то ли так совпало, не помню. Сижу я себе на полу, держа на коленях свою Дульсинею (это было шутливое имя моей рыжей красавицы). Не спеша перевожу и сразу печатаю. Работы целый воз, но у меня всё получается, я вошла в ритм, поймала темп и радуюсь про себя, что никого вокруг нет. Никто меня не видит и не отвлекает...
И вдруг по коридору идёт Серж. Идёт вразвалочку, чуть прихрамывая на ногу, — особая энергетика почти двухметрового парня в пустом, просторном фойе УТЦ — Учебно-Тренировочного Центра для иностранцев. Идёт он мимо меня, и у него глаза делаются чуть-чуть квадратными от удивления.
— Привет, — говорит он и останавливается.
— Привет, — отвечаю я, не поднимая головы, и продолжаю работать.
Стоит, молчит, внимательно наблюдает сверху вниз.
— Я тебе не мешаю? — спрашивает.
— Да нет, — говорю я невозмутимо. — Стой себе где хочешь, коридор большой, места хватит.
— Я вот всё смотрю на тебя, смотрю, — говорит Серж, — и никак понять не могу: ты ЧТО сейчас делаешь?
Я отвечаю:
— Перевожу.
— Что именно?
— Техническую инструкцию Серебрякова по электрической части АЭС.
— А как ты её переводишь?
— Ну как... обыкновенно. Вот сижу на полу и перевожу...
Раздаётся его сакральный вопрос:
— А СЛОВАРЬ-ТО ГДЕ?
Удивлённо поднимаю глаза:
— Какой словарь? А нет у нас никаких словарей! Мы их сами тут с нуля и создаём, специализированные адаптированные словари и глоссарии.
И это была чистая правда. Начальник УТЦ строго скомандовал: каждый переводчик обязан внести свой личный вклад по терминологии по определённым узлам и конкретным частям АЭС. Лично я переводила три раздела: электрическую часть, сам реактор и внешнюю дозиметрию... Классический «синий» испанский «Политехнический словарь» нам в работе вообще не подходил, а специальных кубинских технических словарей в природе тогда ещё не существовало. Я вообще не знаю, как эти кубинцы до нас учились! Хотя ничего странного в этом не было. Никто ведь в министерствах заранее не знал, что Куба внезапно «возьмёт» наш ВВЭР-овский проект и будет массово у нас стажироваться именно на НВАЭС. Рассказывают, что поначалу Кубинский лидер вообще хотел сделать на Кубе аналог подмосковной Шатуры. Но, увидев нашу Нововоронежскую «сказку», молниеносно принял решение: в Юрагуа под городом Сьенфуэгос будет вот такой же 440-ник, а лучше «тысячник», а может, и не один.
Я всё это подробно объясняю Сержу: про отсутствие словарей, доступа к оригинальной лексике. А прежде всего фишка вот в чём: мы переводили не С языка, как положено русскоязычным переводчикам, а НА язык, что в принципе нарушение. Так не делается. Но других вариантов не было.
Серж смотрит на меня, сидящую на полу, сверху вниз и качает головой:
— Ну хорошо, словарей нет, а где ты тогда берёшь изначальную, базовую лексику для перевода?
— В голове, — говорю.
— У тебя что, какая-то запредельная, гениальная память?
— Да нет, — смеюсь я, — самая обыкновенная... как у всех переводчиков.
— А кто тебе изначально набил эту лексическую базу в твою персональную память, в голову?
И вот тут он меня поймал! Он-то тогда ещё не знал: КТО, ЗАЧЕМ и ПОЧЕМУ. Дело в том, что с кубинской стороны был всего один толковый старший инженер, тоже Мигель (но не мой Мигель!), который когда-то давно окончил МЭИ в Москве и отлично знал русский язык. Но он был человек принципиальный и сразу же наотрез отказался бесплатно помогать русским переводчикам. Соглашался подсказать термин-другой, не больше, и то по настроению. А помогать переводить и набивать базу — даже по чуть-чуть — это только за живые деньги! Были ещё несколько человек, знавшие русский, но у всех была та же отмазка — некогда, тяжело, это же каторжный труд. Хороши деляги? Хотя сами они учились у нас в стране бесплатно.
Но вот незадолго до этой нашей встречи с Сержем «на полу» другой Мигель (который много позже стал моим «Мигелем») однажды церемонно подошёл ко мне и подчёркнуто вежливо попросил частные уроки русского языка в обмен на помощь в наборе кубинской технической лексики для набивки наших внутренних словарей. Предложил он и лёгкое редактирование моих переводов. Этот Мигель соглашался быть моим личным «нативным» консультантом!
Но, конечно, Сержу «на полу» я тогда ни слова не намекнула про Мигеля и про наш бартерный обмен интеллектуальными услугами. С Мигелем тогда у нас ещё и в помине не было никаких личных отношений, даже близко так вопрос не стоял... Но всё равно. Это был профессиональный, строгий секрет всех наших переводчиков и переводчиц — кто, где и как набирает лексику. Показать коллегам или спросить, где ты её берёшь, считалось почти неприличным. И кстати, многое бралось прямо «с колёс», со слуха, во время лекций, когда сами кубинцы непроизвольно проговаривали свои (кубинские) варианты вслух, при записи лекций в моих переводах в переводах других наших девочек. (Мы ингда ходили и слушали работу друг друга. Лично я многое записала для себя при таком варианте живого сбора лексики по крупицам.

Мы преспокойно болтали дальше с Сержем, и он, устав стоять и разговаривать «сверху вниз», попросил разрешения присесть рядом со мной на паркет. Представьте себе картинку. Маленькая Дюймовочка и двухметровый Гулливер сидят рядышком на полу, на двух соседствующих листах ватмана. Она — в обнимку с оранжевой печатной машинкой, он — читающий толстенную инструкцию Серебрякова с множеством чертежей и схем внутри. И так они сидят и увлечённо чирикают на весь коридор. Чуть ли не греемся спинами друг о друга, как два бездомных котика — на дворе ноябрь, в УТЦ уже было холодно, а отопления ещё не давали.