Сварог, Творец, сказал Арию Сотворены вы из персто

Сварог, Творец, сказал Арию: “Сотворены вы из перстов Божьих.Боги вам скажут: Любите Завет отца Ария! Он для вас Свет Зелёный и Жизнь!
Из перстов Божьих: свет зелёный и жизнь
«Сотворены вы из перстов Божьих» — эти слова из «Велесовой книги» звучат одновременно просто и ошеломляюще.
Не «созданы по образу и подобию», как в библейской традиции, и не «слеплены из глины», как у многих древних народов, а именно сотворены из перстов — из самой плоти творящего жеста.
 В этой микроскопической разнице предлогов спрятана целая философия.
Если человек создан божественным материалом, то между ним и Творцом нет пропасти, которую нужно перекинуть мостом молитвы или искупления. Божественное — не внешняя инстанция, а субстанция, из которой мы сделаны.
Славянский миф, как он передан здесь, говорит о пальцах — то есть о прикосновении, о ремесле, о том, что творец не отстранился от своего дела, а вылепил нас собственноручно.
 В этом есть что-то глубоко «земное» даже в слове о небесном: бог здесь — мастер, а человек — его изделие, и потому всякое рукотворное, всякое сделанное с усердием дело есть продолжение акта творения.
Творить — значит быть подобным Творцу; леность и халтура — знак неблагодарности к материалу, из которого ты вышел.
Вторая часть завещания — «Любите Завет отца Ария» — переводит мысль из онтологии в этику.
 Завет — не устав и не договор в юридическом смысле.
Это то, что связывает через поколение: не кровь как биология, а кровь как преемственность смысла. Завещать можно только то, что сам любишь; поэтому заповедь «любите завет» — это, в сущности, заповедь любви к связности человеческой жизни, к тому, чтобы цепь не рвалась.
И примечательно, что завещают это именно боги, а не старейшины: традиция в этом мировоззрении освящена не силой, а самим порядком мира.
Самая загадочная часть — «Он для вас Свет Зелёный и Жизнь».
Почему зелёный? Не золотой, не белый, не красный — цвета сияния, чистоты, огня и крови — а цвет листвы, травы, первой весенней поросли.
 Зелёный — это цвет продолжающегося: не победы и не покоя, а роста.
Завет здесь сравнивается не с камнем скрижалей, а с живым растением — его нужно не хранить под стеклом, а поливать.
Свет и жизнь, слитые в один образ, означают, по-видимому, то, что истина предков — не догма, а источник роста: она освещает, но и питает, требует ухода и в ответ даёт плоды.
Такая этика органична, а не дисциплинарна; она ближе к садовничеству, чем к гарнизонной службе.
Означает ли это, что философия этих строк ничтожна? Вовсе нет.
Двадцатое столетие, разорванное войнами и разрывом с традицией, мечтало о «завете» — о непрерывной нити между человеком, родом и миром, о праве чувствовать себя не случайным.
Эти строки — не окно в седую древность, а зеркало, но зеркало, в котором видна настоящая тоска.
И в этом, возможно, их главный философский урок. «Свет Зелёный и Жизнь» — это завет, который не зависит от возраста текста, его произнёсшего.
 Любая подлинная традиция жива ровно до тех пор, пока её любят, а не охраняют как музейный экспонат: зелёное либо растёт, либо гниёт, третьего не бывает. Сотворённые из перстов Божьих — мы остаёмся сотворёнными до тех пор, пока сами продолжаем творить: детей, сады, слова, смыслы.
Затихает творящий жест — и человек остаётся лишь материалом, из которого уже никто ничего не лепит.