И день прошёл и день грядёт. весь роман

И день прошёл, и день грядёт
Ветшает человек, проходит человек, но небо и земля — извечно те же.
М. Волошин
«Идиоты! Да они ведь для нас только идиоты, а не для себя и Бога. Дух их своим путём растёт. Может статься, что мы, мудрые, окажемся хуже идиотов».
 Святитель Феофан Затворник Вышенский
 Часть I

1.
Будто предчувствуя близкий и предсказуемый конец своей короткой жизни, февраль 2021-го, с первого своего дня, дерзко и отчаянно стартовал крепкими морозами и сумбурными снегопадами, словно вспомнил своё старое славянское имя — лютень. Обречённо скалясь, он упрямо разгонялся, наливаясь холодной силой. Уже на середине дистанции, в Сретенье, когда приход весны был уже совсем близок, он всё ещё не желал сдаваться и продолжал отчаянно и яростно отстаивать свой колючий и капризный норов.
Официальная встреча зимы с весной в этот раз явно была не в пользу весны. Но, кажется, старик-февраль всё же немного подустал, и хотя по-прежнему основательно лютовал, а три дня назад обрушил на столицу кошмарный снегопад, он позволил себе передышку: в Москве весь этот день стояла ясная безветренная погода с чистым небом и сонным озябшим солнцем.
 Такие прекрасные зимние дни отрада для глаз и сердец людей, уставших от скверных проказ нашей долгой зимы, радостное предвкушение близости весны, тепла и душевного оттаивания.               
                ***
Из правил землепользования и правовых установок вытекает, что вокзалы находятся в так называемой зоне отчуждения. О слове отчуждение словарь говорит: «Отчуждение — состояние, при котором человеку кажется, что он сам, его интересы, потребности, ценности или установки не похожи на интересы, потребности, установки и ценности окружающих». Не происходит ли с людьми на вокзалах нечто подобное этому суждению?   
Толпясь у своих вагонов, люди отчуждённо молчат, скованы, напряжены, суетливы,   погружены в свои мысли: они о расставании с любимыми, будущих встречах в новых местах, сугубо деловые, горестные и радостные. И лишь когда сталкер-машинист выводит поезд из зоны отчуждения, пассажиры оживают — знакомятся, говорят, откровенничают, рассказывают свои жизненные истории, случается даже находят свою любовь.

«Невский экспресс» отходил в Санкт-Петербург в середине дня. Под перронным навесом порывами озорничал кусачий и пронизывающий сквозняк. От бетона несло промозглой сыростью, казалось, что на перроне холоднее, чем на открытых пространствах столицы. День был будний, рабочий — понедельник. Ажиотажной давки, которая обычно случается на вокзале по пятницам, сейчас называемой новомодным уикендом, не было. Вдоль перрона растянулась цепь озябших людей, улыбчивые проводницы проверяли документы споро, очереди рассасывалась быстро.
 У вагона, в хвосте состава, стояли рядом двое молодых мужчин. Один с наплечной спортивной сумкой, второй — с модным кожаным рюкзаком с множеством карманов за спиной. По всему незнакомые, они не переговаривались. Мужчина с рюкзаком был худощав, высок и строен, но при широких развёрнутых плечах как-то плосок, словно под курткой вдоль плеч у него закреплена жёсткая направляющая, резко и строго фиксирующая их ширину.
Для зимы он был одет довольно легко и, мягко говоря, скромно. Спортивная куртка, шерстяная чёрная водолазка с воротом под горло, голубые потёртые джинсы и стоптанные кроссовки на тонкой подошве составляли его совсем не зимний гардероб. На голове фасонисто сидел слегка заломленный на правую сторону берет а-ля спецназовец, но не «Военторговский» продукт, а модный, замшевый, с вшитым чёрным кожаным пояском по низу. Берет очень шёл к его чистому белому лицу, придавая некую «чегеваристость». Тёмные слегка вьющиеся волосы, подстриженные с затылка под каре, со лба  уложенные под берет, короткая мягкая бородка и реденькие «подростковые» усики, шли к его облику Ему можно было бы дать не больше лет двадцати семи-восьми, но в бородке уже робко поблёскивали седые нити. Девушки и даже дамы с любопытством поглядывали на него, он отвечал им смущённой улыбкой. Стоял он спокойно, с интересом рассматривая людей живыми светлыми глазами.
 Его соседа Бог не обидел ни ростом, ни крепким телосложением. Это был короткостриженный, без головного убора, спортивного вида молодой человек с прямой спиной, широкими плечами и крепкой шеей, явно из так называемых нынешних «прокаченных» молодых людей, не равнодушных к тренажёрным залам. Хмурое лицо покрывала рыжеватая недельная щетинка, оттопыренные уши покраснели, пряный дух парфюма витал рядом с ним и, кажется, он не совсем был трезв. Несколько раз он бросал быстрые и короткие взгляды на соседа, один раз бегло оббежал его с головы до ног, задержав взгляд на непрезентабельных кроссовках. Недоумение отразилось на покрасневшем от мороза лице, сменившись быстрой усмешкой тонких губ. Хмыкнув, он с равнодушным видом быстро отвернулся.
Утеплился он отлично: на ногах нубуковые ботинки на толстой подошве, на крепком торсе отлично сидела куртка-дублёнка с меховым воротником, под ней белоснежный свитер с воротом под горло. Уже у подножки вагона, у которой молодые люди оказались рядом, он чертыхнулся, досадливо глянув на соседа, надевшего маску. Глаза их встретились, сосед улыбнулся и достал из кармана маску.
 — Возьмите. Я догадался на вокзале купить десяток.
Парень раздражённо и резко разорвал упаковку, буркнув: «Спасибо», надел маску. Так случилось, что и в вагоне они оказались рядом: их места были у окна друг перед другом. Закинув сумку на полку, «прокачанный» парень раздражённо сорвал с лица маску, небрежно сунув её в карман. Снимая дублёнку, не глядя на соседа, раздражённо бросил:
 — Пандемия, блин, гиподинамия! Все болячки с женскими именами, чёрт бы их побрал, папашка мой на этих масках стопудово круто успел навариться.
Повесив куртку и присев, он протянул руку соседу.
— Захар.
—Сафрон, — приподнимаясь, улыбнулся тот и крепко пожал руку узкой и тонкокостной ладонью с длинными пальцами. Он не раздевался, только снял рюкзачок и положил рядом с собой — места рядом были свободны.
Захар с минуту смотрел в окно на стремительно убегающий заснеженный город.
 — Ты, что ж закаливаешься? Дубняк дикий, а ты в такой худой куртке? — повернулся он к соседу, с болезненным видом потирая висок, грубовато добавив, — Севера с Югами попутал?
— Точно сказано, попутал. Совершенно не предполагал, что может быть так холодно, у нас в Баку в этом году снега практически не было. Конечно, вы правы, нужно было вспомнить о том, что Россия большая и разная, подсуетиться, прикупить что-нибудь потеплее, но у меня всё как-то сумбурно вышло, вот и вышел вояж, как у Одиссея на пути к Итаке. Я, собственно, думать не думал, что могу в Питере оказаться. Две недели отогревался под солнышком Кисловодска, а когда уже собрался возвращаться домой, меня звонком неожиданно позвали в Санкт-Петербург. Билетов на самолёт не было, пришлось до Москвы добираться не скорым поездом, но мне понравилось. Смотрел в окно на просторы России, с людьми говорил, в Москве успел только по Арбату побродить и на Красную Площадь сходить, — охотно объяснил Сафрон.
Захар задумчиво качнул головой.
 — Сафрон… никогда не слышал такого имени. Акцент у тебя вроде хачиковского, слова как-то тянешь, ты не русский?
 — Русский, Тихомиров Сафрон Игоревич. Я из Баку, там такой акцент у всех, а имя…это бабушка, она древней историей зачитывалась и всем имена придумала. Своего первого сына, моего отца, Игорем назвала в честь князя Игоря, второго сына, от отчима моего отца, — Филимоном, его все Филом звали, а дочь — Даной. Имя Сафрон происходит от греческого имени Софроний. Бабушка и собиралась меня Софроном наречь, но в районном ЗАГСе секретарша азербайджанка записала меня Сафроном, не ведая того сама, что придала моему имени вполне русское звучание, ведь имя Сафрон раньше часто употреблялось в России. Так и в паспорт перетекло с её лёгкой руки, — пространно проговорил Сафрон улыбаясь.
 — Блин, ну, и круголей же ты накрутил, Баку, проехал и пол России, — зевнул Захар. — Проще было бы в Египет слетать, погреться. В Питере дела, родственники или просто оттянуться решил? И слушай, давай уже на «ты».
 — С радостью, — быстро согласился Сафрон, помолчал и продолжил. — В Кисловодске я по нужде был — здоровье подправлял. Мой школьный друг Самир созвонился с отцом, главврачом Кисловодского санатория, тот пригласил меня. Знаешь, так на Кавказе — друг твоего сына, друг отца. А родственников прямых у меня в России нет, но неожиданно обнаружилась одна в Питере, пригласила, я о ней слышал в семье, но никогда не видел…
 — Серьёзно болен? — вяло перебил его Захар и опять зевнул. Он явно был чем-то удручён, а говорил, лишь от того, что ничего другого не оставалось, ведь ехать, молча четыре часа, незавидная перспектива. Но, по всему, ему не очень нравилась словоохотливость и подробность ответов попутчика, а наморщенный лоб, тусклые глаза и рассеянный сонный вид могли говорить о том, что задавая вопросы, он о чём-то всё время думает своём.
Но его попутчик, кажется, ничего этого не замечал, отвечал ему охотно и радушно.
 — Мелочи жизни, так…нервы, — засмеялся он, — это ты верно подметил, что у большинства болезней женские имена, у моей тоже, впрочем, болезнь ли — это вообще? Справочно — не заразная и не смертельная, но распространённая сейчас. Бессонница, быстрые смены настроения, утомляемость, частые депрессии, тахикардия, сон сбивается. В таких случаях полезно поменять обстановку, не помешает и лечение, а я к врачам не ходок, годами не ходил, но вот подпёрло, да и оказия подвернулась.
Помолчав, он опять засмеялся.
 —Думаю, попасть нынче в крепкие объятия психиатров-буквоедов запросто может любой молодой человек нынешнего компьютерного поколения. Буквоеды в белых халатах, как пауки плетут хитроумные сети довольно странными вопросами, под которые подбивают базу заболевания. Мне было смешно, но я честно отвечал на них. Как тебе такие, к примеру, вопросы: сколь долго вы можете терпеть голод? Исчезает ли у вас неожиданно желание продолжать разговор с собеседником? Боже мой, если собеседник хам, кому захочется с ним говорить?! Или: часто ли бывает у вас настроение свернуть горы, но неожиданно возникает апатия, пропадает желание сдвигаться с места? Да это же сплошь и рядом у всех! И вишенкой на торте — самый глубокомысленный вопрос: влияет ли на вас смена сезонов? На кого же она не влияет?! А дальше по списку: часты ли у вас смены настроения, тра-та-та, тра-та-та, ля-ля-ля.
Глаза Захара ожили, губы тронула ироническая усмешка.
 — Круто. С такими вопросами врачи в психотерапевне смогут настричь бабла с любого че;ла, как шерсть с овец. Депрессуха-то сейчас модна, молодняк экспериментирует и нюхает, и колёса глотает, колется, ну и тёлки по ходу. И как лечили? Сильно обули медики-шкуродралы?
 — Нет, разумно, без особого кавказского, х-мм, гостеприимства, — весело начал Сафрон. — Сестричкам на процедурах небольшое денежное поощрение, шоколадки и, естественно, официальная плата за курс. А лечили… лечили на совесть, г-мм, по книжкам, повезло, что в них опечаток не было. Таблетки, капельницы, циркулярный душ, нарзанные и грязевые ванны, терренкур. Вот это классно было! Гуляешь себе часа три по парку, солнце, белочки милые на деревьях, с рук едят, воздух горный — не надышаться, после аппетит ого-го. Городок гористый, местные жители зовут его «бугор-яма», Эльбрус в ясную погоду виден, красота. В Кисловодске замечательно! — опять рассмеялся Сафрон. — Отец Самира, Акиф Салманович прописал мне курс лечения, таблетки всякие, мы с ним будем поддерживать связь в сети.
Задумчиво глядя в окно, Сафрон продолжил говорить.
— Он очень хороший человек. Мы с его сыном Самиром ровесники, соседи, родились в один год, в одном месяце, жили и живём в одном доме, учились и закончили одну школу. Родились, правда, в смутные времена распада СССР, страха и крови — первая Карабахская война, Сумгаит, войска в Баку, беспредел бандитский, исход населения, не весело было… не хочется вспоминать…
Сафрон скомкался, замолчал, а Захар в этот раз заинтересованно спросил:
 — Знаю, буча там у вас была сильная. Гнобили азеры вас тогда?
 — У вас так азербайджанцев называют? — удивлённо глянул на него Сафрон. — Как-то это, Захар, нехорошо и некрасиво, прозвища навешивать народам. Нации — не породы лошадей или собак, темнокожих в Америке давно уже нигерами не зовут, за это там схлопотать можно. Избирательное человеколюбие известно из истории к чему…
— Ты прямо мать Тереза, — криво ухмыльнулся Захар, не дав ему договорить, — не видел, как в моём Питере твои земляки борзо себя ведут, да и хачи не лучше.
— Хачи — это армяне, надо понимать, — пытливо на него посмотрел Сафрон.
— Одни других не лучше, — раздражённо отмахнулся Захар.
 Сафрон с минуту, пристально и молча, смотрел на него. Вздёрнувшись, быстро проговорил.
— Если бы не соседи азербайджанцы, прятавшие и русских и армян, неизвестно живы бы мы были.  Акиф Салманович прятал у себя нашу семью и двух девочек армянок, у которых убили отца. Там тогда царил страх и ужас, никому не желаю жить в такие времена.  И кстати, многие русские, уехавшие из Азербайджана в России, вернулись — мачеха-родина не для всех оказалась матерью. Между прочим, среди коренного бакинского люда до сих пор жива ностальгия по советскому времени, даже поговорка существует: есть такая нация — бакинцы.
 — Ладно, ладно, проехали, — заёрзал на скамье Захар, отводя глаза в сторону. — Ну, ты философ, блин, сколько буковок наговорил.
— А те, про которых ты говоришь, не бакинцы, сельский неграмотный и необразованный народ, торговцы, они … — смущённо начал Сафрон, и, не окончив, отвернулся к окну: за ним нескончаемой мутной и тёмной стеной убегали заснеженные леса. Неожиданно он повернулся к Захару, пылко воскликнув:
 — Какая же она огромная Россия! Азербайджан можно на машине за день проехать. А я, представь, в России первый раз! Мне так хочется её узнать, русского человека увидеть!
Захар присвистнул.
 — Да, ладно! В натуре? Тебе сколько лет-то?
 — Старый, — четвёртый десяток размениваю, тридцать три стукнет в этом году.
 — Я думал лет двадцать семь, двадцать восемь, хе-хе, хорошо сохранился. Ну, Колумб!  Первооткрыватель России, блин, занятный ты мужик. Насмотришься скоро наших российских аборигенов и туземцев. Встретишь и с кольцом в носу, и русалок с синими волосами, и мальчиков, х-мм, с подведёнными глазками, анархисток в чёрных пальто до пят, солдатских ботинках и в шляпе из бабушкиного комода, «синих» в магазинах в шлёпках на босу ногу, расчленителей, людоедов даже. Им тебя понять трудно будет, ты на каком-то другом русском говоришь, умно больно и гладко, как-то книжно и акцент странный. Иди сюда, присядь, — с озорно блеснувшими глазами Захар приглашающе постучал ладонью по скамье.
 Сафрон присел рядом с ним, а он, озираясь, вынул из сумки плоскую бутылку коньяка, свинтил крышку, наклонился, лукаво подмигнув.
 —За знакомство выпьем, Колумб.
Сафрон испуганно отпрянул.
 —Так ведь оштрафуют, высадят.
— Где высадят? В Питере только, поезд идёт без остановок. Глотни, согрейся, штрафы копеечные, — хмыкнул Захар.
Сафрон мотнул головой.
 —Не хочется, не обижайся, не буду.
 — Как знаешь, а я выпью для тонуса, тоску разогнать. Принуждать не буду, я сам не большой охотник до выпивки, но бывает, тормоза отказывают в хорошей компании и с девчонками, — подмигнул ему Захар и надолго припал к бутылке.
Выпив почти полбутылки, сунул её в сумку и достал из кармана телефон.
 —Деффчонок-то я люблю, пушистеньких, вот глянь, с этой красой я в Сочи сейчас отвязывался, — придвинулся он к Сафрону с телефоном, — глянь, ничего краса?
 Сафрон с интересом посмотрел. Молоденькая девушка с прекрасной фигурой в обольстительной позе изогнулась у ажурных кованых перил дугообразного мостика.
 — Пушистенькая кошечка, а?
 — Довольно мила, — улыбнулся Сафрон.
 — Смотри всю мою коллекцию, — сказал Захар и, показав Сафрону ещё несколько снимков девушек, блаженно улыбаясь, закинул руки за голову и сладко потянулся.
 — Ничего тёлочки, да?
Сафрон ответил не сразу, немного помедлив, с хитро блеснувшими глазами.
 — В самом деле, г-мм, ничего. Спора нет, но я такую красоту, как бы это поопределённей выразить… они красивы сегодняшней красотой, под копирку, де;ланой красотой, вот! Настоящая красота женщины не подвластна веяниям моды, это, как аристократизм, который виден в человеке, в его осанке, голосе, манерах, он не исчезает из человека. А эти…такое чувство, что все эти деффчонки собраны из одного сегодняшнего набора лего. Только цвета одежды менялись и позы, да и они не сильно различалась, — акцент на попе у всех. Моя бабушка иногда грубо шутила, мол, показно отклячивая попу, девушка уже теряет девственность. Не обижайся, но ты как филателист, что собирает марки одной серии.
Захар оживился, удивлённо посмотрел на него, расхохотался и стукнул по плечу — коньяк, по всему, уже взялся за работу.
 — Вау! Да ты, брат, Кашпировский! Слушай, я и сам иногда примерно так же думаю о них. Ловко ты обозначил! Да, где ж других взять? Твоя правда, все они сейчас, в натуре, одной масти, типа, я ж девочка, сразу подавай ей кабак, ухаживание. Держи карман шире, дура! Известное дело: закажет самое дорогое шампанское, жратвы немерено, потом в торговый центр тянуть станет, что б сумочку ей купили тыщ за пятьдесят. Консуматорша на консуматорше, а тебе какие нравятся?
В этот момент мимо них прошла, улыбаясь, немолодая проводница в парике и Захар не дал ответить Сафрону. Провожая её взглядом, толкнул локтем в бок, ухмыляясь.
 — Памела Андерсон на минималках. Плывёт, блин,  баржа! Не первой свежести, а тоже отклячивает, вертит тем, чего бог не дал! Папашка мой таких тёток в париках называл посудомойками из ресторана «Корюшка». Терпеть не могу баб в париках! Чёрт знает что, может быть у них под ним, у меня одна такая была противная.
 —На минималках? — рассмеялся Сафрон, — Не слышал такого выражения. Но ты же понимаешь, всем женщинам хочется выглядеть привлекательно, а при нынешней скорости жизни и дефиците времени у народа, парик выручает.
 — Ну да, парик нахлобучила, подмазалась, джинсы натянула, ноги в кроссовки сунула и поскакала, — хохотнул Захар, откинул голову на сиденье, закрыл глаза, продолжая, — папаня…тот ещё кобель был, ни одной юбки не пропускал. Семью в строгости содержал, совок. Бюджет семьи лично планировал, за каждую копейку отчитываться требовал, мать обижал, а на «мочалок», знаю, не скупился. Облике морале, жлобяра.
 —Ты об отце довольно странно говоришь, словно в прошедшем времени и как-то нелестно. Он не живёт с вами или умер? — укоризненно покачал головой Сафрон, удивлённо глядя на него.
 —Так чего я из Сочи в Питер-то сорвался-то, даже в отель ещё не успев устроиться?! — дёрнулся тот. —  Сеструха позвонила, мол, папашку инсульт хватил, при смерти лежит, пришлось возвращаться. Чёрт! Может уже и лыжи откинет, когда приеду.
 — Мне очень жаль, — скомкано пробормотал Сафрон.
— Да погоди ты — жаль! — возбуждённо заговорил Захар, придвинувшись к нему. — У меня часто башню срывает, когда психану. Вот и в этот раз вкривь и вкось всё пошло. Короче, меня из института отчислять собрались за прогулы и вообще. Отец выволочку устроил, мол, тунеядец, мажор, лентяй, бабник, на мои деньги учишься, ешь, пьёшь одеваешься, гулеванишь, вместо того, чтобы мозги прокачивать, бицепсы накачиваешь, понёс пургу, кричал, слюной брызгался. Грозил, мол, своё немалое хозяйство, что горбом наживал, дочери отдаст, а меня проклянёт. Он последнее время дико Соньку зауважал, забыл, гад, сколько она плакала в детстве от его придирок и жлобства. Ну, Сонька-то — хитрая лиса, с отцом в обнимашки давно поигрывает. Замуж собралась за делового козла, из спекулянтов биржевых. Мерзкий тип — купи-продай, я таких терпеть не могу. Липкий, медовый, к папашке с поклонами, изгибается, кисель усатый! Папашка в девяностые старшим мастером пахал на «Электросиле», да бросил цех родной в девяностые, завертелся, заматерел, с бандитами ладил, с выжившими и сейчас нормально общается, лис старый. Поднялся он тогда на сигаретах, пиве, спирте «Роял», окорочках, везде успевал. Да и сейчас с сигаретами левыми завязан помалу, но сейчас   на аптечном бизнесе тормознулся — дело беспроигрышное и прибыльное, пандемия, блин. Короче, кричал, кричал и докричался до Скорой. Врачи, все вокруг его постели вертятся, а я под шумок нырнул в его комнату, а на столе две пачки тысячных… короче, скоммуниздил, ключи от машины прихватил и слинял. Не в добрый час, блин, — с мрачным видом закончил он.
Сафрон оторопело смотрел на него с приоткрытым ртом.
 — Рот закрой — муха залетит, — не очень весело хохотнул Захар. — Да, да, нехорошо, нехорошо, знаю, знаю, а дальше вообще триллер…
От неприятных воспоминаний недавних событий он вошёл в раж, глотнул коньяка, заговорил торопливо, сбивчиво, порой бессвязно, нервно похрустывая пальцами.
 —Понесло меня… папаня тачки часто менял, сейчас у него БМВ Гран-Купе, шестьсот лошадей под капотом, почти двенадцать лямов отдал за тачку, из Германии перегоняли, апгрейдированная. В гараже у него ещё одно чудо стоит — 21-я «Волга» золотого цвета, тоже бабла вбросил в неё. Апгрейд сделал, — чуть ли не американский Кадиллак шестидесятых из него сотворили питерские умельцы. Выезжал старик на нём с российским флагом раз в год на 9 Мая, патриот, блин. Мастерам, патриот, между прочим, не доплатил, хай устроил, судился. Моя лошадка — «Октавия», разбитая в ремонте, а на такси не люблю ездить. Короче, завёл БМВуху, — пропадать так с музыкой, — и двинул, куда глаза глядят. Нашёл в клубе подругу пушистую и по ночному Питеру поехали рассекать. Дура пушистенькая разнылась — дай красавицей порулить, права мне показывает,  мол, два года стажа. Порулила! Педали перепутала, обняла бетонный отбойник, передок в хлам. Тачку бросили, оба бухие, ну и в Сочи слиняли…
Захар достал из сумки коньяк, скривившись, сделал глоток, опустил голову на грудь. Сафрон смотрел на него пристально, с недоумением и жалостью, нервно сцепив пальцы.
 —Моя бабушка говорила, что у плохого дела, всегда плохой конец, — сказал он тихо.
Захар вскинулся.
 —Да ладно тебе! Какая бабушка? И ты туда же, облике морале. Тоска! Тут один жизненный вопрос ножом теперь к горлу приставлен: оставит папашка мне что-нибудь, если помрёт? А как Андрей Платонович выполнит свою угрозу? Сонька-то, глаза завидущие, со своим пройдохой усатым, запросто может зехер хитрый придумать, я с ней никогда не ладил…
Тут у него звякнул телефон, он глянул в него, прочитал сообщение, выключил, сказал громко и мрачно, стукнув кулаком по скамье:
 — Аут! Приехали! Врачи сказали, час ещё от силы проживёт. Блин, был папаня Андрей Платонович Расхожин, да весь вышел.
Сафрон собрался было сказать ему слова утешения, но тут произошло нечто, неожиданно прервавшее разговор молодых попутчиков. На соседней скамье лицом к ним сидел господин, по виду из нынешних чиновников или каких-нибудь начальствующих типов в тёмно-синем костюме, белой рубашке и галстуке.
Таких господ нетрудно определить по дежурному выражению лица с застывшей маской собственной значимости, а также привязанности к дорогим костюмам непременно синего цвета, на которых эффектно смотрится значок депутата. Непременными аксессуарами таких господ являются дорогие часы, сногсшибательный перстень на безымянном пальце правой руки — сногсшибательный, поскольку золота на него часто истрачено такое количество, что он вполне может использоваться, как убийственный метательный снаряд.
Таких людей скопом можно увидеть в Государственной Думе, на всяких крупных важных сходках, форумах, на прямых линиях Президента, или на его ежегодных посланиях этому синклиту синекостюмных. Когда камера показывает сверху крупный план такого зала, он похож на васильковое поле, местами пробитое разноцветьем женской части таких собраний. Пожилые и безвкусно одетые дамы-лютики с лицами изуродованными скальпелем пластических хирургов-шарлатанов, прикрывающие поредевшие и поседевшие головы невообразимыми шиньонами, париками; стройные спортсменки-чемпионки с кокетливыми причёсками в дорогих нарядах от кутюр; артисты-патриоты с лицами сутенёров, старые коммунистки с ироническими оппозиционными улыбками и прожжённые боевые либералки — борцы за толерантность, весь это цветистый луг как бы должен олицетворять демократическое равенство полов и разнообразие политических взглядов народных избранников.
Занятно, что пожилое васильковое большинство таких форумов патрициев упорно рядится в эти новомодные коротковатые и дорогие пиджачки, которые очень выпукло обрисовывают их изнурённые хорошим питанием брюшки и согбенность стана, а коротковатые брючки на артритных негнущихся ногах, забывших педали велосипедов и зады, просиженные в мягких креслах, только подчёркивают их старость. Впрочем, пример таких значительных собраний вовсе не обязателен. То же самое можно увидеть в любом муниципальном командном органе страны, в паспортном столе или в жилищной конторе. Тренд, однако!
 Господин свою значимость и причастность к высоким сферам, и верноподданническое усердие особо подчёркивал заколкой в сером галстуке с тремя наклонными полосками в цветах российского триколора. От многолетнего служебного рдения волос на его бугристой голове осталось немного, — на пару трёпок, как говорится; темя и вовсе облысело, а часть оставшихся седоватых волос он зачёсывал на пробор, закрывавший тонзуру, как размётанное ветром сено на автостраде. Горбатый крупный нос клюквой нависал над верхней губой, отчего господин был похож на одряхлевшего сонного орлана после обильной трапезы.
 Сафрон иногда вскользь с интересом поглядывал на него. За время беседы с Захаром он читал толстые газеты, периодически исчезая за ними, когда их развёртывал. Пару раз газеты он откладывал и дремал, но Сафрону казалось, что он напряжённо слушает их беседу. Он даже хотел попросить Захара говорить потише, но, когда тот явно захмелел, не стал этого делать, чтобы не обидеть
При последних словах Захара господин встал и как-то мягко, крадучись, бочком-бочком, по-крабьи, телепортировался к их секции. Росточка он был небольшого и, видимо, поэтому набил на каблуки туфель довольно толстые набойки. Сафрон невольно улыбнулся, подумав: «Как римский актёр на котурнах». Почтительно наклонив голову, господин шепеляво проговорил, проглатывая букву «Р»:
 —Угодников Борис Вениаминович. Неужели, неужели, неужели, ах, боже ж ты мой, Андрей Платонович! Боже мой! Он же был полон сил, две недели назад мы с ним обедали в грузинском ресторане «Мамалыга», о делах говорили, вино пили, боже мой, боже мой...
Всё это он произнёс голосом полным печали и сочувствия, трагически сложив руки на груди крестом. Между тем, не дав друзьям опомниться, так же, крадучись, как кошка, он мягко присел на скамью напротив Захара и Сафрона и продолжил:
 —Да, да, да, бог дал, бог и взял, суровая, так сказать, аксиома жизни! Мы с Андреем Платонычем пересекались часто, ещё с тех кошмарных годов, когда я служил депутатом в девяностые и вёл некоторые его дела. Какой человек был отзывчивый, пунктуальный, исполнительный и честный! Господи, какое ужасное слово — «был».
 —Это он-то честный и отзывчивый? — зло вперился в господина Захар. — Клянчить приходилось на кино и лимонад. — И чего это вы к нам, как вас там?
Господина не смутила грубость Захара, сладкая улыбка отразилась на его хорошо выбритом лице.
 — Борис Вениаминович Угодников, засвидетельствовать хочу, так сказать, почтение сыну достойного человека, соболезную тяжёлой потере дорогого вам человека. Ныне, м-мм, подвизаюсь на ниве защиты чести и достоинства добрых людей, заслуженный юрист Российской Федерации.
Сафрон еле сдержал смех, от этого древнего «подвизаюсь», а Захар толкнул его локтем в бок.
 — Подвиз… чего? Подвисаешь? Хе-хе, прикольно! Заслуженник! Юрист Угодников — подходящее сочетание слов. Часики-то — Омега, не меньше ляма стоят, костюмчик, небось, от Пола Смита. Выгодное дельце-то выходит угождать упакованным клиентам, а?
 Сафрон краснел, слушая грубые выходки Захара, но Угодников оставался так же бледен, только некоторая кислость забродила в лице. Пожевав губами, он противно ухмыльнулся.
 — Профессия обязывает. Не от «Большевички» же носить костюм в солидном обществе.
 — «Большевичка» не обязывает, а галстук с триколором и часы на правой руке, как бы обязывают? — продолжал ёрничать и довольно громко глазастый Захар, заставляя Сафрона тревожно ёрзать на скамье.
Угодников открыл, было, рот, чтобы что-то вставить, но Захар не дал ему, отмахнулся:
 — Слушай, как тебя там, Негодников, Пригодников, Расходников, у меня голова разболелась, в натуре, извини, приятель, не до тебя мне сейчас.
Чёрные беличьи глаза юриста повлажнели, электрически пыхнув короткой злобной дугой, но тут же замедоточили.
 —Да, да, да, прекрасно вас понимаю. Понимаю, понимаю, горе. Такая утрата, молодой человек, такая невосполнимая утрата, царствие небесное Андрею Платоновичу.
 Он встал. Улыбка стала ещё слаще, выглядел он наэлектролизованным, волосики на темечке приподнялись. Так же, крадучись, он вернулся на своё место и закрылся газетой.
 —Захар, прими мои соболезнования. Печально, печально, я очень сочувствую тебе, сказал тихо Сафрон, положив руку Захару на плечо, — держись, дорогой.
— Когда-нибудь это всё равно должно было произойти, жаль, что вот так и не без моей помощи, — угрюмо ответил тот, хрустнул пальцами и показал глазами на Угодникова, закрывшегося газетой. —  Извини, не сдержался. Ненавижу это племя. Ссы в глаза, скажут божья роса. Такие типы вокруг моего папаши угрями вились всю жизнь, делишки с ним обтяпывали. Стервятники, услышал, сволочь, подлетел, падалью запахло.
Воцарилась неловкая пауза, Захар молчал, глядя в пол. Ознобно поведя плечами, он вздёрнулся, сглотнул комок в горле, сипло проговорив:
— Короче.  Об этом лучше сейчас не думать и не говорить, ничего не исправить уже. Я всё думаю о твоих словах…о лего-деффчонках. Таких сейчас больше, факт, но есть, есть же, есть и другие, ручной работы? Как это в стихах… есть женщины в русских селеньях? На самом деле не все же инстаграмки с губищами и с курдючными задами, в натуре?
 «Смерть отца, и в такой тяжёлый момент о девицах, какое жестокосердие», — эта невольная мысль отразилась на лице Сафрона, с удивлением посмотревшего на Захара. 
 — Вот, глянь, — развернул к нему телефон Захар.
Сафрон смотрел долго. На снимке стройная молодая женщина в строгом брючном костюме с прекрасными волосами, задумчиво рассматривала какую-то абстрактную картину на стене.
 — Ну, Колумб, зацени, эта тоже из лего? — Захар ткнул его кулаком в плечо, развернул телефон к себе, блаженно щурясь.
 — Это порода! Красивая, гордая, строгая, умная, с печалью в глазах, — тихо сказал Сафрон, — такие женщины оставляют в сердцах мужчин отпечатки, в них есть какая-то тайна и загадка.
 — Пробрало, надо же! И опять угадал, — Захар откинулся на спинку сиденья, — оставляют, оставляют отпечатки, хорошо сказал. Художница, свой салон «Art House» в центре города, картины, всякая модная хрень, дизайном занимается, известная личность в Питере. Я случайно туда забрёл, от нечего делать. Там пару каких-то хлыщей толклись вокруг неё. Подошла ко мне, расспрашивала, не желаю ли чего, с какой целью зашёл, Агнессой зовут, чуть старше меня. Ну, а я пургу погнал, мол, собираюсь квартиру новую покрасивше сделать, а сам глаза пялю на неё. Прикинь, растерялся, оробел, как пацан! Она улыбалась, сто пудов просекла мой драйв. Такого со мной давно не было, разве только в школе в десятом классе с Катькой Суховой. Точно ты сказал — отпечаток. Блин, во сне её вижу.
 — Как же ты меня обрадовал, Захар! Ты совсем не такой, оказывается, как себя выставляешь. Бабушка говорила, что в человеке живут двое. Один показной, живёт как все, боится вылезать из-под коряги общих устоев, второй — всё это видит и ропщет на себя первого, мучает его, призывает быть самим собой. Иногда, он побеждает первого и это для человека выход. Только, говорила, что иногда этот второй становиться глухим, слепым и немым и мир может погибнуть, если таких станет больше.
Захар глянул на него пытливо.
 — Загнул ты, брат. Типа плохой – хороший полицейский? Да во мне, не двое — сотня разных че;лов живёт! И такой у них кипиш между собой иногда случается! Устаю с ними бороться. Слушай, Сафрон, ты мне напоминаешь Форреста Гампа, только в фильме он всё мамины наставленья говорил, а ты — бабушкины. Любил бабушку?
 — С её смертью, будто часть мира умерла.
Захар посмотрел на него добрым испытующим взглядом, каким ещё на него не смотрел.
 — И я свою бабулю тоже очень любил. Я посплю немного, да? Разбудишь.
Он отвалился на спинку сиденья и вскоре заснул с открытым ртом.
Пересаживаясь на своё сиденье, Сафрон машинально взглянул на Угодникова. Тот дремал, но чуть приоткрыл глаза, когда он пересаживался. Сафрон достал телефон и до Питера что-то в нём читал. Захара он разбудил на подъезде к городу, тот хотел глотнуть коньяка и уже взял в руки бутылку, но с раздражённым видом закинул её в сумку.
 Уже одетый Угодников глянул в окно, бросив весело новоиспечённым товарищам, как старым знакомым:
 — В Москве климат плохой — в Питере ещё хуже. Я в первопрестольную приехал двенадцатого февраля. Жуть, как была завалена снегом  столица.
Он увязался за ними, пристроился рядом, семеня короткими ножками. Когда троица вышла на Лиговский проспект и остановилась у торгового центра «Галерея» прощаться, сказал:
 —Что-то вас не встречают. Вам куда, джентльмены? Могу подвезти, тачка у меня здесь в подземном паркинге.
 — Мне на Крестовский, а тебе куда? — спросил Захар.
 — Так нам по пути, мне на Чёрную речку.
 — Погоди тогда, я с че;лом попрощаюсь, — повернулся он к рассматривающему с интересом окрестности Сафрону:
 — Ну, а ты-то, Колумб, куда?
 — Да мне сегодня, пожалуй, некуда, пристроюсь где-нибудь. Я уже говорил, что приехал по просьбе какой-то дальней родственницы. Звонил мужчина, сказал, что мой телефон ему дала моя тётя в Баку, а он звонит по поручению некоей Джавад-Заде Клавдии Дмитриевны и просит по возможности быстрее приехать в Санкт-Петербург по наследственному делу в отношении меня, что дело не терпит отлагательства
Угодников чуть не подпрыгнул, с заблестевшими глазами, придушенно произнеся:
 — Клавдия Дмитриевна? Джавад-Заде?! Как же, как же, знаю, знаю, уважаемая женщина. Весовая, так сказать, с советских времён. Тут без обмана, наследства на всех хватит! Три прелестные внучки, зять деловой Иван Панкратович Головчин в кругах принят, знаком, знаком. Рад, рад, за вас, на всякий случай вот вам моя карточка, чего не бывает.
 Отработанным движением, непринуждённо и ловко он всунул в руку Сафрона визитку с гербом.
 —Да погоди ты, трещотка, не выпрыгивай из шкурки, — одёрнул его Захар, — кто она тебе эта… Заде?
 —Я только догадываться могу. У моей бабушки тоже отчество Дмитриевна, я от сестры слышал, что у бабушки была сводная сестра, она высоко взлетела, но их пути по жизни почему-то разошлись. Они не общались после какой-то размолвки. Звонивший не стал мне объяснять подробности, сказал, что меня ждут. Из Москвы я ему звонил, сообщил в каком поезде еду, — Сафрон вертел в руке карточку юриста, не зная, куда её деть.
 —Дела, — почесал затылок Захар. — Хоть у кого-то хорошие. Я рад за тебя и прощай. Поговорили и разошлись, как в море корабли, удачи.
—Никогда не говори никогда, давай телефонами обменяемся.
Сафрон позвонил на названный номер, Захар зафиксировал и протянул  руку,
 — Отмечу тебя Колумбом.
 — А я тебя Магелланом по лего девчонкам, — рассмеялся Сафрон.
Угодников заюлил перед ним.
 —А давайте ко мне, помоетесь, отдохнёте…
Сафрон качнул головой.
 — Спасибо. Поброжу по стогнам Северной Венеции, пристроюсь, не маленький. Знаешь, Захар, когда ты прикорнул, я решил просмотреть в инете народные приметы на Сретенье. И нашёл удивительную! Не знаю даже пугаться или радоваться. Такую странную народную примету обнаружил, мол, на Сретенье не желательно уходить в далёкий путь, поскольку назад трудно будет вернуться, и вот теперь я будто стою на перекрёстке, и мысли разбегаются.
 — Питер засасывает — болото, отсюда трудно выскочить, если только суметь себя за волосы вытянуть, как Мюнхгаузен, — Захар хлопнул Сафрона по плечу, — разгадывай русских, брат, тут такие кроссворды встречаются. Пошли что ли, заслуженник.
 Захар шёл пружинистым быстрым шагом, Угодников семенил ножками, чтобы не отставать от него, что-то быстро говорил, заглядывая ему в лицо.
Сафрон долго смотрел им вслед, глубоко вдохнув сырой и морозный воздух, глянул на мутное небо, где между рваных облаков подрастала луна, прошептав: «Боже мой, я в городе Достоевского!».
 Через полчаса он стоял на Аничковом мосту и с восторгом смотрел на замёрзшую Фонтанку.

2.

На фоне нынешних нуворишей, владельцев особняков на Рублёвке, апартаментов в Московских высотках «Золотой мили», домов в Лондоне, Калифорнии и Испании, Иван Панкратович Головчин выглядел посредственным середнячком, но свой кус в мутном потоке российских демократических реформ на её кровавом расцвете, он, как и все перекрасившиеся и приклеившиеся к щедрым государственным кормушкам, не упустил.
Зимой, основным местом времяпровождения его семьи служил двухэтажный таунхаус в Коломягах, с гаражом на два автомобиля, в прекрасном зелёном районе города напротив чудного пруда. Отсюда до Чёрной речки на машине, можно было доехать минут за пятнадцать-двадцать.
 Позаботился Иван Панкратович и о загородном отдыхе семьи, выстроил кирпичный двухэтажный дом в тихом областном городке Вырица Гатчинского уезда. Прекрасное место для отдыха за несколько лет до Первой Мировой войны облюбовала петербургская знать, и заложили там дачный посёлок «Княжеская долина». Сейчас этот посёлок облюбовали зажиточные люди из Питера.
 Дом строился долго, но не из-за финансовых трудностей хозяина, а из-за мелочной придирчивости и скаредности хозяина. Несколько раз бригады строителей менялись. С двумя бригадами он сурово распрощался, не доплатив им положенной платы. Достраивали дом строители с западной Украины. Головчина устроила низкая цена работ славянских гастарбайтеров и их исполнительность.
 Дом выглядел довольно громоздко и безвкусно: с архитектурными излишествами — двумя боковыми флигелями с башенками, фривольными балкончиками под старину с балясинами, покрытыми мраморной крошкой, и был нещадно критикован острой на язык тёщей и женою за новорусскую безвкусицу. Благо летом балясины оплетал густой плющ, нивелируя барский вкус хозяина.
Окружённый высоким кирпичным забором с видеокамерами дом стоял в кольце многолетних сосен. Огородничеством хозяева не занимались, — наняли смотрителем дома местного соседа, мастера на все руки. Он стал и садовником, и сторожем, и помощником. Под руководством жены Головчина Тамары Мурадовны он развёл прекрасный цветник, естественно, в доме было всё, что нужно для комфортного житья. 
Недалеко был городской пляж на реке Оредеж, а ещё ближе, в шаговой доступности, отрада жены и тёщи Головчина старинная деревянная Церковь Казанской иконы Божьей Матери в стиле шатровых церквей Русского Севера. Во дворе церкви в наше время была выстроена часовенка над мощами преподобного Серафима Вырицкого и его жены схимонахини Серафимы. Жена Головчина Тамара крестилась поздно и соседство с такой Церковью ей очень нравилось. Она ходила на службы, часто со старой матерью, которую возила на инвалидной коляске.
 Кроме всего семейство всегда ждал ещё один небольшой деревянный дачный дом под Выборгом, в котором они могли отдохнуть после шоп-туров в Финляндию. Этот дом принадлежал его покойному отцу Головчина, но проживал в нём постоянно старший брат Головчина Игнат, вдовец, согласившийся жить здесь постоянно, квартиру же брата, в Питере, предприимчивый младший брат сдавал. У Головчина была ещё «двушка» в старом доме на Васильевском острове рядом с Церковью Успения Пресвятой Богородицы, а также выкупленные пять комнат в коммуналке у Московского вокзала, Иван Панкратович и их сдавал. Кроме всего на Московском проспекте была трёхкомнатная родовая «сталинка» умерших его престарелых родителей. Так что в некотором смысле недвижимое имущество Головчина выглядело вполне патриотичным.
Деловая хватка у него была крепкая. Он был в доле в фирме, занимающейся оптовой продажей лакокрасочных изделий финской марки «Тиккурила». В своё время оказал существенную помощь знакомым предпринимателям, воспользовавшись своими связями в Выборгской таможне и Смольном, обеспечив им юридическое прикрытие. Фирма расширялась, дела шли прекрасно. Подкупал он по случаю и акции доходных предприятий, в доле с партнёром владел юридической фирмой с широким профилем деятельности и опытными юристами, фирма процветала.
 В молодые годы он активно пошаливал. До женитьбы на Тамаре Мурадовне шалун в погонах был недолго женат на артистке Ленинградского балета на льду, их представления он регулярно посещал. Захаживал с цветами и в Кировский театр, но быстро понял, что плоские эстетки товар дорогостоящий и остался фанатом балета на льду. Отвязанных молодых фигуристок ледового балета местные бонвиваны называли «ледовой дружиной», а девушки без комплексов с удовольствием проводили время с интересными молодыми людьми, которых сейчас бы называли мажорами.
Головчин недолго охаживал стройную артистку из Саратова. Её прельстила возможность стать ленинградкой с жилплощадью, да и жених-офицер был хорош собой, правда, скуповат, как позднее оказалось. Но вот беда — коньки она категорически отказалась вешать на гвоздь. Балаганный мир, где её окружали поклонники, галантно ухаживали многие известные в стране люди, титулованные артисты и музыканты, самцы-мародёры с интеллигентным обхождением, деньгами и широкими жестами, она категорически отвергла.
 Уговоры мужа-ревнивца в капитанских погонах не помогли. Брак не продержался и года: стройная крепость пала под обещания неземной жизни за границей и большой любви одного известного артиста. Дашенька сбежала от мужа к нему, оставив на память о себе коньки на гвозде, а артист, вскоре, слинял в Израиль, бросив пассию.
 На подколки коллег по ведомству Головчин коротко, по-военному, угрюмо отшучивался, скаля лошадиные зубы: «Агент спалился на варьетутке». Отхватить что-то от имущества мужа у варьетутки не вышло. Судилась, но что называется, — бодался телёнок с дубом.  В конце девяностых, Головчин узнал, что Дарья вышла замуж за немецкого бюргера и уехала с ним в лучший мир и её следы затерялись на просторах многоликой Европы.               
  Капитан был взбешён, но потерю переживал недолго. Стройные фигурки по-прежнему манили сластолюбца. Не забывая ревностно служить Родине, он исправно пошаливал, — вполне хватало плохо питающихся приезжих студенток и неверных жён. Должностное рвение коммуниста Головчина было замечено начальством. Он не раз поощрялся и неожиданно его внеочередно повысили в звании. Вряд ли он мог бы стать майором так быстро, но тут в карьере случилось приятное. Фортуна, известно, дама изменчивая, нужно было заменить одного сотрудника в Венгрии и начальство посчитало, что капитан — это не солидно, а парень толковый и надёжный, из генеральской семьи, отец свой — «конторский». Не исключено, конечно, что папа замолвил за сына словечко — «бывших» в этом ведомстве, известно, не бывает.
Новоиспечённый майор недолго пил венгерское вино. Весной 1989-того Венгрия открыла границу с Австрией, следом пала Берлинская стена, соцлагерь и его режимы посыпались, как шаткий ряд костяшек домино. На глазах майора происходило нечто совсем невообразимое! Шпротная Прибалтика стукнула кулаком по столу: а признать секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа незаконными и недействительными!  II-съезд народных депутатов, с подачи предателя и «мотора перестройки» А. Яковлева, испугался грозных прибалтов и принял резолюцию: «Съезд признает секретные протоколы юридически несостоятельными и недействительными с момента их подписания».
Зашаталась кроваво держава! В августе 91-вого. когда майор с коллегами из конторы в штатской одежде деловито шнырял у баррикад перед Мариинским дворцом, остро осознавая, что в песочных часах СССР образовалась дыра. События происходили с калейдоскопической быстротой. Ленинград стал Санкт-Петербургом, любимец либералов Собчак, недолго пробывший в рядах КПСС, набирал вес, член его команды, будущий президент А. Медведев, расклеивал его предвыборные фото на стенах домов, с ним трудился и малоизвестный тогда В.В.Путин.
 Собчак круто шёл в гору. Пробрался в мэры, разогнал Ленсовет, позже стал председателем правительства Санкт-Петербурга. Сыпались, сыпались костяшки домино истории! Не дожив до семидесяти лет, в кровавых корчах скончался Советский Союз.  Прекратил свою деятельность и Съезд народных депутатов. Ельцин стал Президентом, КГБ РСФСР переименовали в Агентство федеральной безопасности, в дальнейшем на свет явилась ФСБ России.
  Но пора вернуться к нашему герою. Пертурбации, неразбериха в его кормиле нервировали, перспективы были туманны. Вернувшись из Венгрии с чемоданами шмотья, посуды и электроники, он окунулся в новую быстро меняющуюся нервную, неустойчивую и непредсказуемую стихию. Вот тут-то и сработали связи отца: он подсуетился, и сынок был трудоустроен в Балтийскую таможню. О её работе в 90-тые написано много интересного, это было роскошное место для махинаций, активно окучиваемое расплодившимся криминалитетом.
 А когда же оно было не роскошным?! На память сразу приходит незабвенный Павел Иванович Чичиков, пристроившийся в таможню. Правда его поймали за руку и конфисковали нечистые деньги. Можно ещё опуститься в суровые времена Петра Великого, доверившего братьям Соловьёвым руководить Архангельским внешнеторговым портом. В потных руках братьев оказалась экспортная торговля России пшеницей, рожью, льном, смолой, пенькой, пушниной. Братаны организовали схему контрабанды, а скопленные капиталы вывозили в банки Голландии и Англии. Через них уходили за границу и капиталы друга Петра I Меншикова. Бедный же и честный вице-губернатор Архангельска Алексей Курбатов (о, как история любит повторяться!), жаловавшийся на братьев-комбинаторов самому царю, был казнён. У братанов конфисковали имущество, но позже освободили на поруки и даже вернули часть конфиската.
 Таможня, её посты — золотое дно для прохиндеев во все времена. В девяностые здесь не только придумывались хитроумные схемы, но нередко бывало, что крепкие парни в спортивных костюмах совершали грубые экспроприации, на манер румынских погранцов, жестоко обошедшихся с Остапом Бендером.
  Вообщем, жизнь у Головчина удалась. Женился тридцатилетний красавец майор в 1994 году на двадцатипятилетней яркой, полногубой брюнетке с восточным разрезом обворожительных глаз. Познакомился он с ней на свадьбе друга. Тот женился на преподавательнице ЛГУ, а её подруга Тамара, тоже была преподавателем этого учебного заведения, без пяти минут кандидат литературоведенья. Когда же Головчин узнал, что она дочь одной весьма влиятельной и не бедной женщины, то приложил титанические усилия для покорения южанки.
 Плечистый, стройный и голубоглазый красавец смог очаровать девушку, дошло до смотрин в её доме. Послушная и любящая дочь всегда советовалась со своей строгой приёмной матерью, сухонькой старушкой, чьё слово было для неё законом. Смотрины и были устроены Клавдией Дмитриевной, чтобы вынести свой вердикт. Предварительно она навела справки о семье Головчиных и посчитала, что родители жениха люди достойные. Претендент на руку дочери на смотринах не опростоволосился под её пристальными взглядами и хитрыми вопросами: был прекрасно одет, умел пользоваться столовыми приборами, хорошо говорил и острил. Тянуть не стали. Клавдия Дмитриевна постановила: «Завянешь, Тамара, ты у меня домоседка, будешь в девках куковать, просидишь жизнь со своими книжками, а я внуков хочу понянчить».
После пышной свадьбы молодые поселились в трёхкомнатной квартире Клавдии Дмитриевны на Бульваре Профсоюзов. Её покойный муж получил в своё время здесь двухкомнатную, но вскоре купил соседнюю с его квартирой комнату и объединил в одну. Крутую тёщу, резавшую правду-матку в лицо, невзирая на лица, Иван Панкратович невзлюбил, побаивался, но жить, увы, пришлось с ней, он лелеял надежду, что старуха недолго проживёт, но тёща в лучший мир не спешила.
 Тамара забеременела сразу и уже на следующий год родила дочку Веру. В новом веке, как на конвейере, Иван Панкратович сработал с перерывами ещё двух дочек — Надежду и Любовь, а Тамара любовно погрузилась в их воспитание. Это вполне устраивало Ивана Панкратовича: оставляло время на тайные шалости, с которыми он не в силах был расстаться — шалил, соблюдая строгую конспирацию. Была у него компашка таких же он хитроумных коллег-сластолюбцев, с которыми он поигрывал в картишки, не чуждаясь плотских утех. Не пропала страсть к шалостям у него по мере старения, но он держал себя в форме, молодился, бегал, следил за здоровьем. Приходилось вертеться, как угрю на сковороде. С тёщей у него отношения быстро ухудшались, она ему не верила, не любила, по всему, раскусила. Жена, привязанная к старой матери и дочерям, смирилась со своим положением, по крайней мере, так казалось внешне.

 * * *
  Когда Сафрон, ощущая себя лилипутом, ошеломлённо задрав голову стоял у Исаакиевского Собора, зазвонил телефон. Машинально приложив его к уху, стоя с задранной головой, он автоматически бросил: «Слушаю», узнав молодой и приятный, с неким заметным услужливым клерковским тоном голос человека, звонившего ему в Кисловодск.
 — Сафрон Игоревич? Клавдия Дмитриевна волнуется, вы уже должны быть в Питере.
 — Уже давно, брожу по вашему прекрасному городу, извините, как мне вас звать?
 —Матвей Сергеевич. Вы можете прямо сейчас приехать? Клавдия Дмитриевна вас с нетерпением ожидает.
 —Как-то неудобно, Матвей Сергеевич, ночь уже.
 —Только вечер. Зимой у нас ранние вечера и поздние рассветы. Высылаю вам СМС с адресом. Вы где сейчас?
 —У Исаакиевского Собора.
 —Недалеко, наймите такси. Полюбуетесь нашими мостами, замёрзшей Невой. Ждём, да, у нас видеодомофон, нажмёте кнопку, вам откроют.
Сафрону ничего не оставалось, как поблагодарить звонившего и удивиться его настойчивости.
Таксист оказался неразговорчивым. По пути встречались заторы, но Сафрон так заинтересованно и жадно впитывал проносящиеся за окном завораживающие пейзажи, многочисленные набережные с замёрзшими реками, что забыл о существовании водителя.
Он крутил головой, радостно узнавая знакомые ему по фотографиям, рисункам и фильмам, уникальные места Великого города: мост через Неву, названия которого он не помнил, Сфинксов, Стрелку Васильевского острова с Ростральными колоннами, остро ощущая, что фотографии не показывают и малой доли мощи и красоты этих сооружений.
Когда въехали в жилые кварталы со стандартной застройкой, он ещё острее ощутил разницу между частью старого города, отстроенную великими зодчими, и бетонной геометричностью, скученностью жилых домов-новоделов.
Машина остановились в тихом месте у длинного ряда двухэтажных коттеджей одинаковой архитектуры. С правой стороны узкой двухколейной дороги, ниже неё, в ложбине, блеснул под луной замёрзший пруд. Он рассчитался с водителем и тот, наконец, весело рассмеялся.
 —Я думал, брат, ты голову себе свернёшь пока ехали. Первый раз в Питере?
 —Первый, брат, — рассмеялся и Сафрон, пожимая руку водителю, — красота!
Знакомый голос в домофоне приветствовал его. Он прошёл под сварной арочной конструкцией, покрытой зелёным пластиком к входной двери, которая предупредительно распахнулась. В просторном холле с зеркалом, шкафом-купе во всю стену и туей в керамической кадке его ожидал красивый молодой человек в костюме с прекрасной густой шевелюрой, большими голубыми глазами, придающими лицу некоторую детскость. Он протянул Сафрону руку, вяло ответив на рукопожатие.
 —Добро пожаловать, вас ждут, не дождутся, Сафрон Игоревич. Куртку и рюкзак в шкаф, пожалуйста, — отодвинул он дверь шкафа в сторону.
Когда Сафрон повесил куртку и рюкзачок и повернулся к нему, то заметил, что он с недоумением разглядывает его кроссовки. Сафрон смущённо затоптался, но неловкую паузу разрядил солидного вида мужчина с седоватой гривой волос и холёным лицом, высунувший из двери.
 —Зайди-ка, Мотя, ко мне… — начал он, но увидев гостя, вышел в холл, окинул гостя цепким взглядом портного на клиента, перед тем, как снимать мерки, и протянул руку. Быстро потирая ладони, будто удаляет рукопожатие, он продолжил, разглядывая гостя:
 — Хе-хе, наконец-то! — С приездом, Сафрон…Игоревич, будем знакомы, Иван Панкратович Головчин, внештатный, так сказать, хозяин семейства. Официальный, хе-хе, наша дражайшая вечно юная фея, ожидает вас со всей женской дружиной наверху. Дождались-таки исполнения её всемилостивейшего указа. Все вас с горячим нетерпением ожидают, как некое, г-мм, явление. Входите, — приглашающим жестом он указал на дверь, — познакомимся ближе.
Матвей Сергеевич, которого Головчин по-домашнему назвал Мотей, мялся, не сводя с него глаз.
 — Мотя, и ты заходи, — махнул ему рукой Иван Панкратович.
В просторной комнате с рабочим столом и компьютером, книжными полками с толстыми томами, по всему справочниками, и небольшим овальным столом, он усадил молодых людей на диван, сам же удобно расположился в кресле. Пожёвывая губами, он несколько секунд рассматривал Сафрона и, бросив взгляд на Матвея, сказал:
 — Ну, с приездом в культурную столицу, Сафрон Игоревич. В Питере впервые?
Сафрон кивнул, невольно анализируя ситуацию. Вначале он решил, что Матвей Сергеевич родственник этого солидного начальственного вида мужчины, но чрезмерно показное и почтительное, совсем не родственное его отношение к этому важному господину, заставило его засомневаться в этом.
Иван Панкратович переглянувшись с Матвеем Сергеевичем, продолжил:
 —Так вы из Баку?
Сафрон опять кивнул, чувствовал он себя не совсем уютно почему-то.
 — И как Баку, ликует? — усмехнулся Иван Панкратович, — Ваш Президент поднял, наверное, свой рейтинг до небес после победы в быстрой и победоносной войне в Нагорном Карабахе? 
Сафрон улыбнулся.
 —Да, после победы народ воспрял духом, этого ждали тридцать лет и, слава Богу, обошлось без больших жертв.
Головчин хмыкнул.
 —Да, вашему Алиеву полегче, чем нашему. Легитимненько, легитимненько, провернул дельце Ильхам Гейдарович, вернув Карабах, признал мир победу, а мы взяли калач, да оказался он горяч, м-да, горяч.
 Сафрон прекрасно понял, что Головчин имеет в виду Крым, но не нашёлся, что сказать.
 —А вы, молодой человек, так сказать, налегке в наши холодные края? Есть где остановиться? — Головчин пытливо разглядывал гостя.
 На миг, его взгляд замер на его кроссовках, недоумение отразилось на лице, закончившись короткой усмешкой.
Сафрон это заметил, ему стало смешно. Быстрая дурашливая мысль мелькнула в голове: «В Питере встречают по обуви, а по чему провожают, ещё придётся разобраться. Бабушка говорила, не суди человека, пока не прошёл с ним две луны в его мокасинах. Не глупые были люди американские индейцы. И, кстати, опс! Такой же момент есть в «Идиоте» Фёдора Михайловича в первой главе, где краснобай Лебедев потешается над штиблетами князя Мышкина. Это Питер, детка, здесь те же люди, наверное».
 —Так внезапно всё случилось. А остановиться… двадцать первый век, в большом городе всегда можно найти приют, — ответил он.
Головчин удовлетворённо кивнул.
 —Аксиома, были б купюры. А на какой ниве трудитесь?
 —По профессии преподаватель истории, но сейчас, можно сказать фрилансер.
 —Вот как, а есть ещё кого учить-то, я имею в виду, школы-то русские остались, не все уехали?
 —Есть, Иван Пакратович, есть и факультеты русскоязычные, филиалы российских ВУЗов, и русских немало.
 — А вы язык знаете?
 —Азербайджанский, турецкий, разговорный английский.
 Головчин повернулся к Матвею Сергеевичу.
 —Мотя, у тебя сейчас торгаш, турок этот в деле, как его… хе-хе, Углу, ты нашёл переводчика?
 —Ищем, Иван Пакратович.
 —Так вот тебе конкретный, хе-хе, драгоман с Востока, носитель, хе-хе, языка, — оскалил крупные зубы Иван Панкратович, показывая рукой на Сафрона, — Сафрон Игоревич, подсобите? Труды оплатим.
 —Конечно, конечно, с удовольствием, — улыбнулся Сафрон, отмечая, как ловко щегольнул эрудицией, этим «драгоман», Иван Панкратович. Он прекрасно знал, что так в старину называли переводчиков при европейских посольствах в других странах, но слово это давно вышло из употребления. «Образованный и деловой человек нового века. Такие никогда и нигде не упустят своего шанса», — подумалось невольно.
 —Вот и чудненько, — Головчин встал, что, наверное, означало конец аудиенции. Встали и Сафрон с Матвеем Сергеевичем.
 —Мотя, у меня деловая встреча, я вызвал такси. Гостя проводи наверх, представь, скажи, что одобряю. Тамара знает, что я сегодня допоздна.
Матвей Сергеевич понимающе склонил голову. Новые знакомцы пошли к двери, Головчин остановил их, обратившись к Матвею Сергеевичу с каким-то особым подъездом, речь, видимо, шла о каком-то общем деле.
 —Ты приглашён?
На белых щеках Матвея Сергеевича зарделись красные пятна, он стушевался, глухо ответив:
 —Удивлён, но приглашён.
 —Хорошо, завтра поговорим. Наверх я не буду подниматься. Да, ты папочку на компьютерном столе разбери, а после просвети гостя, где в Питере можно поселиться бюджетно. Да и отвёз бы восточного гостя, тебе же в центр, что б ни плутал по ночи, шпаны развелось в городе.
Сафрон с Матвеем Сергеевичем вышли из кабинета. Сафрон стало не по себе от общения с Головчиным. Тягостное чувство жило в нём, будто он общался с человеком, перед которым в чём-то провинился, неудобно было и за Матвея Сергеевича. Ему показалось, что он подавлен волей этого начальственного человека, а тот вёл себя с ним при посторонних людях довольно фамильярно. «Как же звалось раньше такое поведение подчинённых перед начальством? — думалось ему, пока они с Матвеем поднимался по лестнице на второй этаж. — Ах, да, сервильность!»
3.
Они остановились перед слегка приоткрытой дверью. За ней слышался гомон женских голосов, весёлый смех, звонкие выкрики. Матвей Сергеевич постучал, на стук никто не ответил, и он тихо открыл дверь.
В просторной гостиной шла азартная игра в русское лото. В центре стола высилась пухлая кучка бумажных денег разного достоинств. Женская дружина, о которой говорил Головчин, была поглощена игрой, видимо, близок был момент, когда решится судьба банка.
Накал был такой, что женщины не заметили вошедших. И только когда Матвей Сергеевич негромко кашлянул в кулак, шум, как по отмашке дирижёрской палочки, оборвался, а игроки с нескрываемым любопытством уставились на гостя.
За столом расположились пять женщин разного возраста. За одной короткой стороной стола восседала в инвалидном кресле короткостриженая, под мальчишку, сухая седая старуха с острыми живыми глазами в тёплом шерстяном халате, в иссохших старческих руках она держала мешочек с бочонками. Напротив неё, на другой стороне стола, сидела красивая статная и ухоженная женщина в летах с пышной причёской и тёмном строгом платье, Сафрон сразу отметил в ней восточную кровь. В двух молодых женщинах ярко сквозило зримое родство и сходство с женщиной в возрасте, третья, юная девушка, явно была слеплена из другого теста.
 Яркая брюнетка в очках с карими умными глазами и бледным лицом, по всему, старшая в молодой троице, сидела с накинутым на плечи шерстяным платком, словно зябнет или немного приболела. Хрупкая девушка с длинными русыми волосами, притягивала взгляд миловидностью лица, нежными карими глазами с пушистыми ресницами, собольими ухоженными бровями над ними и сочными полными губами. Она немного перебарщивала с показательно глубоким декольте модной обтягивающей блузки. У девушки в белой майке с эмблемой клуба «Зенит», была молодёжная стрижка. Её густые светлые волосы на затылке мастер сильно укоротил, спереди же оставил более длинные пряди. Одна прядь волос падала на правую сторону лица, и она часто и смешно отбрасывала её назад. В её озорных зелёных глазах застряла смешинка: юность и энергия так и рвалась наружу из этого очаровательного, милого, немного угловатого подростка с тонким подвижным станом, маленькой грудью, ярким детским ртом и ямочками на щеках.
Сафрон мысленно сразу прозвал её птичкой-щебетуньей. Вот она-то и разрядила возникшую паузу. Откинув прядь волос со лба, она звонко расхохоталась, произнеся с ленинской картавинкой:
 —Товагищи! Первым делом бегём почту и телеграф, после Зимний! К нам на подмогу прибыл собственной персоной воскресший Че Гевара!
 —Цыц, озорница, — незлобиво шикнула на неё старуха, бросая на стол мешок с бочонками, — собери-ка, Любаня, всё со стола, Тамарочка, сядь рядом с Верочкой и Надеждой, пусть гость сядет напротив меня, я близко плохо вижу.
Тут только Сафрон сообразил, что вошёл в берете. Краснея, сдёрнул его с головы и затоптался, комкая в руке. Произошло движение, перестановки за столом. Собирая со стола карты и бочонки, Люба периодически бросала любопытные взгляды на гостя. Тушуясь, Сафрон прошёл к столу и сел, Матвей Сергеевич стеснительно мялся у двери.
Когда Люба собралась сгрести деньги в центре стола, тоном, не допускающим возражений, старуха, как отрубила:
— Стоп, Любаня, деньги, стрекоза, мои. У меня, если вы помните, сеньоры и сеньориты, на последней линии была «квартира». Последний бочонок как раз и оказался фартовым.
— Бабушка, — чуть не подпрыгнула Люба, — ты шулер! Ты же не оглашала номер, а быстренько бросила бочонок в мешок!
Компания разразилась смехом, а старуха со смеющимися глазами деланно строгим голосом проворчала:
 — Я никогда не вру, милочка, пора запомнить.
 —Да, да, да, ты не врёшь, только обманываешь, бабушка. У меня, между прочим, тоже была «квартира» на средней линии, — с детской непосредственностью выкрикнула девушка и стремительно убежала с принадлежностями для игры.
Сафрону нравилась непринуждённая атмосфера в этой красивой женской компании с тёплой семейственностью, царящей за столом. За время, пока происходила эта короткая и весёлая прелюдия к знакомству с новыми людьми, он улыбался, жадно разглядывая лица женщин.
Пронзительно глянув на него, старуха хмыкнула:
 —Че Гевара! А ведь похож, похож, вот же озорница.
Про Матвея Сергеевича забыли, а он всё ещё стеснительно мялся у двери. Сафрон растеряно посмотрел на него, старуха обернулась.
 —Мотя, спасибо тебе за работу, сынок. Выпьешь с нами чайку?
Матвей Сергеевич довольно улыбнулся.
 — Спасибо, я внизу буду. Мне Иван Пакратович поручил с документами поработать.
 — Хорошо. Иди с Богом, сынок.
От Сафрона не ускользнуло то, что Матвей Сергеевич опять был назван по-родственному Мотей и то, что уходя, вздохнул, или скорее, как-то натужно выдохнул, задержав долгий взгляд на девушке с сочными губами, которая раздражённо повела плечами, поймав этот взгляд.
Старуха смотрела на него светлыми, словно выцветшими глазами.
 — Меня зовут Клавдия Дмитриевна, я сводная сестра твоей бабушки Тамары. Думаю, что Мотя тебе коротко объяснил, почему я хотела тебя видеть, но об этом не сегодня, позже и подробно. Это моя дочь Тамара Мурадовна, мать моих трёх внучек. Это её старшая дочь Верочка, рядом с ней средняя — Надежда, а болтливая стрекоза Любаша, младшенькая. Ты не голоден?
 — Я перекусил в Макдоналдсе, — с удовольствием принимая это ты старухи, сказал Сафрон.
 —Мясо мёртвых животных, — фыркнула Люба, не сводя с него озорных глаз.
 —Люба …огорчённо качнула головой её мать.
 Клавдия Дмитриевна усмехнулась.
 —Стрекоза, лишу тебя финансовой опеки.
 —Подумаешь? — рассмеялась та. — Это можно пережить.
 —Тогда может быть чай или кофе, Сафрон? — спросила Клавдия Дмитриевна.
 — Чай, Клавдия Дмитриевна, всегда и с удовольствием.
 — И правильно, наш родной бакинский напиток. Тамарочка, — повернулась она к дочери, — завари-ка нам чайничек настоящего азербайджанского, девки наши так и не научились правильно чай заваривать, пьют эту дрянь в пакетиках… да, и стаканы армуды принеси, доченька.
Дочь встала и ушла, поцеловав мать в голову, а Люба сподобилась и здесь вставить:
 — Бабушка, как вы пьёте эту горечь? Сёстры тоже гурманы, пьют чай в пакетиках. Это ж пыль с индийских тропинок и химия.
«Бабушка», она произносила так, как часто говорят дети, — проглатывая часть букв, выходило у неё — башка. На это её замечание старшая сестра заметила:
 — Какая назидательность, Любаня, а в твоих любимых энергетиках и чипсах, наверное, божественная амброзия?
 — Ну, хватит о вкусах, — не дала ответить Любе, открывшей было рот, Клавдия Дмитриевна. — Сафрон, сегодня мы поговорим, так сказать, вообще, думаю, ты устал с дороги, а уж завтра побеседуем обстоятельно. Расскажи нам немного о себе.
Сафрон посмотрел на состроившую рожицу Любу, не выдержав, рассмеялся.
 — Иван Пакратович назвал ваше сообщество женской дружиной. Вы и в самом деле похожи на дружину, кого-то из вас он комплиментарно назвал вечно юной феей и официальной хозяйкой дома. Я догадался, что говорил он о ком-то старшем, уважаемом человеке в вашей великолепной пятёрке, и мне очень приятно, что по-кавказским обычаям ваше собрание возглавляет старейшина.
В этом месте он запнулся, приложил руки к груди и горячо произнёс:
 — И мне, правда, удивительно уютно и хорошо в вашей дружине, такое чувство, будто я знаю вас давно, давно и такими, как сейчас, словно уже виделся с вами когда-то. Вы все такие красивые! Честное слово!
Девушки быстро переглянулись. Люба прыснула, а Клавдия Дмитриевна, пожевав губами, раздражённо бросила:
 — Комплиментарно назвал? Ах, ах, успел-таки выговориться, фразёр-саркастёр! Человеку, которого видит первый раз в жизни, успел брякнуть свою очередную глупость. Ты не совсем понял комплимент моего зятя, Сафрон. Ну да ладно… дела семейные. Спасибо за комплименты дружине, но давай всё же о себе.
 — Не кажется ли вам, сеньоры и сеньориты, что наш восточный гость, ко всему, дамский угодник? — хмыкнула Люба с усмешкой.
 — А ты невоспитанная негодница, прикалываешься на манер своего отца. Дай высказаться гостю, — строго проговорила Клавдия Дмитриевна, — если тебе скучно, иди к себе и поиграй в свои компьютерные игрушки.
 В этот раз Люба смутилась и замолчала. Сафрон ласково посмотрел на девушку и продолжил.
 —Да рассказывать и нечего, собственно. Мне скоро стукнет тридцать три года. Родился и живу в Баку с тётей Даной, отец, мать, дядя и бабушка умерли. Преподавал историю в школе, подрабатываю переводами с русского на азербайджанский, редактирую переводы, иногда меня приглашают играть в оркестры на всякие мероприятия и записи. Ну, что ещё? Живу, как все молодые люди, книги, кино, музыка, общение в сети и с друзьями…
— Выглядишь ты моложе, — вставила Клавдия Дмитриевна, а старшая сестра с интересом спросила:
 —И что вы читаете, какую музыку слушаете?
— Невредные книги. В дорогу я взял с собой три книги: Евангелие, «Идиот» любимого Фёдора Михайловича и «Кола Брюньон» Ромена Роллана в великолепном переводе Лозинского, перечитал в третий раз — это высокая поэтика и классный перевод. У нас дома хорошая библиотека, много музыки, джаз, классика. Перечитываю классику, люблю Диккенса, Толстого, Клайва Льюиса, поэзию, читаю и современных авторов…
 —Мне тоже нравится перевод Лозинского. Отличный выбор книг для нашего запутавшегося в сетевой паутине века, — Вера повернулась к Любе.
 — Про названных гостем писателей промолчу. Жду не дождусь, когда ты «Гарри Поттера» осилишь.
 — Скучная книга. Фильм смотрела, этого достаточно, Верочка, — буркнула Люба.
 — «Гарри Поттер» не худшая книга последнего времени, я прочёл с удовольствием, — сказал Сафрон.
 Вера внимательно глянула на него.
 — А слушаете что? Я обожаю классический джаз, Эллу Фицджеральд, Френка Синатру, могу слушать кое-что из лирического рока, но не металл.
 — Я рос в музыкальной семье, отец был музыкантом. Дома собирались его коллеги, я рос среди них в их музыке и разговорах. Они были передовыми ребятами, слушали много чего классного и играли. Слушаю джаз, слежу за новыми течениями в нём, обожаю битлов — любимая группа, но и всё новенькое слушаю. Недавно открыл для себя «Аранхуэ;сский концерт» испанского композитора Хоакина Родриго со знаменитым адажио. Запоем слушаю пианиста Чика Кориа — фантастическая музыка! Кстати, Чик Кориа, цыплёнок, как его зовут музыканты, использовал начало этого адажио в качестве вступления к своему знаменитому сочинению «Spain». Да много чего слушаю, обожаю Баха, Стравинского, Моцарта, музыку Балкан, этническую музыку, люблю Джорджа Бенсона, мастодонтов классического джаза. Любимой музыки не меньше, чем любимых книг, слушаю всё новое и стоящее в инете.
 — О да, адажио замечательное, — переглянулась с матерью Вера, — мы с мамой недавно слушала концерт, где солировал великолепный Пако Де Лусиа.
— Пако Де Лусия прекрасен! Но отыщите в сети исполнение этого концерта с китаянкой Менг Су — феноменальная гитаристка! — сказал Сафрон, — знаете, когда я слушаю адажио, я иногда думаю, что под такую музыку и умирать было бы не страшно.
 В гостиной стало тихо, все смотрели на него, но не выдержала Любаша, откинув упавшую прядь, глянула на бабушку.
 — Странно, дорогой гость, что в вашем списке нет нашей российской мега-звезды Бузовой, — с хитрыми глазами сказала она, под укоризненном взглядом матери, — она у нас мега популярна.
Сафрон задорно рассмеялся.
 — Слушать эту звезду жестокое наказание для ушей. Такого рода женское пение я зову «бузовщиной», а мужское «шнуровщиной», с похабным хитом всех времён и народов «В Питере пить» вашего Шнурова, бесфамильного Шнура в народе. Мой список того, что я не слушаю, гораздо больше списка моих предпочтений. Не хочу никого обидеть, но и ваш питерский БГ - бог — Гребенщиков, занимает одно из почётных мест в моём антисписке. Это не мой гуру, особенно сейчас, когда он под три гитарных аккорда, выдаёт какие-то сатирически-политические частушки с претензией на мудрость. Мне кажется, что и его стихотворный талант сильно преувеличен, он наворован с западных лекал, эстетика сомнительна, а голос…на любителя. И вообще… это музыкальное мошенничество, красование собой любимым. Вот вашего Виктора Цоя люблю. Моя бабушка говорила, что в простоте, часто больше ума и сердца, чем в красивой заумности. Если бы мне предложили сделать выбор между Гребенщиковым, Шнуровым, пардон, Шнуром, вашей звездой Бузовой и, скажем, Леонидом Утёсовым, Владимиром Высоцким, Муслимом Магомаевым или Олегом Митяевым, я бы выбрал вторых.
 —Круто! — чуть не подпрыгнула на стуле Люба, — каков критик с Востока, а? «Бузовщина», видите ли, «шнуровщина»!
— Прикалываешься, сестрёнка, — укоризненно произнесла Вера. — Ты же терпеть этих псевдо звёзд не можешь.
Клавдия Дмитриевна, шикнув на Любу, достала платок и промокнула глаза.
 —Бакинцы! — подняла она палец вверх, — Какая там прекрасная и талантливая была у нас молодёжь, какой был интернациональный город! Ну, а сам-то ты, Сафрон, как живёшь в этом новом Баку, доволен жизнью?
 —О, я замечательно живу! У меня много друзей, проводим время, как, наверное, его проводит молодёжь всего мира. С друзьями сколотили группу, играем битлов, сочиняем песни, ходим в кино, кафе, чаще в чайхану, там всё как раньше — самовар, колотый сахар, стаканы армуды, летом гуляем по бульвару, ездим на моей машине на пляжи в Пиршаги; или в Бузовны;…
 —В Бу;зовны? — расхохоталась Люба, под осуждающим взглядом старшей сестры, — звезду нашу раскритиковали, а у вас даже пляж в честь неё назвали!
Рассмеялся и Сафрон.
 — Бузовны; — слово с ударением на последнюю букву, это старейший посёлок у моря с замечательным пляжем. Кстати, Люба, вы так любознательны, что я прямо-таки предвижу ваш очередной вопрос, у меня не «Бентли» и не «Мазерати». На пляжи мы ездим на моей древней отцовской «четвёрке», и никто из моих друзей не высказывает снобистских мажористых охов. В нашей тусовке отношения демократические, мы мечтатели без толстых кошельков и не грустим по этому поводу. Моя бабушка, часто повторяла, что беден не тот, у кого нет денег, а тот, у кого нет мечты.
 Люба покраснела так, что ямочки на щеках побелели, а все весело расхохотались. Клавдия Дмитриевна, щёлкнув пальцами, рассмеялась.
 —Получи, Любаня! Отбрил, отбрил, стрекозу Сафрон Игоревич. Тонко, тонко! Молодца, земляк!
 —Ха-ха. Прям налысо отбрил, — скомкано проворчала Люба.
 Старшая сестра, задумчиво глянула на гостя.
 — Ваша бабушка была образованным человеком, это слова Сократа.
 —Тамарочка, моя Тамарочка, дружила она с книгами, начитана, школу с золотой медалью окончила, не эту вашу с компьютерами и бабой ЕГЕ, теперь ругаемую поганую советскую. Золотая медалистка! Весь её класс ушёл на войну добровольцами. Была… ужасное слово, — тяжело вздохнула Клавдия Дмитриевна, вытирая глаза платком.
Тут, наконец, заговорила средняя сестра. Во всё время беседы она молчала, разглядывала свои ухоженные ногти, иногда рассеянно поглядывая на гостя.
 — И девушки есть в вашей компании? 
 —И не одна. Недавно мы справили весёлую свадьбу. Наш барабанщик Эльдар женился на девушке из нашего круга. Кстати, он азербайджанец, она метиска — мама армянка, отец — грузин.
 —Ну, а вы, Сафрон? У вас есть девушка или вы уже женаты? — зарделась Надежда.
Тамара Мурадовна бросила на дочь быстрый укоризненный взгляд, Сафрон внимательно посмотрел на покрасневшую Надежду.
 — Я был женат, девушки в современном понимании отношений между полами у меня сейчас нет, но я дружен с девушками нашего круга. Мне ужасно не нравиться нынешнее страшное выражение — «заводить отношения», теперь так часто говорят. Это, как завести собаку, автомобиль, будильник? Извините, как ни крути, такой метод предполагает какой-то план у того, кто собирается с кем-то завести отношения, а в итоге вызвать симпатию, расположение к себе. При этом другая сторона может ничего не знать об этом плане и примет всё за чистую монету. Это нечестная современная игра, в ней обязаны проиграть обе стороны. В определённом смысле это, уж извините за прямоту, похоже на некий вид, совращения. По-моему, есть только один вид, х-мм, заведения настоящих отношений — это одновременный удар молнии в сердца двух людей.
Клавдия Дмитриевна и дочь быстро переглянулись, Надежда смотрела на него, быстро краснея.
 —Это ж всю жизнь можно ждать, когда он и она схлопочут удар молнии, он же может быть смертельным, — подмигнула Надежде Люба.
 —А вы что ж… начала Надежда, недовольно глянув на сестру, но её перебила Клавдия Дмитриевна:
 —Ну, понеслись девки по кочкам. Любимая девичья тема любит, не любит. Летом на ромашках будете гадать, засмущали гостя.
 —Не очень-то наш гость смущается, он довольно раскован, — не утерпела вставить Люба, и вскинула руки вверх, сдерживая смех, — молчу, молчу, бабушка. Согласна, согласна, да, да, да, я глупая маленькая девчонка.
 — Сафрон, — продолжила Клавдия Дмитриевна, покачав головой, — Мы искали вас в Баку, вышли на вашу тётю Дану, она дала ваш телефон, сказала, что вы в Кисловодске в санатории. Лечились? Что-то серьёзное?
 —Ничего особенного, перемена мест благотворна. Горный воздух, минеральная вода, процедуры приятные. Я давно к врачам не обращался, да и из Баку никуда прежде не выезжал, сейчас отлично себя чувствую.
Тамара Мурадовна подкатила к столу подкатной столик. Люба кинулась к матери помогать расставить на общий стол чайник, тарелочки с шербетом и пахлавой, вазочку с колотым сахаром и хрустальные стаканы армуды грушевидной формы.. На некоторое время все замолчали, пили чай. Люба от чая отказалась, а Сафрон с удовольствием пил горячий и ароматный чай, такой же крепкий, как он привык пить дома. Поёрзав на стуле, Люба не утерпела и спросила у него:
 — Вот вы сказали, что мы все красивые. Ну, и какие мы красивые? Может, дадите характеристики? У вас это должно хорошо получиться, вы такой остроглазый. Хочется узнать, есть ли у нас шанс попасть на конкурс Мисс Россия или хотя бы на худой конец мисс Тамбова?
Тамара Мурадовна стала поправлять салфетки, пряча улыбку, Вера улыбнулась одними губами, Надежда вытаращила на сестру глаза, а Клавдия Дмитриевна, давя смех, подмигнула внучке.
 — Я ль скажи мне всех милее, всех румяней и белее?
 —Бабушка! — простонала, вспыхнув, Люба, а Сафрон с совершенно серьёзным видом проговорил:
 —Чистая правда, Люба. Моя бабушка говорила: красивую женщину и слепой увидит. Вы все очень красивы и красота у всех разная. Ваша бабушка красива годами, жизненным опытом, мудростью, светится любовью к вам всем. Ваша мама, тот случай, когда видишь перед собой женщину и сразу же представляешь её юной, угадываешь её прекрасный облик. Она красива спокойствием и любовью матери, счастлива присутствием рядом с ней своих птенцов. Тамара Мурадовна не сказала ещё и двух слов, но я уверен, что она умна и хорошо говорит. Я вспомнил сейчас слова моей бабушки: «Сидит — как свеча горит, заговорит — что рублём подарит». Вот что я думаю о вашей маме. Через лет десять она станет ещё красивее, но уже другой, новой красотой, а вы, повзрослев, все будете вспоминать её облики прошлых времён, её слова, события с ней связанные. Запоминайте эти быстро ускользающие миги. И ещё… горчинка печали почему-то сквозит в её прекрасных глазах. Берегите маму, сёстры, берегите.
Стояла пронзительная тишина, взгляды всех магнетически были притянуты к раскрасневшемуся Сафрону, Клавдия Дмитриевна, покачивая удовлетворённо головой, вытирала повлажневшие глаза.
Сафрон перевёл взгляд на Веру, помолчал.
 —Вера, Надежда, Любовь… надёжное сочетание говорящих имён. Верой Ивановной мне почему-то было бы трудно её называть, поскольку выглядит она очень молодо. Мне кажется, что этот её серьёзный и степенный вид, просто отпечаток жизни, в которой она сейчас живёт, а он, по всему, немного её угнетает. Так бывает, когда человек, к примеру, работает не там, где живёт его сердце или есть несбывшаяся мечта. Вы первенец, Вера, наверное, зацелованная, вам достались сливки любви матери, и вы всегда её радовали. Вы всегда и будете с матерью, чтобы не случилось, вы смотрите на мать с такой нежностью! Я заметил, что все ласково зовут вас Верочкой, а это о многом говорит. Не знаю, чем вы занимаетесь, возможно, это какая-то интеллектуальная сфера и вы с ней прекрасно справляетесь, но видимо, недовольны своим выбором, или это вам наскучило, или … (Сафрон скомкался), влюблены, а красота…всё в вас хорошо: восточные глаза, пушистые ресницы, белое лицо, стройность и строгость взгляда. Несмотря на свой серьёзный вид, вы очень молоды сердцем и очень тонки душевно. А имя Вера… по вере вашей вам воздастся на пути к счастью и любви.
Сафрон посмотрел на покрасневшую Надежду.
 —Надежда… вы, несомненно, красавица и подсознательно стараетесь воссоздать образ матери, имитируете взрослость, много времени отдаёте причудам современной моды, уходом за внешностью и зря, вы и без этого прелестны и хороши. Не пришло ещё ваше время спасать уходящую красоту косметикой. Не видел фотографий вашей мамы в молодости, но уверен, что вы её портрет. И вы на самом деле пылкая, мечтательная и влюбчивая. Одним словом, Надежда, живите надеждой и всё сбудется.
Надежда вспыхнула и опустила голову. Целую минуту все сидели в задумчивости. Тамара Мурадовна с Клавдией Дмитриевной перекинулись быстрыми улыбками, а Клавдия Дмитриевна, покачав головой, воскликнула:
 —Ай да Сафрон, ай да психолог! А про стрекозу, сынок, что ж и сказать нечего?
 —Нечего, представляете! Страшно даже говорить, слов нет описать её красоту словами, а в двух словах тем более, — рассмеялся Сафрон.
Люба, покраснев, демонстративно фыркнула.
 —Да я не иронизирую, Люба, — ласково начал он, — ты красива тем, что многого чего ещё не знаешь, что портит красоту и тяготит сердце. И ты живёшь жизнью, которая уже не доступна твоим сёстрам, хотя они не на много старше тебя. Но они уже прошли тот этап жизни, когда небо всегда было голубым, реки синими, сны цветными, деревья круглый год зелёными и цветущими, когда удивляешься запаху стружек, шпал и щебетанию птиц, когда видишь, как бутылочный осколок бережно хранит в себе память о солнечном лучике. Это самый красивый период жизни, потому что он самый быстротечный. Я хотел бы иметь такую сестру, как вы, Люба. Сестёр, таких, как вы все, любил бы и защищал!
Люба с пунцовыми щеками опустила голову, а Сафрон продолжил, торопливо, словно боясь, что его прервут:
 — Когда я ехал на электричке из Минвод в Кисловодск, напротив меня сидела женщина лет сорока с девочкой трёх-четырёх лет. И каждый раз, когда девочка-почемучка обращалась к матери с каким-либо вопросом, женщина отвечала ей с невообразимо счастливой улыбкой, а мне казалось, при каждом вопросе девочки, женщина скидывает года и молодеет. Я очень, очень люблю детей…
Не окончив, он резко прервался, покраснев, нервно потёр лоб. Пристально на него глядевшая Клавдия Дмитриевна промокнула глаза платком.
 —Ишь, какой ты! Потешил моё старое сердце Тамарин внук, а где же ты собираешься сегодня обретаться? У нас, к сожалению, все комнаты заняты женским коллективом.
 —Мама, может дать ему ключи от нашей квартиры на площади Труда, пустая же стоит, а Матвей отвезёт его, он же в этом доме живёт? — сказала Тамара Мурадовна.
 —А что? Это идея.
 —Нет, нет, спасибо большое. Иван Панкратович попросил Матвея Сергеевича найти мне гостиницу и сопровождать меня.
 —Ах, какое благородство, настоящий полковник, — усмехнулась Клавдия Дмитриевна, — а как с деньгами у тебя?
 —О, у меня ещё много!
Клавдия Дмитриевна рассмеялась.
 —Даже много? Замечательно, завтра жду тебя к обеду, Тамарочка приготовит настоящую бакинскую долму.
В это время в комнату вошёл Матвей Сергеевич.
 —Я окончил работу. Сафрон Игоревич, мы можем ехать
 —Позвони мне после, где наш гость устроился, не бросай его, Мотя, — сказала Клавдия Дмитриевна.
 —Мне только что звонил отец, сказал, что сестра и её жених уехали на дачу на три дня, так что можно к нам. Сафрон Игоревич, составьте нам компанию, мы будем рады, — бросив взгляд на Надежду, быстро проговорил Матвей Сергеевич. Сафрон сразу и радостно согласился.
 —Вот и прекрасно, — сказала Клавдия Дмитриевна, — до свидания, ребята.
Сафрон с Матвеем Сергеевичем уже повернулись, а Клавдия Дмитриевна неожиданно спросила:
 —Сафрон, ты не догадался семейные фотографии с собой взять?
 —Как же, они у меня в рюкзаке внизу. Принести?
 —Будь любезен.
Сафрон быстро спустился вниз, схватив рюкзак, вернулся, положил фотоальбом на стол перед Клавдией Дмитриевной и пятясь, раскланялся с компанией.
Клавдия Дмитриевна, задумчиво поглаживая альбом, с минуту сидела молча, устало вздохнув, тронула дочь за плечо.
—  Проводи меня, доченька, в спальню, принеси валокордина и отдыхай. Детки, спокойной ночи, не рассиживайтесь.
Дочь отвезла мать в спальню, после забегала выполнять её поручения, а компания стала прибирать со стола. Они соединили раздвижной стол, но спать не пошли, уселись на диване и включили телевизор на малой громкости. Тамара Мурадовна, закончив дела, расцеловала дочерей и спустилась вниз в свою спальню. Когда она ушла, Вера встала.
 —Девочки, пойду, покурю на лоджию.
 —И мы с тобой, — встали и сёстры.
На лоджии, приподнявшись на цыпочки, пошарив рукой над шкафчиком, Вера достала пачку сигарет и зажигалку, то же самое сделала после неё Надя, достав со шкафа футляр с Айкосом и пачку стиков к нему. Люба досадливо проворчала:
 —Девочки, бабушка может унюхать, она не спит ещё.
 —Если ты нас не заложишь, бабушкина любимица, — бросила Надя.
 —Дура, я не Павлик Морозов — отмахнулась Люба.
 —Думаете, она не знает, что мы курим? — выпуская дым в открытое окно, — сказала Вера, — ещё та нюхачка. За час до встречи с ней я не курю и предусмотрительно жвачкой зажёвываю, но она постоянно бурчит, мол, табаком от тебя несёт. Она меня ещё в восьмом классе выловила, такой разнос мне учинила.
 —Это точно, та ещё нюхачка и на алкоголь тоже, — вставила Надя.
— Как вам наш восточный гость, красавицы? — задумчиво глядя в окно, спросила Вера.
—Верочка, по-моему, он ярко выраженный фрик, — пылко заявила Люба, — фрик и хитрый льстец, прям Тартюф какой-то. Вырядился под Че Гевару, сладко льёт, прямо паинька такой умненький с горящими глазами. Говорун, надо же, детей он страшно любит, как Лев Толстой и все у него красивые! Мэтра из себя строит, трепло! И музыкант, и книголюб, и знаток, хоть завтра отправляй его в игру «Что? Где? Когда?». В следующий раз попрошу его сыграть на гитаре, проверю его талант. Вы просекли, что он несколько раз ссылался на самого мудрого человека в его жизни свою бабушку? Не показалось вам, что он немного того… кукукнутый?
Вера усмехнулась.
 —Зря ты с ним пыталась конфронтацию устроить. Сейчас злишься, тебя задела его характеристика…
 —Да что ты, в самом деле, нужна она мне! Появился из ниоткуда и характеристики раздаёт, психолог, — вскричала, вспыхнув, Люба.
 — Сама напросилась. Обиделась, обиделась, — рассмеялась Вера, — нет, девочки, он не кукукнутый. Правильней было бы сказать, что немного не от мира сего, а сей мир, разве так хорош, сестрёнки? А речь, Любаша, у него правильная, мыслей своих он не стесняется, говорит от сердца, хочет, чтобы его поняли. У меня несколько студентов похожих на него есть, задаются вопросами, которыми сейчас большинство не задаётся, прекрасные ребята. А по поводу его мудрой бабушки… повезло в жизни тому, у кого с юных лет был мудрый наставник. И, кстати, вам это не напомнило Форреста Га;мпа, который следовал всю жизнь советам своей матери, между прочим, принося на любом месте пользу и удачу людям?
 — Он красавчик, а эта седина в бородке, круто, на киноактёра какого-то прям похож. Интересно, что ему мудрая бабушка советовала в отношениях с женщинами? — принуждённо хохотнула Надя.
 — Я так и знала, — щёлкнула пальцами Люба, — с хода втюрилась? А как же Мотя?
 — А что Мотя? — пожала Надя плечами. — Мотя… Моте я ничего не обещала. Он красивый, но не дерзкий, какой-то послушный, ординарный, да и вообще скучный. В тусняке молчит, анекдота не расскажет, не ржёт, не прикалывается, улыбается, вечно отмалчивается, будто озабочен какой-то идеей…
 —Так красавчик этот восточный ездит на отстойных «Жигулях», в стоптанных кроссовках ходит, а всё его состояние, наверное, умещается в рюкзаке, ты же таких не жалуешь, — ядовито вставила Люба.
 — Он интересный, девочки, магнитный, а стоптанные кроссы при его виде то, что надо и рюкзачок у него брендовый, — улыбаясь, возразила Надежда.
Вера затушила сигарету.
 —Пойдёмте, девчонки, спать. Кстати, имя его с греческого переводиться, как мудрый, благоразумный, здравомыслящий, скромный и он, кажется, соответствует носителю. По мне, он точно softman, но и возразить, по всему, может и говорит хорошо.

4.
 Свой Nissan Qashqai цвета тёмно-красный металлик Матвей приткнул правой стороной вплотную к ограде таунхауза Головчиных. Сафрону пришлось подождать, когда он отъедет. Положив рюкзак на заднее сиденье, он сел рядом с Матвеем, огляделся, восхищённо воскликнув:
 —Знатная у вас телега!
Губы Матвея Сергеевича чуть дрогнули в самодовольной усмешке, ничего не сказав, он включил радио. Диктор восторженно, будто сам заработал такие большие деньги, сообщал россиянам о том, что олигарх Потанин побил собственный же рекорд, а его состояние выросло до тридцати миллиардов долларов; что Москву почти всю уже очистили от снега, Роскомнадзор составил на «Радио Свобода» 195 протоколов, на окраине Луганска произошёл взрыв, Германия отказалась говорить о диалоге с США по поводу «Северного потока-2», а вдова Иосифа Кобзона рассказала о тайном ребёнке покойного певца.
 Остро чувствуя заметно подавленное настроение Матвея, Сафрон молчал и даже подумал о том, что вероятно тот уже не совсем рад тому, что пригласил его к себе, но после решил, что человек работал весь день до ночи и вполне мог устать.
Он не стал выводить его на разговоры, хотя и очень хотелось поговорить с новым человеком, ровесником. Молча, смотрел он на пробегающие по обе стороны ярко освещённых проспектов массивы домов. Срывался снег, в машине было тепло, уютно, витал ощутимый аромат ванили, навигатор приятным женским голосом делал подсказки маршрута. Матвей переключил радио на волну «Эрмитажа», Билли Холидей пела «Summertime». Сафрон расслабился, стал про себя подпевать певице, нежась в уютном кресле.
 Резво проскочив Чёрную речку, свернули на Песочную набережную. Сафрон с интересом вглядывался в правую сторону Малой Невки с заснеженным строем деревьев, старыми домами с вкраплениями новых современных стильных высоток с зеркальными окнами. Не выдержав, сказал:
 — Какой красивый массив на той стороне реки, Матвей Сергеевич.
 — Крестовский остров, вотчина богатеев. Вы в самом деле никогда не были в Петербурге? — Матвей Сергеевич, смотрел на дорогу, ехал быстро, стрелка спидометра замерла у отметки сто километров в час.
  — Представьте, не был, и потрясён видами, — Сафрон поймал себя на мысли, что чуть не сказал много раз сегодня слышанное им Мотя и откинулся головой на подголовник. — Мы ровесники, по всему, а меня, честно говоря, всегда тяготят официальные отношения между молодыми людьми, как-то это неестественно. Может, перейдём на ты?
 — Конечно, Сафрон, — не отрывая взгляда от дороги, кивнул Матвей.
 — Ты не поверишь, но я и в России впервые. Знаешь, чувствую себя лилипутом, так поражают питерские масштабы с мостами, бесконечными набережными, историческими зданиями, соборами, шедеврами великих скульпторов, — проговорил Сафрон, глядя в окно, — мне даже Москва теперь кажется маленькой, она мне показалась, как бы вся сбита в центре, хотя я знаю, что она огромная.
 — Приестся, если с годик здесь пожить. У нас говорят — деревенька наша маленькая. Летом здесь поинтересней, хотя и не протолкнуться от туристов, особенно китаёзи утомляют, правда, в этом году из-за ковида их мало было, — сказал Матвей, — а шедевров у нас много. Увековечили кошек, собак, коням и птицам памятники поставили, даже дворнику, фонарщику и Остапу Бендеру, всё выделиться хотим, а город разваливается.
 — Думаю, это кокетство питерцев насчёт маленькой деревеньки. Нет, конечно, местному жителю годами спешащему на работу по обыденным делам, приедаются виды города. Я очень люблю рассматривать лица старых домов, представлять людей, живших в них в иные времена. Такие дома с биографиями и историей с особой аурой. У нас в Баку тоже много домов, построенных в царское время, есть даже древняя крепость. Внутри неё живут очень скученно, жители называют это место «внутренний город». Помните фильм «Бриллиантовая рука»? Эпизод с путаной у аптеки, где Никулин «поскользнулся, упал, очнулся, гипс»? Это там снимали, подошёл восточный антураж.
Матвей первый раз за всё время рассмеялся.
 — У наших домов, Сафрон, тысячи физиономий и гримас, сплошная история, не всегда красивая. С царскими лицами, с лицами гениев, чекистов и декабристов, известных куртизанок и революционеров — город трёх Революций, кто только в нём не жил.
Они переезжали Тучков мост, Сафрон наклонился к окну, чтобы взглянуть на реку и ахнул:
 — Ух, как высоко!
 — И глубоко. Надёжное место для самоубийц. У нас, кстати, живёт один такой активист. Постоянно прыгает с Мало-Конюшенного моста в Мойку. Один раз даже с Дворцового моста прыгнул, говорит, бодрит, и стресс снимает, мечтает попасть в книгу рекордов Гиннеса, — ухмыльнулся Матвей.
 —  Хобби, однако, небезопасное.
 — Это Питер, детка, кругом вода, — рассмеялся Матвей, — сейчас переедем Васильевский остров, перескочим ещё один мост и ступим на твёрдую почву Благовещенской площади. Хотя прямо под ним когда-то был канал, который засыпали, воды у нас много.
Окрестности притягивали Сафрона новизной, навевали разные ассоциации, связанные с книгами о Петербурге, героями этих книг, он неотрывно смотрел в окно. Но они быстро проехали Васильевский остров, перескочили большой мост с красивыми чугунными решётками с конскими головами. По правую сторону моста зимовали суда, вдалеке был виден купол храма. Переехав площадь, они остановились у ворот, за которыми стояла будка охранника. Матвей посигналил, ворота открылись. Осторожно проехав по узкому двору-колодцу, он припарковался в месте, где был указан номер его машины. Сафрон с любопытством озирался, такие дворы сохранились и в Баку, но дома здесь были повыше, а дворы выглядели мрачнее.
 У большинства водителей есть странная привычка. Припарковав машину, отходя от неё, они обязательно оглядываются, будто хотят убедиться, что их красавица не убежала, стоит там, где её оставили. На миг остановился и обернулся Матвей, а с ним и Сафрон, неожиданно подумав, что такого цвета машину он никогда бы не купил.
Тут нужно бы сделать небольшое отступление, может быть и в ущерб ровному течению повествования, но без него читателю трудно будет понять подводную часть отношений в семье Голубятниковых. Придётся сказать и об одной «закавыке», происшедшей уже с женатым и немолодым отцом Матвея, которая привнесла в его семью скрытое напряжение, витающее незримым фантомом. Скрытое под семью печатями для членов семейства Голубятниковых оно не высвечивалось: семейство жило обычной жизнью, но фантом обосновался здесь навсегда. Начать придётся издалека.
Дед и бабушка Матвея Голубятникова поселилась в этом доме после войны. Деду Матвея — фронтовику, гвардии капитану Андрею Ивановичу Голубятникову дали с женой комнату в трёхкомнатной коммунальной квартире. Соседями были простые хорошие люди — вдовый и одинокий ветеран Пахомыч, воевавший ещё в Гражданскую войну и дворничиха Аглая Семёновна. Её родственники сгинули в блокаду, она выжила. В этой квартире родился отец Матвея Сергей Андреевич Голубятников.
 Жили трудно, но дружно. Аглая Семёновна и жена Андрея Ивановича ухаживали за немощным соседом, обстирывали, вместе отмечали праздники, дни рождения, когда же в 1956-м родился Сергей, бездетная Аглая Семёновна с удовольствием и нежностью стала надёжной нянькой ребёнка, на которую всецело можно было положиться. Отец Сергея, бывший армейский разведчик, пошёл работать в милицию, мать училась заочно в педучилище и работала воспитательницей в детском саду.
 Жизнь понемногу налаживалась, город оживал, приходил в себя после безумной стихии войны. Старик Пахомыч вскоре после рождения Серёжи умер. Голубятниковы и Аглая Семёновна достойно его похоронили, а комнату старика город отдал семье Голубятниковых. Сергей жил обычной жизнью советских людей, хорошо учился, занимался боксом, ходил в радиокружок, ездил, как все советские дети в пионерские лагеря. Отец хотел видеть сына военным. С фронтовых времён у него оставались друзья офицеры, некоторые заняли высокие должности, он с ними переписывался.
   Когда Сергей оканчивал школу, отец списался с одним из товарищей по фронтовому братству в Москве и попросил посодействовать в поступлении сына в военное училище. Сергей, наверное, и сам бы поступил: спортсмен, социальное положение правильное, комсомолец, отец фронтовик. Но отца не ослушался, хотя подумывал о гуманитарном образовании. Провожая его на учёбу, отец напутствовал сына: «Пограничная служба, сынок, самое надёжное место, чтобы стать мужчиной».
 За время учёбы Сергей крепко сдружился с земляком Третеньевым Глебом. Служить их направили в одну пограничную зону в Азербайджане, но в разные погранотряды. Сергей попал в Астаринский погранотряд на иранской границе, а Глеб в небольшой городок Масаллы;. Они периодически встречались, однажды их отпуска совпали и они три недели весело провели время в родном Ленинграде.
 Служба у Сергея выдалась неспокойной, нарушителей границы хватало. В Иран бегали и местные жители талыши, у которых на той стороне были родственники, бегали и оттуда. Ловить случалось и настоящих вооружённых диверсантов, контрабандистов и перебежчиков с обеих сторон. У Глеба же текла скучнейшая служба. Отряд контролировал паспортный режим на транспорте — это была пограничная зона, сюда можно было попасть или по прописке, или со специальным разрешением. Редкие поездки в районный центр Ленкорань на концерты и кино в Гарнизонный Дом Офицеров были для Сергея единственным местом, где он мог видеть женщин. Через год он затосковал.
 Вспоминая напутственные слова отца о том, что на границе он станет настоящим мужчиной, Сергей саркастически усмехался: женщин в его жизни ещё не было. Сердце горячо билось в крепком молодом теле, но с желанными и горячими женщинами он пока встречался только во снах. На третий год службы он познакомился в Доме офицеров с местной девушкой Ларой. Правдами и неправдами выторговывал он себе увольнительные в районный центр для встреч с ней. В Олимпийский для СССР год они поженились. В отпуск он поехал с женой, когда она была на восьмом месяце беременности, а перед самым отъездом обратно у неё начались схватки, и ночью она родила девочку. Родители упросили сына оставить жену на время у них с тем, чтобы она оклемалась, дочь немного подросла и окрепла, на это соглашалась и Лара.
 Сергей вернулся в часть, а через семь месяцев получил от отца письмо, в котором он в привычной для него протокольно милицейской форме, сообщал, что ему доложили бдительные бабушки-соседки. О том, что несколько раз видели его сноху на прогулках по бульвару с коляской в сопровождении солидного моложавого мужчины, с которым она весело беседует. Отец сообщал, что парочку он выследил, провёл с ухажёром мужицкую политбеседу и тот с извинениями ретировался. Со снохой беседы не вышло, она выплеснула на него ушат гнева в оскорбительном тоне, а вечером пошла в магазин и пропала.
 Для Сергея это был удар страшной силы, он истосковался по молодой жене, хотел видеть её и дочь, а покинуть часть сейчас никак не мог. Отец держал его в курсе событий. Вскоре Лара написала его отцу письмо. Сообщала, что полюбила другого человека, о дочери ни слова. Забегая вперёд, скажем о том, что со временем отец по суду добился лишения родительских прав кукушки, позже был оформлен и развод.
Старики воспитывали внучку, но на подходе были неизбежные возрастные болезни, и хотя отцу не хотелось ещё раз злоупотреблять своими связями, он опять обратился к своему другу в Москве. На пике перестройки отца-одиночку с ребёнком на попечении заслуженных престарелых родителей перевели поближе к дому в Выборгский погранотряд.
  Отношение Сергея к женщинам к этому времени сильно изменилось, обида сделала его циником. Случались у него недолгие отношения с разными женщинами, но о женитьбе он не думал, стал потихоньку попивать. Дочь своим присутствием (а она была очень похожа на мать), напоминала ему о неверной супруге, относился он к ней с холодком, а Вера росла дерзкой и задиристой, но училась хорошо. С отцом отношения были сложные, девочка будто чувствовала своим женским естеством его отторжение и обиду. И всё-таки Сергей женился на тихой мышке-разведёнке. Была ли здесь любовь? Трудно сказать. Она ему нравилась, но горький опыт семейной жизни, заноза в сердце, заставляли его долго присматриваться. Они прожили не в браке больше двух лет, прежде чем расписаться.
 Умная, тонкая и образованная женщина, разглядела в нём надломленность, но и временами прорывающийся из-под спуда каких-то жизненных обид юношеский задор, острый ум и тонкий юмор, да и статен он был и горяч и она не подгоняла события, любила.
 Расписались они, когда ему шёл тридцать восьмой год. Он всё ещё капитан, Ольге Николаевне тридцать лет, она врач педиатр. Было бы странно, если бы отношения мачехи и дерзкой падчерицы сложились, но они неожиданно переросли в крепкую дружбу и добрые отношения, тактичная и мягкая Ольга Николаевна принесла в семью перемирие и спокойствие. А в начале девяносто третьего в эру разгульного ельцинизма родился поздний ребёнок Матвей и Сергей Андреевич успокоился — с этой женщиной тыл виделся ему надёжным.
 Он продолжал вести переписку с другом и земляком Третеньевым Глебом. В восемьдесят шестом его перевели на тяжёлый участок в Таджикистане, а в восемьдесят седьмом капитан Третеньев в бою с диверсантами был серьёзно ранен в бедро. После госпиталя в Душанбе Глеб долечивался в Ленинграде. Его комиссовали, год он не работал, ходил с тростью, смог устроился в военкомат. В Ленинградском госпитале Сергей друга навещал, помогал его матери. Глеб жил с матерью, ходил в холостяках ещё долго. Уже в новом веке он женился в возрасте сорока шести лет на тридцатилетней женщине, муж которой погиб в первую чеченскую войну. У них родился сын Герман, названый в честь отца Глеба. Недолгим было счастье капитана: нога стала сохнуть, мучили боли, мышцы атрофировались, что-то с сосудами. Воспалительный процесс заставил лечь в больницу, из которой он не вернулся — умер на операционном столе.
Пока Глеб был жив, друзья дружили семьями, благо жили рядом, нужно было просто перейти площадь. Дочь Сергея Андреевича Вера окончила институт иностранных языков факультет испанского языка, осталась работать в университете, вышла замуж, жила с мужем в его квартире, некоторое время работала с ним в Венесуэле, с детьми у них что-то не сошлось, развелись, она вернулась в родительский дом.
 Через некоторое время в семье случилось пополнение. Дочь сошлась с кубинцем, с ним они жили на съёмной квартире. Когда Вера родила мальчика, мулат уехал на Кубу, а дочери ничего другого не оставалось, как вернуться с ребёнком в родительский дом. Поскольку папу кучерявого мальчика звали Серхио, записали его Александром Сергеевичем, фамилию дочь вписала свою, девичью. Курчавого ребёнка Сергей Андреевич сразу прозвал «солнцем русской поэзии» и всем сердцем полюбил.
 Ольга Николаевна и Сергей Андреевич обожали мальчика. Сейчас мальчику шёл четырнадцатый год, его все любили за весёлый нрав, говорливость и склонность к пылким дебатам с взрослыми. У Веры сейчас был немолодой поклонник, она, в основном проживала у него. Он имел какие-то дела с людьми, имеющими недвижимость в Испании, так что, как говориться, деловой человек убил двух зайцев — нашёл и подругу и прекрасного переводчика.
 Пришло, однако, время сказать и о самой «закавыке». Сергей Андреевич и его жена после смерти Глеба не оставили его супругу без внимания. К тому времени уже майор Голубятников вышел на пенсию и руководил ЧОПом с профилем охрана банков, этому поспособствовали и протекция отца к тому времени заслуженного полковника милиции на пенсии и послужной список самого Сергея Андреевича. Заработки у него были в то время солидными. Он помогал вдове продуктами, деньгами, помог устроиться на работу в банк, проведывал её и с женой и сам. Вот в одно из этих посещений и случилась эта «закавыка».
Татьяна в этот день была на больничном, Ге;ра в школе. Она накрыла стол, достала коньяк, они, болтали и незаметно выпили всю бутылку. Нет, Сергей Андреевич не делал никаких поползновений, она сама его обняла, стала целовать, говорить горячие слова и он не совладал с собой. Зачем она это сделала, остаётся только гадать: коньяк ли был виноват, почти четыре года жизни женщины без мужчины, порыв ли. Но Сергей Андреевич, ещё при живом Глебе, всегда испытывал симпатию и волнение при встречах с ней с первого дня их знакомства, между ними проскочила трепещущая живая искра.
 Он замечал, как она смотрит на него, как здоровается и прощается, как слушает его и смеётся его остротам. Они почти не говорили после этого, он ушёл от неё в ужасных муках стыда и раскаяния, но и с острым чувством, что такого счастья в постели с женщиной он не испытывал никогда. И ещё он был почти уверен, что его тихая, но глазастая и проницательная жена, которая всегда присутствовала на их совместных посиделках у Глеба, с её чутким локатором должна была заметить эти незримые отношения. Он некоторое время избегал встреч с Татьяной, приходил к ней, когда дома был её сын, но его продолжало тянуть к ней. Как-то он зашёл поздравить её с днём рождения и обратил внимание на выступающий арбузиком живот. Хорошо было видно, что время для аборта давно прошло. Спросил, с ужасом ожидая ответа, который напрашивался. Она коротко ответила «Да».
Ушёл в смятении, а о рождении ребёнка ему сказала жена, она увидела Татьяну с коляской на канале. Это было так неожиданно, что она не поверила своим глазам, растерялась, в голове быстро пронеслось резонное: что ж, она молодая женщина, Глеб умер почти пять лет назад. Она была в таком ступоре, что не решилась с Татьяной заговорить. Та в это время остановилась, нагнулась к коляске посмотреть на ребёнка, а она быстро бочком проскочила вперёд.
 С волнением она рассказала о встрече мужу. Он выслушал её, побледнел и даже не смог для конспирации показать волнение и изумление, только крякал и ёрзал на стуле. Ничего этого не заметив, жена продолжала, захлёбываясь, говорить о том, как она растерялась, поразилась и не смогла подойти к Татьяне. Неожиданно она спросила: «А ты когда её в последний раз видел?» и, наконец, обратила внимание на то, что веко у мужа подёргивается и он бледен. Он что-то невразумительно ответил вроде, не помню даже, давно уже не видел. Тогда она посмотрела на него долгим пытливым взглядом, видимо сводя воедино неожиданные нити своих ассоциаций и мыслей, и ничего больше не сказав, ушла на кухню.
 Мужчина часто не может вспомнить в каком платье была его жена на дне рождения, но женщина всегда запомнит, как она смахнула ниточку с плеча на его пиджаке в день его рождения, и как он при этом широко улыбнулся и нежно поцеловал её. Пытливо вглядевшись в глаза, она может увидеть и то, что мужчина пытается скрыть.
 А Сергей Андреевич в тот же день, посланный в супермаркет за покупками, зашёл к Татьяне. Он долго сидел у кровати крохи, вглядываясь в странное сморщенное личико. Татьяна предложила ему кофе, он не отказался, пили молча. Он часто поглядывал на кроватку, где сладко посапывал ребёнок. «Твой, твой, Серёжа, — сказала она, угадав, что он не может подобрать слов, — и он не болен, но у него мозаичный синдром Дауна. «Что ж ты такую муку нам обоим оставила?!» — простонал, обхватив голову руками Сергей, Татьяна погладила его по голове и тихо сказала: «Он же живой был, Серёжа, бился у меня под сердцем, жить хотел».
  Сергей Андреевич ушёл от неё в слезах. Странно, но жена эту тему больше не поднимала, но пошла к Татьяне с подарками для ребёнка, отношений не выясняла. Что могла сказать? Просто обняла её, они плакали обнявшись. Она и после часто забегала к Татьяне, помогала ей, нянчилась с ребёнком. Приходил и Сергей Андреевич, подолгу сидел с ребёнком на руках, со странным выражением на лице, в котором смикшировались нежность и горечь. Мальчика назвали Игорем, он ходил с пяти лет в детский сад, говорил медленно, но всё понимал, занимался дома с учителем и логопедом. Когда приходил Сергей Андреевич он первым горячо обнимал его, а ещё горячей его супругу, у которой всегда выступали на глазах слёзы. Никогда они с женой не говорили о сути этой «закавыки».
Когда Сергей Андреевич перешагнул рубеж шестидесяти лет, в ЧОПе его нагло «подсидели» молодые зубастые сотрудники новой саванной формации. Он уволился (отец скончался в этом году), год занимался тем, что обустраивал дачу, ещё полгода бил баклуши, а после устроился охранником на платную стоянку. Не потому, что денег не хватало, а чтобы быть на людях, любил он поговорить.
 Ну и, наконец, нужно сказать о том, что дети Сергея Андреевича — дочь Вера, сын Матвей и Саша — «солнце русской поэзии», сын Веры, учились в одной школе, в этой же школе учился сын Татьяны Герман. Он дружил с Сашей, был вхож в семью Голубятниковых и даже мужскую половину семьи стриг, так как работал в мужском салоне стилистом. И Саша ходил в гости к Герману, обожал маленького солнечного мальчика Игоря. В этом же доме когда-то жила семья Клавдии Дмитриевны Джавад-Заде, здесь родились их девочки, они учились в одной школе с детьми Голубятниковых. Старшая дочь Вера окончила школу на два года позже Матвея, именно она походатайствовала перед отцом за Матвея, который после института мыкался на побегушках по разным юридическим конторам. Надежда окончила школу ещё позже, а Люба в прошлом году. Так что все дети и их родители были между собой знакомы. Как все они гуляли по городу, гоняли на самокатах и велосипедах, плясали на школьных дискотеках, сходились во дворе и даже встречались летом на пляже реки Оредеж. Дача Голубятниковых на станции Красницы была всего в пяти километрах от Вырицы, а от станции Красницы до Вырицы был всего один прогон на электричке. Иногда Саша и Герман гоняли в Вырицу в гости к Головчиным на велосипедах.

* * *
Голубятниковы жили на первом этаже. Не успел Матвей нажать на кнопку звонка, как за дверью раздалось поскуливание и поскрёбывание. Дверь открыл мужчина в полосатой пижаме, правой рукой удерживающий за ошейник крупную овчарку. Щёки его пылали, глаза весело блестели, по всему, он был изрядно навеселе. Пристально вглянув на гостя, он сказал, сочным хрипловатым баском:
 —Добро пожаловать в наши гостеприимные пенаты. Я, так сказать, глава большого семейства Голубятниковых, Сергей Андреевич Голубятников.
Протягивая руку гостю, он выпустил ошейник, а пёс мягко подступил к ногам Сафрона, присел, поднял голову, повиливая хвостом, изучающе уставившись на него. Сафрон рассмеялся:
 — Извините, Сергей Андреевич, друг человека хочет познакомиться первым, нужно уважить.
 — Тихо, тихо, фу, Карацюпа, свои, — приказал псу Сергей Андреевич.
Сафрон тихо опустил руку и ласково потрепал пса за ушами. Тот удивлённо повернул голову к Сергею Андреевичу, будто спрашивая: вы это нахальство видели?
 Сафрон представился и протянул руку Сергею Андреевичу. На его, как показалось Сафрону намеренно жёсткое рукопожатие, он ответил не менее крепким.
 — Папа, убери, пожалуйста, собаку, дай нам раздеться, — недовольно глянул на отца Матвей.
 —Так, так, — отступил с собакой Сергей Андреевич, удовлетворённо потирая руки, — имя у гостя хорошее, исконно русское, рука крепкая, собака хорошего человека признала, Карацюпу не проведёшь. Смывайте, господа, с рук модный микроб и милости просим к столу, а я пока к супруге зайду, она, знаете ли, немного приболела, доложу о госте.
 За столом сидели двое парнишек. Один лет четырнадцати, русоволосый, кучерявый, смуглый, со смуглостью хорошего летнего морского загара; второй был постарше, с детским девичьим лицом, худенький, с модной причёской и серьгой в ухе. Когда Сафрон с Матвеем вошли, они дружно привстали и поздоровались. Сафрон представился. Ребята одновременно произнесли свои имена и рассмеялись, глянув друг на друга.
На столе стояли холодные закуски, кетчуп, бутылка Кока-Колы, салаты, две коробки из KFC с куриными крылышками и картошкой, графин с остатками коньяка. Саша пулей метнулся за тарелками и приборами для Матвея и Сафрона. Вскоре появился и Сергей Андреевич. Он переоделся в спортивный костюм, за ним шла овчарка и улеглась у его ног. Сафрон смотрел на него и неожиданная мысль пришла ему в голову: «Уходящая натура прошлого века! Таких лиц уже почти не осталось — они из того советского вчера, из телевизионных передач, из фотографий в том ещё «Огоньке». Такими были друзья отчима моего отца и некоторые пожилые учителя в моей школе».
 — Мы сегодня ужинаем современно, — потирая руки, говорил Сергей Андреевич, — юный друг России из Узбекистана по звонку доставил нам на велосипеде эти заморские яства.
Приподняв почти пустой графин, с сожалением в лице он цыкнул зубом.
 — Горючее, однако, закончилось, извините. Запасов дома не держим, а в магазинах уже не дадут — комендантский час для пьющих.
 — Я сейчас принесу. У меня в рюкзаке бутылка хорошего бакинского коньяка, — суетливо вскочил Сафрон. Матвей искоса недружелюбно глянул на него, хотел было что-то сказать, но сдержался. Сафрон принёс коньяк, Сергей Андреевич удовлетворённо потёр руки, приказав Саше:
 — Сгоняй-ка, солнце русской поэзии, принеси рюмки для Матвея и Сафрона.
Глядя в тарелку, Матвей угрюмо бросил Саше:
 — Мне не неси.
 — Я тоже не хочу, — сказал Сафрон, — но символически поддержу.
 — Ну, за встречу, — Сергей Андреевич разлил коньяк и торопливо выпил, Сафрон чуть пригубил, отставив рюмку, положил себе в тарелку картошки, а Матвей, выпив колы, встал.
 — Сафрон, я постелю тебе в моей комнате на диване, Сашка тебя проводит. Я устал, завтра трудный день, — сказал он и ушёл.
Сергей Андреевич проводил взглядом спину сына, налил себе коньяка, бурча: «Поздороваться трудно, не переломился бы. Нынешние юристы устают, как шахтёры, таская из шкафа в шкаф папки с юридическим шлаком». Выпив коньяк одним глотком, он задумчиво пожевал губами и крякнул.
 — Извини, Сафрон, старого дегустатора за прямоту, но этот хороший коньяк, наверное, разлит в честь нерушимой армяно-азербайджанской дружбы. В нём, как и в их дружбе, соединились непримиримые разногласия обычного спирта и ароматических добавок с запахом коньяка.
 —Привыкайте, Сафрон, дедушка ужасно любит выдавать глубокомысленные перлы такого рода, — рассмеялся Саша, а с ним и Ге;ра.
Сергей Андреевич усмехнулся и опять потянулся к бутылке.
 — Дедушка, не пей больше, пожалуйста, — тронул его за руку Саша.
 — Солнце русской поэзии, милейший Александр Сергеевич, даю слово, что это финальная рюмка. Я старый солдат и меру знаю, внучек, слово пограничника.
Он выпил. В этот раз кривясь, зажевал лимоном.
 — Сафрон, рассудите нас, пожалуйста, мы тут с дедом спор затеяли по поводу последних протестов после ареста Алексея Навального, — поёрзав на стуле, обратился к Сафрону Саша, — Дед категорично утверждает, что в наше время протесты бессмысленны, что личности не могут сейчас появиться, что их не может быть в годы упадка и деградации. Он считает, что выдающиеся личности появляются только в годы энтузиазма и подъёма стран, а они вряд ли в ближайшее время появятся, так как сейчас время всеобщего помешательства. Дед любит говорить красиво со всякими прибаутками. Нет, говорит, теперь ни писателей, ни философов, ни политиков, ни режиссёров, ни людей, которых можно было бы считать лидерами, их,типа, заменили дилеры и киллеры, а мы с Ге;рой…
 — Нет так же хороших токарей, фрезеровщиков и портных, — не дал ему договорить Сергей Андреевич, обгрызая куриное крылышко крепкими зубами. — Блохеры, юристы, кассиры, комики и доставщики жрачки самые рабочие специальности, ещё, как это… консуматорши, хе-хе, и сутенёры. Кто-то из римских мудрецов говорил, что чем ближе крах империи, тем безумнее её законы — то сейчас и у нас. Каждый новый закон хуже и злонамеренней прежнего. Утверждаю, мы идём к краху, у нас дутые злонамеренные законы, дутые писатели, дутые политики, дутый патриотизм, фальшивая буржуазная мораль, дутые цифры рейтингов, дутая экономика, дутое равенство социальных прав людей, дутое право равенства возможностей, пожалуй, даже деньги дутые, Сашок. Как Ильич говорил? «Никакое право не стоит ни гроша, если это право нельзя реализовать». Точка. Самое благодатное время для рождения тирании или войны, а она, утверждаю, не за горами. Впрочем, это везде так сейчас, во всём мире… всё злонамеренно, некомпетентно, импотентно и как бы для прикола, хиханьки да хахоньки и сиски-масиськи.
Сафрон рассмеялся.
— По поводу злонамеренности один писатель фантаст сказал, что не нужно приписывать злонамеренности тому, что вполне объясняется глупостью…
— Так это самая взрывоопасный коктейль — смесь глупости и злонамеренности, — перебил его Сергей Андреевич. — Салтыков-Щедрин про это прописал ещё в девятнадцатом веке. Ничего не изменилось, продолжают Волгу замешивать толокном.  командуют и плодятся фаршированные глупостями головы, а сказано ведь: несть глупости горшия, яко глупость. И ещё из старости, из летописей русских: выбирали достойнейшего, а выбрали полезнейшего.
Сергей Андреевич многозначительно поднял палец вверх.
— В летописи, Сашок, в летописи, ферштейн? Неглупый был у нас народ.
—Это правда, — рассмеялся Сафрон, — но я не докончил высказывание писателя о глупости, а он заключил, что при этом нельзя исключить и злонамеренности.
— Умно, — довольно качнул головой Сергей Андреевич. — Стоит хоть раз внимательно посмотреть в глаза наших чиновников, депутатов — пустота! Космическая пустота, заполненная глупостью, алчностью и страхом расплаты, чёрт бы их побрал Наполеонов в костюмах от конфитюр, тьфу от кутюр. Ну, право слово, у них в глазах цифры вертятся, как у кота Тома в мультике.
 — Дед, разве Навальный похож на этих депутатов? — возразил Саша, — он молодой, борется со всеми этими дутыми вещами. Молодёжь считает его лидером, человеком способным повести за собой. В конце концов, поколение советских пенсионеров вымирает, им не до митингов, дожить бы спокойно, кто-то должен же изменить этот порядок, кто, как не молодые…
 — Навальный, — хмыкнул Сергей Андреевич. — Запальный, Провальный, Хлебальный, — Поп Гапон болтливый. Выводит пацанов на митинг под дубинки славных росгвардейцев, а они с удовольствием исправляют сколиозы их хребтов, искривлённые долгим сидением за компьютерами, упаковывают в автозаки, а самые гуманные наши судьи с удовольствием штрафуют мелюзгу, причём расплачиваются за них несчастные родители. Ну, не отличный ли метод пополнять бюджет?! Сытая, хорошо одетая толпа протестантов с телефонами орёт: позор, позор, позор, он нам не царь, обнулёныш… вы, где нибудь видели или слышали, чтобы от криков десяти-двадцати тысяч человек рухнули б стены здания или хотя бы телефонная будка, что б от тысячи телефонных фонариков загорелся автозак? А тут страна от Калининграда до Владивостока, а власть… дутая-то она дутая, но какая никакая власть и церемониться с Навальными и навальнятами, когда у неё подгорает, не станет. Грубовато? Да. Некрасиво? Да, с обычными гебистскими замашками. Погодите, окончательно зажмут всех рублём, дутыми законами, дубинками и кредитами…или в войнушку ввяжутся, по законам жанра, когда дела совсем плохо пойдут. Вот этого вашего Гапона зелёнкой пометили народные мстители, чёрт возьми, да всех его соратников и мазать не нужно, на рожах написано — предатели.
 Сергей Андреевич поднял руку. Кому-то с глубокомысленным видом погрозил в воздухе пальцем, усмехнулся:
— Не то чудо из чудес, как мужик на небо влез, а то чудо из чудес, как мужик оттуда слез.
Саша с Герой расхохотались.
 —Дед, на протестах не только молодёжь была, мы с Ге;рой видели. И, вообще, тебе совсем не жалко его, как человека? —упрямился Саша.
 — По-человечески жалко, тюрьма не дом отдыха. Как-то по-топорному травили, если конечно это правда, что травили. Отпустили к немцам лечиться, чтобы надолго получить головную боль, а самовлюблённый и отважный Робин Гуд подлечился и назад вернулся. Пришлось вылеченного посадить. Выглядит, как плохой мексиканский телесериал. Да и борец этот, по всему, капитализм отменять не собирался, думал строить хороший и честный капитализм. Основа этого словечка-то, хе-хе, капитал, а этот господин в цилиндре и сигарой в крепких зубах давно известен своими хищными повадками. 
 —Дедушка, ты конспиролог, у тебя в голове одни мировые заговоры. По мне это подло, сажать за смелость, отвагу и правду, — покачал головой Саша.
Сергей Андреевич отмахнулся.
 — Через год про него забудут, а его кореша, все эти говоруны из «Дождя», труселя подмочат и слиняют куда подальше от беды. Всем прижмут хвосты, другого выхода у власти нет, чтобы остаться у кормила.
Саша ехидно вставил:
— А поднятый с колен народ дружно проголосует за власть на пеньках и в багажниках?
— Проголосует, вцепившись в тележку с просроченным товаром в супермаркетах, — согласно кивнул Сергей Андреевич, усмехаясь, — сто лет назад Ярослав Гашек прикалывался к выборам в Чехии, обещая после его избрания создать «Партию умеренного прогресса в рамках законности», национализацию дворников и защиту Чехии от землетрясения, хе-хе, в Мексике…
— А каждому отдавшему свой голос за «Партию умеренного прогресса в рамках законности», обещал маленький карманный аквариум, — рассмеялся Сафрон.
Сергей Андреевич посмотрел на него одобрительно прищурившись.
— Точно, наши сказочники ещё не то придумают к выборам, мастаки. Формула Иосифа Виссарионыча — «неважно, как проголосовали, важно, как подсчитали», работает. А там (он показал большим пальцем за плечо), давно уже с этим согласились. Ну, а мы…опыт перенимаем — демократия.
— Сейчас, сомневаются, говорил ли это Сталин, — сказал Сафрон, — но формула в самом деле работает.
Саша скептически усмехнулся. 
 — Сто лет назад даже дома телефоны не у всех были, дед. Национализировать дворников… смешно.
— Среднеазиатских, — лукаво сверкнули глаза Сергея Андреевича.
— А вы, Сафрон, что об этом думаете? — спросил Саша
— Издалека мне трудно об этом судить. Конечно, я слежу за российскими новостями, но в России я впервые, мне здесь всё внове, верчу усиленно головой, смотрю, слушаю, — начал Сафрон, с удовольствием глядя на раскрасневшееся лицо мальчика. — Я думаю, что власть вынуждена была зачистить Навального, даже понимая, что этим создаёт себе головную боль, соглашусь и с Сергеем Андреевичем, что зачистят и других. Ожидать, что он повторит путь Нельсона Манделы не приходится, на такие длинные расстояния власть не думает. Здесь и сейчас — вот её принцип, а дальше, так сказать, по ситуации…
Сергей Андреевич опять не дал Сафрону окончить, рассмеялся.
— Мандела? С ним-то белая власть в итоге решила говорить, когда выхода у неё уже не было, сели за один стол, да и то — сколько лет мариновали бедолагу в тюрьме. Хоть с кем-то из тех наших сытых российских Мандел, что выводят людей на площади, наша власть захотела говорить? Вот так, как с Манделой — за большим столом тет а тет? Посчитала нужным это? Хе-хе, на чужой каравай — рот не разевай.
 — Вот так да! И из какой же вы страны, Сафрон, так хорошо по-русски говорите? — спросил Саша.
 — Из Азербайджана, из Баку.
 — Из Азербайджана? — подскочил на стуле Сергей Андреевич, — за это нужно хлопнуть! Я же в чёртовой вашей Астаре в по;том пропитанной робе и полной выкладке, гонялся за нарушителями советско-иранской границы, а оказалось, что чужую границу охранял.
 Он наполнил рюмку  и быстро выпил под испепеляющим взглядом Саши, ласково погладив его по плечу.
 — Кажется, в коньяке, друзья, произошло примирение враждующих сторон — уже лучше пошёл.
 — Это прежний с новым в международный коктейль превратился, — подколол его Саша.
Сергей Андреевич отмахнулся.
 — Ах, Астара, Астара, край китайской мимозы, медовой шелковицы, её там тутовником зовут, инжира, самых вкусных помидоров, жирнющей каспийской селёдки зало;м, невыносимого летнего зноя и … и молодости. Эх…
 —Там и сейчас есть пропускной пункт в Иран, для местных жителей он свободный, — сказал Сафрон.
 — Представляю, какой у тамошних азербайджанских и иранских погранцов прибыльный бизнес на таком доходном переходе. В тех краях и при Союзе-то всё на взятках было, Восток, — махнул рукой Сергей Андреевич.
Сафрон в знак согласия с ним кивнул.
 —Это правда.
 — И всё же, Сафрон, вы же молодой человек, пользуетесь интернетом, скажите своё мнение, о том, что у нас происходит, — опять заговорил Саша. — Вы же не будете отрицать, что бороться с дутыми законами, коррупцией и за справедливость благородно и смело, интересно послушать не россиянина.
Сафрон ненадолго задумался.
 — Противодействие — двигатель изменений, — начал он тихо, — стоячая вода всегда становится болотом. Но к чему изменения приведут, вернее, каким способом они будут происходить обычно людям изначально неведомо. Они вполне могут загнать людей в новое болото, кровавое. Как в Баку в январе-феврале 1990-того года, когда вооружённых боевиков «Народного фронта Азербайджана» стали считать чуть ли не национальными героями. Погромы, убийства, грабежи квартир, страх, террор — вакханалия безвластия. Я маленьким тогда был, мы почти не выходили из квартиры, прятались, слава Богу, что рядом с нами, тогда жили порядочные люди, помогали, спасали.
 — Тогда же эти ваши народные герои и государственную границу СССР громили и убивали наших солдат, — вставил Сергей Андреевич,
 —Да, жертв было много, — кивнул Сафрон, — сейчас у нас тоже есть оппозиция и с ней власть не особо церемонится, примерно теми же методами, что и у вас, но может быть с некоторым восточным колоритом. Государства без законов быть не может, в основе его должна быть мораль, а целью  — поддержка общественного блага. Закон должен решать на чьей он стороне. Когда же он на стороне меньшинства, то большинство, раньше или позже перестанет его соблюдать, а власть будет принуждать к их выполнению, закручивать гайки. Но резьба может сорваться и привести к крови, что происходило в истории многократно.
— И происходит, — поднял палец вверх, внимательно его слушавший Сергей Андреевич.
— Да, — кивнул Сафрон, — сильные мира сего, не желают терять власть, а прогресс породил новейшие технические средства, способы и технологии манипулирования сознанием людей для удержания их власти — это модель под названием глобализм. Об этом написано так много, что жизни не хватит прочесть. А всё просто: несколько десятков людей владеют половиной богатств человечества, и этот клуб мерзавцев расстаться с властью не желает. Будущее, описанное многими писателями в антиутопиях, сбывается на наших глазах. Замечательный английский писатель Олдос Хаксли, написавший роман «Дивный новый мир, предположил, что в будущем изобретут препарат, который заставит людей полюбить неволю, отберут все свободы, а люди будут этому рады.  Наш гений Фёдор Михайлович Достоевский, ещё раньше Хаксли, в «Бесах», писал об этом. Читали книгу, ребята?
Саша с восхищением в глазах, толкнул Геру в бок.
— Мы с бабушкой и дедушкой смотрели сериал. Как много вы знаете!
— Что ты, Саша! Не нынешним людям чета мудрейший Сократ, говорил: я знаю, что я ничего не знаю. Я учусь.
— Да, но программа бесяры Петюни Верховенского-то, в итоге реализовалась в двадцатом веке, а фильм… (пожал плечами Сергей Андреевич), уже хорошо, что режиссёр не заставил актёров с голыми задницами бегать.
Саша с Герой прыснули, переглянувшись, а Сергей Андреевич, глянув на них, усмехнулся.
— Моя бабушка часто говорила: человек властвует над человеком во вред ему, — продолжил Сафрон, — это, конечно не её слова, а из Библии. Став постарше, уже много прочитав, размышляя, я попытался проанализировать эти слова, поискать иные подходы, найти опровержение или оправдание этому высказыванию. Но, смотрите, как ни крути, слово-бакен в этом выражении — «властвует», и оно расставляет всё по местам. А доказательства? Если подумать, это весь исторический путь человечества. Замени слово «во вред» на «во зло» и выйдет: власть — зло, причём выражение смысла не потеряет. Власть заставляет человека делать то, что нужно ей, отбирая у него свободу. Человека ставят в написанные властью рамки закона, заставляют работать не там, где он мог себя проявить, и он идёт туда ради хлеба насущного — человек вновь и вновь даёт над собой властвовать. И под какими бы лозунгами не приходит править новая власть, став ею, она будет властвовать во вред человеку, во зло, в принципе, за редкими исключениями, например, как некоторая недавняя эпоха в СССР. А ведь можно пойти дальше, пофантазировать. Кто олицетворение, зла по той же Библии? Дьявол. А ещё дальше? Можно будет сказать, что уже само устремление человека к власти — дьявольское устремление. Правда есть и другое высказывание апостолов, «вся власть от Бога», например. Как так? Почему же благой Бог даёт властвовать злодеям? Даёт ли? Это многие неправильно понимают. Это не повеление безропотно, безоговорочно подчинятся власти. Мудрые старцы поясняют: коли кому-то даётся власть, она даётся Богом, но ответственность этот человек несёт, прежде всего, перед Ним, перед Богом. И тут между первым и вторым утверждением создаётся дуга высокого напряжения. Согласимся, что, всякая власть от Бога, но властвуют-то не инопланетяне, не посланцы небес, а обычные человеки, с полным набором человеческих качеств, не будем их перечислять, не все они хороши. Примирить этот диссонанс, как бы должно то самое чувство ответственности перед Богом, но много ли мы видим этой ответственности у власть предержащих? Очень редко. Да и хорошие, ответственные люди быстро становятся изгоями, попав во властный синклит круговой поруки, их или соблазнят или ошельмуют и безжалостно выкинут. Навальный, конечно, создал себе привлекательный имидж борца с коррупцией, но можем ли мы быть уверенны, что, придя к власти, он оправдает ожидания его сторонников? Я не уверен. А нравится или не нравится всего лишь ощущения человека. Хотя, поскольку «вначале было слово», то возможно его деятельность имеет какой-то смысл в долгой перспективе. А ответ мой: безответственность — беда нашего века и она поразила весь мир. Не могу не согласиться, Саша, с твоим дедушкой.
 — Какой вы интересный человек, как хорошо говорите! — воскликнул Саша, толкая Ге;ру локтем в бок и зааплодировав. — Так вы верующий? Прям, прям, прям, такой верующий?
— Я ещё только ищу дорогу, — улыбнулся Сафрон, — читаю, слушаю, вглядываюсь, думаю, но верю во Всевышнего и провидение, в высшую божественную силу, в то, что оно направленно к благу творения вообще, ведает судьбами людей и всего мира.
 Возникла небольшая пауза, Сергей Андреевич выбивал пальцами по столу дробь, Сафрон, покраснев, задумчиво трепал бородку, Саша с Герой смотрели на него. Сергей Андреевич вздохнул.
 — Насчёт ответственности, вернее, безответственности я с тобой, Сафрон, безоговорочно соглашусь. А вот насчёт веры…если уж брать твои теоремы, то и Церковь тоже власть и даже, как бы должна иметь большую власть, чем, скажем, какой-нибудь человечишка, президент или министр — она душами, как бы заведует. Да только, что-то не слышал я от этого министерства по душам, осуждения власти, когда та нарушает божеские законы. А она ведь нарушает? Нарушает, понятно служат-то не ангелы с архангелами, а опять же человеки, а значит ничто человеческое им не чуждо. Сам-то я христианин так себе, не силён в толкованиях, хотя и крестился по настоянию супруги и даже венчался с ней несколько лет назад. Молюсь я, в себе, молча, за здравие близких, за упокой душ родных и друзей, но на службах не могу до конца выстоять, к обрядам не подхожу, курю, да и вот это ещё… (постучал он костяшкой пальца по пустой рюмке), короче, — грешник. Осознаю, но, как русский и военный обязан устав соблюдать. А вера, что это? Тот же устав нашего народа, с ним мы врага крушили во все времена. Радивый ты или нерадивый солдат — устав один, ты же присягу давал. Крещение — это и есть присяга Богу. Так что устав этот Богов, хотя и нарушаю, но не предам, поскольку, так сказать, и Богу присягал. Если завтра нужно будет, пойду делать то, что хорошо умею с народом на защиту страны, — Сергей Андреевич взялся за бутылку, глянул лукаво на Сашу, рассмеялся, и отодвинул её от себя.
Сафрон живо воскликнул:
 — А знаете, Сергей Андреевич, вы сейчас прям в глубь веков заглянули. Ранние христиане использовали в церковных таинствах латинское слово sacramento, что по своему смыслу равно слову присяга, за которым спрятана и суть — сакральность.
 — Сашка, видишь какой у тебя дед? — Сергей Андреевич щёлкнул пальцами. — Сакраментальный, в глубь веков заглядывает дед у тебя, Сашок. Вера не приходит со сменой власти, с разрешением веровать, что стало с верой в коммунизм, видим. Бабушки наши дворовые, комсомолочки бывшие, праведницы советские, комсомольские билеты попрятали, в косыночки обрядились в храмы ходят, а рассядутся на скамейке, и давай осуждать: пупок девка оголила, дети бесятся на площадке, мамаши дуры в телефоны уставились, срамоту смотрят, Петрович жену молодую привел, не успели чернила на свидетельстве о смерти жены высохнуть. А после в храм идут, а на исповеди про мелочи эти забывают попу рассказать, но каются: ой, батюшка, не утерпела, — мясо в пост ела. О выполнении властью Божеских установлений, Сафрон, у меня тоже есть кое-какие мысли. Подозреваю, что власть, что теперь захаживает в наши храмы, ходит туда для прикрытия своих задниц, они давно перешли в другую веру и грехов своих не только не видят, а уверены, что именно Бог их выбрал, и место им достойное определил. Они как бы избранные, а их успех подтверждение того, что они избранные, и всё, чтобы они не сделали, решения их Бога не может изменить, мол, от народа…от этих бездарных нищебродов, грешников, Бог ещё при их рождении отказался.
 — Как-то ты, дед, хитро себя обелил — бабушки плохие, а я хороший, хоть на службы не хожу, но лучше их, — расхохотавшись, подковырнул деда Саша, — да и лукавишь ты. Был я с тобой недавно в храме, еле оттянул от иконы Николы Морского, полчаса ты стоял с опущенной головой, что-то шептал да шептал.
Сергей Андреевич усмешливо глянул на Сашу, проговорив:
 — Поговорить с хорошим человеком Николаем не грех, — он опять занялся крылышком.
 — Вы хотите сказать, что власть, как бы приняла что-то вроде постулатов протестантизма? — спросил Сафрон.
 —Типа того. Только их не Господь Бог сделал избранными, а танки в октябре 1993-го.
Сафрон поглядел на ребят.
 — А дедушка-то ваш, ребята, ого-го-го, какой интересный человек и диссидент ещё тот.
Ребята весело переглянулись, а Сергей Андреевич тяжело поднявшись, оглядел компанию.
 — Пора баинки. Товарищ майор сегодня со смены. Охранял, хе-хе, границу, банки, теперь стережёт чужие машины. Сутки через трое — роскошная работа! Две тысячи смена, телевизор и всегда есть с кем поговорить. Что ж дома-то рассиживаться? Пенсия пенсией… завтра, Сашок, годовщина смерти моей мамочки, с утра поедем с супругой проведаем, повод хороший в храм зайти, да сорокоуст заказать поминальный.
 — Дед, я с вами, — сказал Саша.
 — А школа? — остановился Сергей Андреевич.
 — Так дистанционка же, я успеваю.
 — Годиться, — покачиваясь, Сергей Андреевич пошёл, но остановился и повернулся к Сафрону.
 — Ты нас не забывай, приходи, будем рады. Мы с тобой ещё поговорим, хочу тебя об Азербайджане расспросить, что там за жизнь теперь.
 У двери спальни он остановился, похлопал себя по животу и рассмеялся.
 —Я сегодня подумал, что лучший, дешёвый, к тому же пишут прибыльный способ похудеть в наше время, с месячишко, другой, побегать разносчиком в этой самой… как её «Яндекс еде». Ладно, спокойной ночи…коллеги, хе-хе…
Сафрон остался с ребятами.
 —У вас либеральные отношения с дедушкой, время позднее, а спать вас не гонят. Первый час ночи, друг твой живёт в этом же доме? — спросил он у Саши.
 — Недалеко, через площадь перейти, он маме отзвонился, что у нас заночует. Ему на работу утром, к десяти, — пояснил Саша.
Ге;ра за всё время застольной беседы не проронил ни слова, если не считать того, что вместе с Сашей представился. Сафрону очень хотелось его услышать, почему-то думалось, что и голос у этого хрупкого, миловидного парнишки не намного старше Саши, должен быть звонким и детским.
 —Понятно, — улыбнулся он, — Саша ещё учится в школе, а ты уже работаешь, Ге;ра?
Парень засмущался, голос у него был мягкий и тихий, он чуть запинался.
 — В мужском барбершопе.
 — Ого! То есть, в ваше заведение женщинам вход заказан, феминистки ногти кусают.   Барбершоп — красиво и загадочно звучит. Кстати, в Азербайджане парикмахерские назывались барберхана. Мы в детстве шутили, когда ходили в эти заведения, мол, хана подошла, отрежет голову работник.
Ребята расхохотались.
 — Работа в заведении с таким пышным названием подразумевает, что ты мастер высокого класса в своей профессии? — продолжил Сафрон, улыбаясь.
 — Вообще-то ещё нет. Я окончил платную школу парикмахерского искусства, работал учеником, сейчас мне уже доверяют серьёзные стрижки, — краснея, ответил Ге;ра.
 — Он классный мастер, — вставил Саша, — без дураков.
 — После школы не поступал в институт? — спросил Сафрон.
 — ЕГЭ сдал, но в институт не поступал, мог на бюджет, но мы не потянули бы.
 — У Ге;ры ещё братик есть, но папа умер, — пояснил Саша, а Ге;ра покраснел ещё гуще.
 — Маленький братик?
 — Маленький Игорёшка. Он, знаете, солнечный мальчик, я его обожаю, — Саша, кажется, взялся за пояснения, зная манеру своего друга смущаться при разговорах со взрослыми.
 —У меня такое солнышко училось, все его обожали за открытость и улыбку. Ге;ра, я хотел бы увидеть твоего братика, — сказал Сафрон.
 — Пожалуйста, он будет рад, он всем рад. А вы долго ещё будете в Питере? — улыбнулся Ге;ра
Сафрон рассмеялся.
 —Я сюда приехал в Сретенье. В поезде заглянул в интернет и прочёл, что в этот день по народному поверью, нельзя никуда уезжать, потому что назад можно не вернуться, мне, вообще-то здесь нравится, я бы остался. Надеюсь, что у меня ещё появится возможность узнать уровень твоего мастерства. Пострижёшь?
— Конечно, конечно.
Видимо Саша заметил усталый вид гостя, глянул на настенные часы.
 — Давайте я вам покажу, где вы будете спать, туалет и ванную.
 Сафрон кивнул, крепко пожав узкую ладонь Геры, опять зардевшегося, и пожелал ребятам спокойной ночи.
Матвей не спал, в руках у него была книга. Сафрон улёгся, чувствуя, что Матвей явно его ждал, спросил:
 — Что читаешь?
 — Дурь какая-то. Бестселлер аж по цене палки сырокопчённой колбасы, лучше бы колбасы купил, — Матвей отложил книгу на прикроватную тумбочку, заложил руки за голову, — не люблю такие книги. Купил, уши прожужжали — бестселлер, бестселлер, думал стыдно от культурной жизни отставать. Стал читать, как надо, после по диагонали, зевнул и заснул (он рассмеялся), между строк. Репрессии, депортация народов, раскулачивание, писано, перенаписано об этом уже тысячу раз очевидцами тех событий, фильмов куча советских. Зачем сейчас? Блин, кучу премий дали писательнице, кино сняли, чувствую себя тупым. Один я не въезжаю, выходит?
 Сафрон лёг на бок, чтобы видеть Матвея, тот тоже лёг на бок, лицом к нему. Они помолчали. Матвей лениво потянулся.
 — И как тебе семейство Головчиных?
 — Замечательное! Очень мне все понравились. Особенно Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна, будто в родном доме оказался, такая семейная атмосфера.
 — Клавдия Дмитриевна — железная леди, порядок любит в головах и поступках и всегда знает, что делать. Ну, а девушки?
Сафрон вспомнил его вздох и реакцию на это Надежды, улыбнулся:
 — Чудесные. Все прекрасны.
 — И кто ж прекрасней всех в этом трио? — натянуто хохотнул Матвей.
 — Прекрасны все и каждая по-своему. Красота для меня ярко проявилась в очевидном сравнении женщин в разном возрасте.
 — Ну, а как мужчине, кто больше понравился? — опять скомкано рассмеялся Матвей.
 — Ну, я не невесту выбирал, смотрел на них, как на новых людей, горожанок великого города. Мне показалось, что Вера страдает, в глазах печаль, она тонкая и красивая.   
 — Да ты провидец. У неё было неудачное замужество, сейчас любит женатого мужчину, у него ребёнок, ну и проблемы, понимаешь? М-да, три девицы в семье — это ж какая головная боль для матери и бабушки. Давай спать, — Матвей зевнул и выключил торшер, — завтра ты едешь к Клавдии Дмитриевне на обед, я занимаюсь твоими делами, послезавтра поедем к Головчиным уже с нотариусом.
Сафрон хотел спросить, что это за дела, но Матвей отвернулся к стене.
Сафрон долго не мог заснуть, лежал на спине, глядя в потолок, по которому иногда быстро пробегали паучьи тени с улицы от фар редких автомобилей. Он вспоминал виденные им лица, разговоры, улыбки, чуть не рассмеялся, вспомнив пронырливого адвоката в поезде, бесшабашного влюбчивого Захара, трёх сестёр, обаятельных мальчишек Геру и Сашу, рассуждения пьяненького Сергея Андреевича, тихую улыбку Тамары Мурадовны, подрагивающие руки и слёзы Клавдии Дмитриевны, неприятным тёмным пятном всплыл в памяти Иван Панкратович. Почему-то в голове прозвучало: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья, несчастлива по-своему».
 Глаза слипались, лица завертелись, наслаиваясь друг на друга. Лёгкий и невесомый он медленно взмывал в небо и понёсся над замёрзшей сияющей под луной Невой, над куполами храмов, над каналами-венами, прорезавшими тело огромного города, и заснул с улыбкой.       

5.

 Когда проснулся, Матвея уже не было. В кухне его встретили повиливающий хвостом Карацюпа и жена Сергея Андреевича в тёплом халате, вид у неё был нездоровый. Она представилась, сказав, что муж с Сашей поехали на кладбище, она тоже предполагала, что утром будет чувствовать себя получше, но немного поднялась температура. Двигалась она бесшумно, говорила тихо, милая улыбка не сходила с её бледного лица, Сафрон мгновенно проникся к ней доверием и сочувствием. Пока он ел горячие оладьи, она с улыбкой говорила о том, что мужу каспийский гость (так он выразился), понравился, а Саша и Ге;ра вообще в диком восторге от нового знакомства, немного поспрашивала о родственниках, о жизни в Баку.
Узнав, что он собирается к Головчиным, принялась подробно объяснять, как к ним доехать на городском транспорте, но Сафрон, рассмеявшись, сказал, что ему интересно пройтись пешком. Всплеснув руками, она принялась убеждать его, что это очень далеко — другой конец города, дойдёт он до цели только к вечеру, заблудится, а среди жителей трудно сейчас встретить коренных ленинградцев, много приезжих, города не знают, найдутся Сусанины и зашлют Бог знает куда.
Смеясь, Сафрон ответил, что у него есть всезнающий петербуржец — навигатор в телефоне. Ольга Николаевна печально улыбнулась: «Молодость. Мы в юности исходили свой город вдоль и поперёк без всяких навигаторов». Она проводила его с Карацюпой до двери, Сафрон невольно обратил внимание на наклеенный над дверным наличником небольшой деревянный крест.
Навигатор вёл его через Благовещенский мост, на нём он надолго застыл в восхищённом оцепенении. Он ошарашено вертел головой, с восхищением обозревая грандиозную панораму города на воде. Спуститься к воде по обледенелым ступеням у Сфинксов он не решился. Постоял, заворожено задрав голову у мифических древнеегипетских существ, погладил постамент, думая о том, что прикасается к истории, ему показалось, что камень тёплый.
У Стрелки Васильевского острова, он побродил у Ростральных колон, изумлённо взирая на новый пейзаж с замёрзшей Невой и очередным мостом вдали. За Биржевым мостом немного поплутал по Петроградской стороне, намеренно меняя маршрут, который предлагал навигатор. Через час, переходя по длиннющему путепроводу, по правую его сторону увидел заснеженный парк с обелиском. Не удержавшись, прошёл к нему и обомлел — это было место дуэли А. С. Пушкина. Когда навигатор довёл его до дома Головчиных, часы показывали начало третьего часа дня.
Тамара Мурадовна провела его в гостиную, где уже был накрыт стол. В центре стола стояла фарфоровая супница с долмой накрытая крышкой. К долме предлагались всякие подливы, соленья, свежайшая зелень, розовая редиска, мягкая брынза, маслины, фаршированные зеленью и портулаком пузатые маринованные баклажаны. Прекрасная посуда и начищенные до блеска столовые мельхиоровые приборы, красивые льняные салфетки создавали особое праздничное настроение. Скромная бутылка белого сухого вина, графин с коньяком, гранатовый сок, фрукты и сладости стояли рядом с обеденным столом на подкатном сервировочном столике. Дочь выкатила коляску с матерью из спальни, Клавдия Дмитриевна выглядела больной, с тёмными подглазьями, руки мелко подрагивали.
Сафрон приветствовал её стоя и стоял до тех пор, пока дочь не подкатила коляску к столу и не положила матери на колени салфетку.
Старуха покряхтев, глянула на Сафрона:
— Присаживайся, Сафрон джан, вижу, впитал ты наш бакинский этикет, стоять перед взрослыми, а не рассиживаться. Представь себе тайский юмор: вот этот мой двухколёсный автомобиль элитной марки «Карма» изготовлен в Таиланде. Карма! — Представляешь? Буддисты спокойно к этому относятся, нам такое название инвалидной коляски кажется жестоким сарказмом.
Тамара Мурадовна смотрела на мать с умилением.
 — Как к нам добирался? — спросила Клавдия Дмитриевна
Сафрон возбуждённо потряс руками.
 — Пешком. Это невероятный город! Его нельзя ощутить по фотографиям и книгам, им нужно напитаться. Стоял у Сфинксов, Ростральных колон, переходил через мосты, совершенно неожиданно оказался у места дуэли Пушкина. История, история везде, поразительно, чувствуешь себя песчинкой!
 —Прогулка по морозцу, должна была нагнать хороший аппетит, — рассмеялась Клавдия Дмитриевна, — Давайте, земляки, есть долму, пока не остыла. Остывшая долма — это клубок виноградных листьев с застывшим фаршем.
Тамара Мурадовна положила Сафрону изрядную порцию долмы, порекомендовав к ней сметано-чесночный соус.
 —Я бы коньяка немного выпила, Тамилочка, а ты, земляк, вина или коньяка? — спросила Клавдия Дмитриевна.
 — Немного коньяка выпью с удовольствием, — кивнул Сафрон.
 — За встречу, Сафрон, я рада тебя видеть, — старуха выпила рюмку мелкими глотками.
Коньяк согрел, он наслаждался горячим ароматным чудом в виноградных листьях с фаршем из баранины, тающим во рту, Клавдия Дмитриевна медленно ела и говорила:
 —Я очень плохо спала сегодня, долго рассматривала фотографии, лавиной нахлынули воспоминания. Горестные и радостные, ведь юность и детство, лучшие года жизни. Наконец-то увидела детей Тамарочки — Филимона и Дану, мужа моей сестры Ивана, отчима твоего отца, фотографии моей мамочки Прасковьи Ивановны, Панечки, как все её звали. Фотографий Тамарочки очень мало, Сафрон.
 — Она не любила фотографироваться, у неё были какие-то мистические предубеждения по этому поводу, — сказал Сафрон.
 —Да, да, да, это в ней всегда было. Но ты привёз хорошо сохранившийся прекрасный карандашный рисунок шестнадцатилетней Тамуси, — так её все ласково звали люди. Рисовал её одноклассник, позднее ставший известным художником. С твоим отцом, Сафрон, мы с мужем были коротко знакомы, пару раз он к нам заходил, когда учился в институте, статный парень с хорошим честным лицом, похож на Тамару. Плакала, плакала, плакала. В Даночке нет ничего от Тамары — это её отец. А Филимон красивый, он похож на недавно умершего длинноволосого испанского гитариста, с лицом благородного идальго. Как ты его называла, доченька?
 — Пако де Люсия, мама.
 —Да, да, Пако де Люсия, я за него молилась, когда услышала, что он помер. Великий, яркий музыкант, а эта мелодия, которую он играл с симфоническим оркестром просто чудо. Как она называлась, Тамилочка?
— Адажио из концерта для гитары с оркестром.
Сафрон восхищённо посмотрел на Тамару Мурадовну.
— Это великое произведение Хоакина Родриго! А адажио из него верх лирики. Его расхватали сотни больших музыкантов, играют, как сольную вещь. Обожаю это чудо!
— Да, да, Сафрон, адажио божественное, — ласково улыбнулась Тамара Мурадовна и поинтересовалась, — а кто выбирал в семье такие необычные имена детям?
 — Бабушка. Она обожала древнегреческий эпос, легенды, читала исторические книги, постоянно записывала высказывания великих людей. Рядом с трюмо у неё висела в рамке Сафо, иллюстрация из журнала «Огонёк».
 — Хорошие имена выбрала. Филимон — от греческого любовь, а Дана, кажется, от латинского donatos — дарованный, у арабов это «крупная жемужина», распространённое имя на Востоке, — кивнула Тамара Мурадовна.
 — И где же сейчас твой сводный брат Филимон, он прямо в душу мне запал? — начала Клавдия Дмитриевна и осеклась, видимо вспомнив, что Сафрон уже говорил о том, что из всей семьи их осталось двое.
 — Прости, Сафрон. М-да…время никого и ничто не щадит, как же оно временами бывает жестоко! Плесни-ка нам ещё коньяка, Тамилочка, — продолжила она тихо.
  — Давайте я, — встал Сафрон, — это мужское дело.
Он наполнил рюмки и сел. Тамара Мурадовна посмотрела на него благодарно
  — Выпьем мы, дорогие мои, за души наших близких. Упокой, Господи, души Мурада, Панечки, Тамары, Игоря, Филимона, Ивана и моего милого мальчика Тимура.
Клавдия Дмитриевна вытерла глаза платком и выпила коньяк так же, мелкими глотками. Сафрон с жалостью смотрел, как при этом прыгает её старческий провисший мешочек кадыка и выпил до дна.
 —Давайте я вам долмы подложу, — предложила ему Тамара Мурадовна.
Сафрон закивал.
 — Очень вкусно, давайте, давайте, мой отец, когда ел такую вкуснятину, всегда восклицал: «Аж за ушами трещит!»
Женщины переглянулись с улыбкой.
 — Давайте теперь по третьей, за живых. За тех, кому выпало испытание жить в этом новом обильном мире соблазнов. Ах, деточки, деточки, как же им тяжко проходить этот путь, а придётся, придётся однажды оказаться на перекрёстке главных раздумий и выбрать дорогу… дал бы Бог им способность размышлять, девчонки мои, девочки, эмоции, гормоны…
Сафрон расправился с долмой и разрезал начинённый сочный баклажан на мелкие кусочки:
 — А вы с Библией знакомы, читаете, Клавдия Дмитриевна? — спросил с интересом.
— Я не сильно образована в религиозных вопросах, так, в общих чертах, по книгам, но в последнее время интересуюсь и много читаю. Меня мама Паня девочкой шести лет крестила, крестик мне надели алюминиевый, между прочим, я его сохранила. Помню, в каком-то доме среди старушек и старичка в одеянии священника это произошло. Бабушка в тот дом иногда по воскресеньям со мной ходила. Старушки в платочках читали Библию, молились, пели. Библия была красивая, толстая, с иллюстрациями, позже я поняла, что они тайком собирались, м-да, время такое было. Что ещё? На Пасху мы пекли куличи и яйца красили, в январе колядовали, стучали в двери, чтобы получить яичко крашеное, конфет или чего печёное. Интересно, что иногда мы попадали к местным азербайджанским семьям и там нас тоже с улыбкой щедрили сладостями и даже иногда и денюжкой. А потом… октябрята, пионеры, комсомол, «нам песня строить и жить помогает», крестик пришлось спрятать. М-да, а оказалось в конце этой песенной дороги, что эта песня помогала строить и жить в основном безголосым присобленцам. Мне сейчас Библию разъясняет Тамарочка, я много узнала, чего раньше не понимала. Перед сном она мне читает с пояснениями, часто Любаша присоединяется к нашим беседам. Слушает, разинув рот, стрекоза. Мой муж, коммунист, азербайджанец, иногда говорил, что Иисус у них почитаем, как Иса, а ещё говорил, имея в виду тогдашний интернационализм, что в Каспий впадает великая русская река Волга, которая опресняет его русским духом и замиряет разные племена, живущие на его берегах.
— Как здорово, глубоко, красиво и метафорично сказано! — восхищённо воскликнул Сафрон.
— Умницей был мой Мурадик, — пожевав губами, старуха грустно улыбнулась.  — Зять мой, Иван Домкратыч, тоже Библию читает. Память у юриста феноменальная, не даст ошибиться, — поправит, а спроси о сути, смысле, вразумительного ответа не услышишь — древние люди, дикие времена, иудейские легенды …
 — Мама… вспыхнула и закашлялась Тамара Мурадовна, замерев с салфеткой, поднесённой к губам.
 —Что, мама? — отмахнулась Клавдия Дмитриевна, — толку, что читает.
 Сафрона смутил этот резкий афронт Клавдии Дмитриевны в адрес зятя. Он догадался, что называя его Домкратычем, она не оговорилась, по всему, это был отголосок каких-то не простых семейных дрязг. Ему тут же вспомнился и раздражённый выплеск Клавдии Дмитриевны в адрес зятя в первую их встречу, когда он за столом озвучил его слова о вечно молодой фее в её адрес. «Не всё ладно в Датском королевстве», — неприятно отложилось в голове.
Тамара Мурадовна решила сгладить возникшую неприятную паузу, ласково глянула на Сафрона, отставившего в сторону тарелку.
 — Вы наелись, Сафрон?
 — О, да! Всё так вкусно, просто пальчики оближешь, Тамила ханум.
 —Тамила ханум! Молодец, вот это по-бакински, по-нашему. Тамила ханум, теперь и чаем можно побаловаться. Лапушка, извини старую невоздержанную болтунью, пожалуйста, принеси нам с Сафроном чай и сладости в спальню. Приспело, пожалуй, нам с ним о деле поговорить. Сафрон, прокати-ка меня в спальню на этой чу;дной машине судьбы.
Ещё раз поблагодарив Тамару Мурадовну, Сафрон предложил помочь ей, но она, ласково погладив его по плечу, ушла на кухню, а он вкатил коляску в комнату со светлыми стенами с фактурой под резаный песчаник. Клавдия Дмитриевна, молча, указала ему на кресло напротив себя.  Он сел, рассматривая комнату,  почему-то начиная нервничать.
Комната была с небольшим балконом с чуть приоткрытой дверью. На подоконнике стояли три горшка — с геранью, развесистой толстянкой и декабристом. Взгляд его надолго приковала большая фотография в рамке под стеклом задорно смеющегося, буйно-вихрастого мальчика. Оторвав взгляд от фотографии, он бегло оглядел комнату. Небольшая книжная полка, укреплённая так, чтобы Клавдия Дмитриевна могла достать нужную книгу, согрела сердце. Книг было немного. Новый Завет, Молитвослов, три книги хорошо ему знакомые из советской серии «Библиотека классики» — «Анна Каренина» Л. Н. Толстого, «Детство. В людях. Мои университеты» А. М. Горького, «Избранные произведения» А. П. Чехова», рядом к ним надёжно пристроились «Дон Кихот», «Братья Карамазовы» «Идиот». Было ещё несколько толстых и старых книг со стёршимися названиями на корешках. Рядом с книгами была укреплена полочка с подсвечником и иконой Богоматери Иверской, — простой, из тех, что продаются в церковных лавках.
Щёки Клавдии Дмитриевны порозовели то ли от коньяка, то ли от волнения.
 — Сафрон, я обязана рассказать тебе нашу семейную сагу, а скорее трагедию. Может быть, ты и сам что-то слышал из рассказов ближних. Я же расскажу о том, чему сама очевидица. Память у меня хорошая, хотя лучше бы были в ней пробелы, чтобы не холодело сердце от некоторых воспоминаний, оно в такие моменты готово остановиться. В тридцатые годы меня удочерили твоя прабабушка Прасковья Ивановна с мужем Дмитрием. По мужу она Попович, девичья фамилия Сёмина. Голод тогда гнал людей искать пропитания, а по Волге было легче добраться до более сытного Азербайджана. Люди устраивались на рыбные промыслы, на нефтяные разработки, заводы, которые в промышленном Баку работали и многие оседали на новых землях. Среди привезённых тобой фотографий есть несколько ещё дореволюционных, толстых, на картонной основе с печатью и фамилией мастера. На одной из них твоя двенадцатилетняя прабабушка стоит в окружении большого семейства вокруг солидного мужчины, сидящего в кресле с цепью на жилете. Мама Паня рассказывала, что они были не бедные люди, отец торговал рыбой в Камышине. Распылило их кровавое время, погнало по Руси. Прасковья Ивановна одна дошла до Азербайджана, устроилась поваром в артель каспийских рыбаков-промысловиков, встретила там Дмитрия. Он был гораздо старше её, тоже волжанин, и они ушли в Ленкорань, где оба устроились на рыбозавод. Прадед твой был человеком инициативным, вступил в партию, продвинулся по службе, построил дом. К сожалению, оказался человеком ветреным, под конец войны ушёл к молодой женщине, развёлся с Панечкой. Помогал нам, но очень скудно.
 — Я эту историю слышал, мой отец помнил деда. Дома у нас хранится грамота, в ней Калинин благодарит деда за деньги, которые он дал на народный танк. Краем уха я слышал о какой-то скверной семейной история с судами и дрязгами. Будто бы его новая жена обманным путём отсудила дом, а Дмитрий Захарович поселил Прасковью Ивановну в квартиру в общем дворе без удобств, — живо откликнулся Сафрон.
 — Пожила я в этом одноэтажном доме на пять семей с сараями, колодцем и туалетом-скворечником в конце двора. Бедно жили, одежду, как тогда говорили, вынашивали. После школы поступила в Бакинский институт. Тебе, что-нибудь говорили бабушка, отец или сестра про меня? — тихо спросила Клавдия Дмитриевна.
Тамара Мурадовна вкатила столик с чаем и сладостями в комнату, поставила его у кресла, в котором сидел Сафрон, а коляску с матерью подкатила к столику, пристально взглянув на мать.
 —Не давление ли у тебя подскочило, мамочка?
 —Нет, доченька, я разволновалась.
Тамара Мурадовна покачала головой, не сводя глаз с матери, налила ей чая.
 — Мамочка, что-нибудь ещё?
 — Спасибо, доченька. Девочки ещё не пришли?
 — К четырём-пяти обещались.
 —Ты бы прилегла, отдохнула, Тамуся.
Поцеловав мать в голову, дочь ушла, прикрыв дверь. Не допив чай, просучив ногами по полу, Клавдия Дмитриевна отогнала коляску на прежнее место. Сафрон пил чай, с волнением ожидая продолжения рассказа.
 — Пропуская некоторые события, скажу, что окончив институт, я вышла замуж за сокурсника азербайджанца из обеспеченной уважаемой бакинской семьи, а мой муж очень быстро достиг больших начальственных высот.
 — Отец, мне рассказывал, что прямо с Бакинского вокзала он сразу пошёл к вам с сумкой всяких рыбных даров Каспия, которые собрала ваша матушка Паня.
 — Рассказывал, наверное, как его сухо встретила угрюмая родственница? — с болезненным видом потирая висок, спросила Клавдия Дмитриевна
 — Говорил, что недолго был у вас, его распирало желание пройтись по столице, это ведь был его первый в жизни выезд из провинциального городка. Посидел немного, за чаем поговорил с вашим мужем, а после до вечера бродил по городу. Ваш муж дал ему свою визитку, сказал отцу, чтобы не стеснялся и звонил, если нужна будет помощь, он и деньгами помогал студенту, живущему на стипендию.
 — Знаю, Мурад мне всё рассказывал, осуждал меня и корил за то, что я не общаюсь с родственниками, не мог понять причину моей упёртости. Господи, Господи, а я ведь и на свадьбу свою наших не пригласила…
 — Бабушка говорила, что о вашем замужестве ей рассказала одна наша общая знакомая, которая тогда училась с вами в институте. Отец рассказывал, что бабушка плакала и всё повторяла: «Слава Богу, слава Пречистой, не оставила нашу Клавочку.
— Нашу Клавочку! Господи! Нашу Клавочку! Помнили меня, гадину, хранили обо мне добрую память, — Клавдия Дмитриевна заплакала, обхватив лицо сухими руками, но неожиданно откинула руки и, потрясая побелевшими кулачками, глухо и зло, чуть ли не выкрикнула, — Не пригласила, дура! А причина была проста, как этот колотый сахар в вазочке. Совесть! Страх неминуемой расплаты, страх увидеть родных людей с осуждением в глазах. А свадьба… чего греха таить, — испугалась. Испугалась того, какое незавидное впечатление могут произвести на высокое общество моя простая, скромно одетая родня, испугалась пересудов новых богатых родственников. Я глушила бунтующую совесть, а она с годами бунтовала сильней и сильней, заставляя меня страдать. И дождалась я воздаяния, дождалась! Господи! Умер мой первенец Тимур, мой безвинный мальчик, и острой иглой застряла в сердце не покидающая меня боль. Я прямо связала этот удар судьбы с одним моим ужасным проступком юности и с последующим отступничеством от любящей семьи, что спасла меня в трудные голодные годы, делилась куском хлеба с девочкой сиротой. Они мне, Господи, Господи, деньги иногда присылали, Сафрон!  Из своего скудного достатка, пять, десять рублей, когда я училась в институте. Нуждаясь сами, деньги присылали, Сафрон, понимаешь? Сами бедствовали… Господи! — она закрыла лицо руками. Судорожно глотнула воздух, слёзы выступили на глазах. Сафрон испугался.
 —Вам плохо? Давайте отложим этот разговор. Позвать Тамару Мурадовну?
 — Не надо. Дай мне, пожалуйста, валидол, он на полочке у кровати.
Сафрон вскочил, протянул ей упаковку валидола, дрожащей рукой она положила таблетку в рот, отрешённо махнув рукой.
 — Сколько ж можно откладывать? Наоткладывалась. Мне жить-то, может быть, осталось два понедельника. Слава Богу, тебя увидела и могу перед тобой повиниться, перед кровником тех родных людей, перед которыми виновата. Глаза твои чистые увидела, золотые Тамарочкины глаза, её глаза, её…
Опустив голову на грудь, она долго молчала, собираясь с мыслями. Заговорила, вздёрнувшись:
 — Начну… Тамуся обожала меня, к восемнадцати годам это была красавица, умница, школа с золотой медалью, очень музыкальная, играла на семиструнке, прекрасно пела, недаром твой отец стал музыкантом, гены…
 — А он запомнил песни, что пела и играла его мать, иногда нам пел какую-то украинскую песню и играл красивую инструментальную пьеску.
Клавдия Дмитриевна кивнула.
 — Мы все пели тогда эту песню: и шумить, и гуде, дрибный дощик паде, а хто ж мене молодую до домоньку заведе. А пьеса та называлась «Гибель Титаника», модная тогда мелодия, у нас пластинка была. Я всё помню, всё, Сафрон, всё! Это и сладко, и горько, такой коктейль прошлого, разноцветный, горьковатый, но я продолжу. Весь класс Тамары ушёл добровольцами на войну, её определили в зенитчицы, оберегать небо Баку. В конце 44-го приезжала в короткий отпуск, форма ей очень шла, это уже не весёлая девчонка была, а строгая женщина, красавица! Ох, и намиловались мы тогда! А демобилизовалась весной 46-го, пошла учиться заочно в педагогический техникум, её взяли работать в родную школу библиотекарем. Городок наш тогда наполнялся молодыми офицерами, прошедших войну. У девушек появился шанс встретить своего принца, да и в принцах, прошедших войну, что там говорить, кипела молодая кровь. Тамара стала встречаться с одним таким красавцем капитаном. Встречались тайно, а меня сделали поверенной в их сердечных делах. Мама Паня не возражала против встреч, но корила дочь, если та приходила поздно, а это часто случалось. Этот весёлый и общительный капитан поначалу запросто приходил за Томой к нам, но она, чтобы не волновать маму, стала действовать по-шпионски, попросила возлюбленного не приходить к нам, а для мамы придумывала разные отговорки за поздние возвращения домой. Сопливая письмоносца Клава встречалась с капитаном в условленном месте, передавала его записки Томе, а её — ему и, Сафрон, бессовестно с завистью читала их переписку, змея! По субботам они ходили на танцы, и однажды, — это было летом, — взяли меня с собой. На вытоптанной площадке в фанерной «ракушке» играл аккордеонист с гитаристом. Тамара и её возлюбленный танцевали без устали, а я смотрела на их танец и во мне медленно зрела зависть и ревность. А после разгорячённая Тамара, обмахиваясь платком, сказала, что устала, и Игорь пригласил меня. Это был мой первый танец с мужчиной. И бес вселился в меня, Сафрон! Втемяшилось дуре, что влюбилась в этого офицера, завидовала сестре, зрел во мне протест против такой несправедливости судьбы. Боже мой! Несправедливость судьбы! Соплячка, начитавшаяся дурацких книжек, и Тамара, четыре года защищавшая небо Баку  офицер-орденоносец, который был ранен и брал Берлин! И один раз, неся, ему очередную записку, где Тамара договаривалась с ним о встрече, бес крепко меня прихватил. И я… и я развязно брякнула ему, что Тома больше не хочет его видеть. Думала, что он начнёт расспрашивать, уже готова была расплакаться и повиниться, сказать, что пошутила. Но он, ни слова не сказав, вспыхнул и ушёл. Гордый был человек!
 —Да, да, Сафрон, так сказала я, злая девчонка Клава, — глянула она в растерянное лицо Сафрона с жалкой улыбкой, — и так испугалась, что наплела Томе, что вместо него пришёл его товарищ и сказал, что Игоря срочно перевели на Дальний Восток. И все, наверное, обошлось бы, меня уже завтра бы разоблачили, как-то наказали, но случилось непоправимое…
 Клавдия Дмитриевна будто поперхнулась, тяжело, со свистом выдохнула и закашлялась. Сафрон сидел вцепившись в подлокотники кресла, уверенный, что сейчас услышит то, что в семье считалось тайной бабушки и её матери.
 — Возлюбленный Тамары в этот вечер застрелился, — выдохнула она, — говорили разное, что это случилось во время застолья, то ли играли в «гусарскую рулетку», то ли неосторожное обращение с пистолетом…и это ещё не всё…Тамара была беременна…
 — Вы хотите сказать, что это был отец моего отца? — ошарашенно спросил Сафрон.
 —Да, Сафрон, да! Рыдая на коленях перед Тамарой, я всё ей рассказала. В семье воцарилась тягостная атмосфера. Тамара всё время плакала, мама Паня только погладила меня по голове, сказав: «Какая же ты дурёха». Она ходила, как в воду опущенная, а у меня было ощущение, что меня нет с ними, а они ходят мимо меня бестелесой, не замечая моего присутствия, что я тень. Я не знала, куда себя деть, твёрдо решила покончить с собой, уже обдумала способы, решив броситься с пирса в море, я плохо плавала. Мудрая и любящая мама Паня прочувствовала моё состояние, никуда меня не отпускала, только плакала. Она запретила делать аборт дочери, да и Томочка... она любила его, любила.
 — Как имя того офицера? Мой отец умер, так и не узнав имени своего отца и тайну своего появления на свет! Он говорил, что не спрашивал мать об этом, когда был маленьким, ему это было не очень интересно, да и потому ещё, что отчим к нему хорошо относился. Позже, когда он всё понял, не хотел делать матери больно и расспрашивать. Сестра тоже не знала этой истории, а мать даже перед смертью ей ничего не рассказала, но Дана что-то такое слышала какие-то мутные неправдоподобные соседские сплетни.
 —Я разве не говорила? Игорь, Исаев Игорь Лукьянович, — Клавдия Дмитриевна перекрестилась.
Сафрон сидел, опустив голову, когда поднял, спросил:
 — И как же вы после этого жили?
 — Жила... чтобы не ездить домой на каникулы, на всё лето устраивалась в пионерские лагеря вожатой. Мне бы поехать упасть в ноги маме и Тамаре, но мне подруга из Ленкорани сообщила, что Тамара вышла замуж за майора пограничника, он усыновил Игоря, дал ему свою фамилию и отчество, а я решила, что могу ещё раз всё испортить. На четвёртом курсе я стала встречаться с Мурадом, он сделал мне предложение, и мы поженились. Так и жила... прошлое не прогнать. Оно может молчать долго, но никуда из нас не уходит, но в любой, в самый счастливый миг твоей жизни мажет обрушить этот миг. И жить расхочется, и счастье померкнет, тучей накроется. Что я? Работала экономистом в министерстве, муж быстро шёл в гору, достиг депутатских высот, мы некоторое время жили и работали в Сургуте, куда его направили, как специалиста. Я родила Тимура, порадовалась материнству семь лет… семь счастливых лет. И ещё один удар: я больше родить не смогла после операции, карма меня настигла. После мы усыновили Тамилочку. Азербайджанка-отказница, родившая не в браке, испугалась позора и оставила девочку в роддоме. Мужа классного специалиста кандидата технических наук пригласили работать в Ленинград, сразу обещали квартиру, а так как Тамарочка рвалась в Ленинград, а мне расставаться с ней было ужасно тяжело, муж согласился. Начал работать в НПО Леннефтехим, в дальнейшем перестройка, происходили всякие пертурбации, появились АО, но не стоит об этом. Я повысила своё образование, добавив юридическое, работала в банках, так или иначе связанных с топливными кампаниями.
Она замолчала, с нежностью глядя на окоченело сидевшего Сафрона.
 — Мне, мой дорогой мальчик, никогда не забыть это Панино: «Какая же ты дурёха», и даже не сами слова, а вид её безмерной любви ко мне, сострадания и скорби в лице. Её мысль, уверена! молнией сверкнула в седой мудрой голове, и озарилась видением моей будущей жизни с этим грузом греха юности. Часто, ни с того ни с сего, я вдруг вижу это лицо, слышу её слова и начинается биться сердце, глаза наполняются слезами, спирает дыхание.
С минуту они молчали.
— А что с твоей мамой случилось, Сафрон? — спросила Клавдия Дмитриевна, вытирая слёзы.
 — Она не хотела жить в Баку. Причина была проста, перспективы купить квартиру у отца не было, а жить таким гуртожитком, как мы тогда жили, было невыносимо трудно. В Харькове был дом, в котором жила одиноко её мать, она долго предлагала переехать. Отец раздумывал, Баку ему был дорог, но решился всё же, ради семьи и меня. Мама поехала в Харьков проведать свою мать, обговорить с ней наш переезд и не вернулась. Её сбила машина.
 — О, Господи, это прямо, какое-то семейное проклятие! — закрыла лицо руками Клавдия Дмитриевна, — какой ужас!
 —А после умерла прабабушка — рак, когда мне было четырнадцать, за ней ушёл отец — рак, за ним бабушка — рак…она очень много курила.
 — Проклятие века! Мои ж вы дорогие! Как ужасно уходил мой муж, с этим же проклятьем. Неужели и Филимон так же?
 — Нет. Он долго жил на износ, принимал нейролептики, седуксен вместе со спиртным, этот смертельный коктейль остановил сердце. Они лежат рядом, бабушка, мой отец, отчим отца и Филимон на армянском кладбище, но недавно их перезахоронили на другое кладбище, там дорогу строили. У Фила есть сын на Украине, но от отца он отказался, его воспитал отчим. Так мы остались с Даной.
 —Твой папа застал Паню живой?
 — Да, мы все ездили и застали её умирающей. Она только улыбнулась, когда всех увидела, вздохнула и душа её отлетела в небо.
 — Она так и должна была умереть с её любовью к людям. Я недавно перечитывала Горького «Детство» и плакала, потому что находила в образе его бабушки духовное родство с моей мамой Паней, я бы поставила образ бабушки Горького в галерею лучших женских образов мировой классики. И верила Паня так же, как бабушка Горького — не по-книжному, без стояний на коленях, долгих молений, без осуждения людей, а как простые русские женщины, обременённые тысячью забот. Никогда не забуду, как приходившей к ней в слезах маленькой девочки Клавы со своими детскими горестями, обнимая и целуя меня, она ласково говорила: «Господь всё управит, девонька. Слёзки высохнут, коленки заживут, и солнышко выглянет с Господом».
 Она замолчала. С минуту сидела в задумчивости, опустив голову на грудь, после вскинулась:
 — От судьбы не убежишь. Пора и о деле, для этого я тебя разыскивала. Только, пожалуйста, пожалуйста, Сафрон, без гордых поз. Не обижай меня, ты парень разумный и понятливый, без выкрутасов нынешних, с головой на плечах. Конечно, деньги не лучший способ заглаживать грехи, но и не лишний, для решения многих жизненных проблем. Ты  молод и у тебя они непременно будут, да и тётя твоя должна на старости лет пожить по-человечески. Я могла бы отметить тебя в завещании, но это сопряжено с разными формальностями — сроками вступления в наследство, разными юридическими закавыками. Да и человек смертен. Господь иногда даёт людям долгую жизнь, время даёт, чтобы он себя осознал, услышал своё сердце. О судьбе внучек и Томочки я уже позаботилась в накладе никто не останется, не зря же в банках работала и вовремя акциями и паями обзавелась. Зять о себе сам позаботится, он успел неплохо попользоваться моими связями и полезной информацией, что равноценно в наше время деньгам. Томочке этот угорь не сможет вреда нанести, я всё продумала и подстраховалась. Мы избежим ненужных хлопот, оформим тебе дарение, Мотя всё сделает быстро, он толковый парень и мой поверенный в делах.
 — Клавдия Дмитриевна! — воскликнул красный от волнения Сафрон. — Пожалуйста, не нужно ничего этого…вы хорошая, добрая, я вас люблю, но, что подумает ваша семья? Никто такого родственника никогда в глаза не видел, седьмая вода на киселе, явился — не запылился… мне не по себе…
 — Надо, надо, Сафрон, — тоном, не допускающим возражений, сказала Клавдия Дмитриевна, — ты наш и должен получить положенное. Точка! Я сама себе хозяйка. Ты же у Моти сейчас остановился? Вот и хорошо завтра с утра с ним всем этим займёмся, он всё сделает, всё оформим быстро и без проблем.
Сафрон сидел, смущённо опустив голову, в это время в комнату вошла Тамара Мурадовна.
 — Как ты мама?
 —Так хорошо я давно себя не чувствовала, лапушка, будто груз с души свалился.
Дочь погладила мать по сложенным на коленях подрагивающим рукам и повернулась к Сафрону с улыбкой.
 —Девчонки ждут вас не дождутся. Пришли из института, еда им в рот не идёт, извертелись на стульях.
 — Пойдём к ним, Сафрон, — сказала Клавдия Дмитриевна, — Томочка, — прокати-ка меня гостиную.
Сафрон вышел вслед за женщинами Девушки, как по команде, приподнялись и бросились целоваться с бабушкой. Сафрон хотел улыбнуться, но не смог, его охватывало заторможенность и раздумчивое состояние.
 — Бабушка, ты душилась моими духами? — вскрикнула возмущённо.
—Утром делала обычный обход девичьих покоев на предмет соблюдения девицами порядка и не удержалась, ушко смочила, бутылёк больно красивый, — с невинным видом произнесла Клавдия Дмитриевна.
— Бабушка делает обход покоев на предмет обнаружения под нашими кроватями знойных Ромео, — расхохоталась Люба, бросая любопытный взгляд на Сафрона.
Клавдия Дмитриевна рассмеялась.
 — Ромео под нашими балконами я не видела, а духи твои, Надежка, для сорокалетних женщин в поиске, вот бутылки с Пепси Колой и тарелку с недоеденным бутербродом можно было бы утром вынести, не всё мать нагружать. Вы уже поели?
Девушки кивнули. Надежда с обиженным лицом бросила быстрый взгляд на Сафрона.
 —Давайте чая выпьем, — подкатилась к столу Клавдия Дмитриевна.
Вид у Сафрона был потерянный, охватила странная рассеянность. Чувствуя его настроение, все тоже чувствовали себя скованно. Тамара Мурадовна несколько раз бросала на мать взгляды с немым вопросом в глазах, но и та неожиданно стала рассеянной, в кончиках губ застыли горькие складки. Она не сводила глаз с Сафрона, обхватив подрагивающей рукой, стакан с чаем. Но озорная Люба, кажется, не видела возникшего напряжения и не смогла себя сдерживать, быстро проговорив:
 — Сафрон, в прошлый раз вы говорили, что играете в группе на гитаре. Сыграйте нам что-нибудь, я сейчас гитару принесу.
Сафрон вздрогнул. Попытался улыбнуться, но улыбка вышла тусклой и натянутой.
 —Любаша, без обиды, давайте как-нибудь в другой раз. Я с удовольствием устрою вам концерт, но сегодня неважно себя чувствую. Тамара Мурадовна спасибо за обед, долма была выше всех похвал. Клавдия Дмитриевна… он запнулся, слёзы навернулись на глаза.
  Клавдия Дмитриевна на метр откатилась от стола
 — Иди-ка сюда, сынок, — глухо произнесла она, и когда Сафрон подошёл, притянула его за руки к себе, обняла, поцеловала в голову, а он неожиданно для всех стал на колено и поцеловал ей руки. Вся компания изумлённо замерла, стало так тихо, что стал слышен ход старинных часов на стене, а Сафрон, потерянно улыбаясь, встал, обвёл всех невидящими глазами, слегка поклонившись, тихо  сказав: «До свидания, Тамара ханум, до свидания, прекрасные сестрёнки», быстро ушёл.
  — Что это с ним? — наконец вымолвила Надя, — странный какой, заболел?
Люба же сердито фыркнула.
 — Бабушка, что это у вас с ним за дворцовые интриги и средневековые этикеты? Сынок, поцелуи, коленопреклонение. Шпаги, жаль, у тебя не было в рыцари гостя посвятить. Сестрёнки! Похвальбун! Он, видите ли, плохо себя чувствует, да просто хвастанул, понтанулся, а играть стопудово не может на гитаре, вот и засовестился!
 — Цыц, стрекоза! —гневно сверкнула глазами Клавдия Дмитриевна. — Порхаете, как бабочки в вечнозелёном благоухающем саду, всё получаете на блюдечке с золотой каёмочкой. Рыцарь! Рыцарь — горькой жизнью посвящённый, не дай Бог вам такой судьбины, как у этого… похвальбуна.

* * *
Сафрон шёл быстро, как на автопилоте, словно дорога ему была хорошо знакома. Попав ногой в глубокую рытвину с грязной водой и битым ледком, он не заметил этого. Несколько раз ему предупреждающе сигналили попутные машины, он механически отступал на обочину. Очнулся у большого магазина «Лента» со стоянкой для машин, свернув к нему, став в очередь к кассе, попросил пачку «Винстона». Пожилая женщина за прозрачным пластиковым забралом потребовала надеть маску, он непонимающе смотрел на неё. «Маску наденьте и проснитесь», — повторила она. «Да, да, сейчас», — очнулся он.
 Он перекурил под навесом у урны, бородатый бомж попросил у него сигарету, он отдал ему пачку и опять пошёл по тротуару, не ведая, куда идёт. Посыпал редкий снежок, ступор в котором он находился, проходил. Он огляделся. Вокруг был серый пейзаж из старых панельных высоток, мысли возвращались к рассказу Клавдии Дмитриевны.
Думал он об отце, о том, как один поступок человека может изменить жизнь многих, сдвинуть их с предначертанной дороги на другую, по которой им пришлось пройти с горькими потерями, фактически прожить другую жизнь. Он пытался представить себе ту, другую жизнь, какая могла бы быть, если бы его бабушка вышла замуж за погибшего любимого и представить эту другую жизнь не мог.
 В голове рождались фантастические картины: бабушка могла родить родных братьев и сестёр, но это были бы не Фил и Дана, а совсем другие люди, и он сам был бы другим —  не Сафроном (если бы вообще появился на свет!), — отец мог жениться на другой женщине, а она бы родила другого ребёнка, не его — другого!
 Поражённый этой мыслью, он остановился. Вспышка была ослепительной: «Игорь — мой отец! Бабушкиного любимого звали Игорь! Сына она назвала Игорем! Она любила, любила, любила, любимый остался в её сердце, а вечным напоминанием о нём стал сын, её первенец — мой отец! Наверное, он был похож на своего отца, я сейчас вспомнил, как иногда она смотрела на моего отца, как светились её глаза горестной нежностью».
Щит сообщал, что рядом станция Удельная, он очнулся, слева шумел большой рынок, Нога совсем замёрзла, он пошёл по рядам. У палаток приплясывали от холода продавцы кавказского вида, зазывая по-русски покупателей, акцент многих выдавал в них азербайджанцев. Он остановился у одной палатки с рядами кроссовок на прилавке, тот бросился к нему, тараторя: «Скидка, скидка, хороший скидка издэлаем, товар люкс!
 Сафрон попросил его на азербайджанском, подобрать ему кроссовки потеплей. Продавец расцвёл, засуетился, заговорил с ним на азербайджанском. Показывая разные кроссовки, между делом расспрашивая, откуда он, что делает в Питере. Сафрон выбрал тёплые кроссовки, получив в подарок связку носков. Переобувшись в палатке, выбросил старые кроссовки и носки в урну, продавец крепко пожал ему руку с пожеланиями здоровья. В такси его охватила дрёма, чувствовал он себя больным.

6.
 Дверь ему открыла Ольга Николаевна. Карацюпа, по всему принял его в семью, повиливая хвостом, ткнувшись носом ему в колени и получив положенную порцию ласки. Ольга Николаевна улыбалась милой улыбкой, но была явно расстроена и напряжена. Из кухни слышались громкие голоса: рокочущий баритон Сергея Андреевича и тусклый монотонный бубнящий голос Матвея.
Когда Сафрон вошёл в кухню и присел к столу, то сразу же заметил, что Сергей Андреевич опять в довольно приличном подпитии и уже не во вчерашнем, весёлом и благостном настроении. Сгусток тяжёлой грозовой атмосферы висел над столом. Компания сразу замолчала, мужчины глухо и невнятно поздоровались с ним, отводя глаза в сторону. Саша с виноватой улыбкой сразу же сел рядом с ним, протянув руку для рукопожатия.
Сафрона немного знобило, болела голова. Чувствовал он себя не уютно, остро осознавая, что оказался сейчас не месту. Ольга Николаевна предложила ему поесть, он попросил чаю. Бросив на отца злой взгляд, Матвей резко встал. Буркнув: «Мама, спасибо», глядя поверх головы Сафрона, тускло бросил:
 — Завтра у нас трудный день, в девятом часу утра я заеду за тобой.
Он вышел из кухни и вскоре хлопнула входная дверь.
 — Крючкотворец, — буркнул Сергей Андреевич.
 — Серёженька — умоляюще приложила руки к груди Ольга Николаевна, бросив быстрый смущённый взгляд на Сафрона.
 Сергей Андреевич отмахнулся, потянулся к пустому графину, раздражённо его отодвинул, теплея лицом, глянул на Сафрона.
 — Быстро дошёл до Коломяг, отважный каспийский варяг? Надо же, с расстройства в рифму заговорил. Не замёрз, южанин? Сегодня градусов десять было.
 — О, я прекрасно прогулялся! Чудесный день без ветра, морозец, в полдень солнце выглянуло, прямо-таки иллюстрация к стихотворению Пушкина о зиме. Я люблю много ходить, — Сафрон жадно пил горячий чай. — Знаете, прогулка по зимнему Петербургу настоящее наслаждение, по сравнению с прогулкой в Баку в августовское пекло. А сколько я сегодня успел увидеть интересного! Даже на месте дуэли Пушкина нечаянно оказался.
 — Вы не видели белые ночи и развод мостов, — вставил Саша, — вот когда у нас красота!
 — Надеюсь, что когда-нибудь увижу, — сказал Сафрон.
К столу неслышно подошла Ольга Николаевна, поставила перед мужем стакан чая, а он приобнял её за талию, притянул к себе, заглядывая в глаза, поцеловал.
 — Спасибо, лапушка, иди, приляг, умаялась же, через минуту приду, устал сегодня, — сказал он тихо и ласково и Сафрон неожиданно увидел совсем другого человека, мягкого, любящего и нежного.
Не допив чай, Сергей Андреевич встал, пожелал спокойной ночи, приказал Саше убрать со стола, а тот вскочил и, умоляюще глядя на деда, попросил у него разрешения спать сегодня в комнате Матвея. Сергей Андреевич рассмеялся.
 — Ну, если Сафрон не возражает…
Саша повернулся к Сафрону, он, улыбаясь, кивнул.
Когда Сафрон улёгся, прибежал Саша в пижаме, как мышь нырнул под одеяло, лёг на бок к нему лицом, спросив тихо:
 — Выключить торшер?
 — Пусть горит. У вас в доме сегодня ненастная погода. Дедушка с бабушкой расстроены, Матвей, кажется, на нервах. Мне ужасно неловко, заявился во время серьёзного семейного разговора.
Саша хихикнул.
 —Хорошо, что появились и остановили «семейный спорт», как дед называет такие разборки. Он сегодня наклюкался. Мы с ним на кладбище были, ещё там начал, с собой малёк прихватил. Замёрзли, а дома горячий борщец, ну он и продолжил… согреваться. Как обычно, слово за словом, Матвейка и попал под горячую руку. Дед стал его упрекать за то, что он три года на могилах дедушки и бабушки не был, и за то, что влез в кредитное рабство из-за покупки дорогой машины. Матвей в последнее время вообще какой-то смурной и угрюмый, он и с моей мамой постоянно цапается. Матвейка огрызнулся, типа света Божьего не вижу, заколебала проклятая работа, в отпуске два года не был, а дома не отдохнёшь, всё ещё мальчиком для битья считают, нотациями кормят, как школьника. Зря он это сказал, дед-то про его работу слышать не может. Он юристов зовёт крючкотворцами и мошенниками, — его когда-то юристы надурили, вот он и сердится. И понеслось! Короче, дед наехал на Матвея. У него это любимая тема: работаешь на предателей, прислуживаешь врагам народа, шулерам, аферистам, которые свои тёмные делишки обделывают. Проехался по начальнику его конторы Головчину, сказал, что их аферистическую контору нужно назвать «Додсон и Фогг». Он всех адвокатов, которых видит по телеку, называет Додсонами и Фоггами, как увидит, так сразу: тьфу, очередной Додсон или Фогг…
Сафрон расхохотался. Саша глянул на него недоумевающе.
 —Это, Саша, такие хитромудрые и подлые юристы из замечательной книги «Посмертные записки Пиквикского клуба».
 — А-а-а, — протянул Саша, — а я думал это каламбуры деда. Так у него эта толстенная книга на прикроватной тумбочке лежит, как библия у священника. Говорит, лучше всякого антидепрессанта действует на нервную систему.
 — Рекомендую и тебе прочитать эту замечательную книгу. Ты сам-то читаешь или как все теперь в инете шаришь?
 — Читаю, от бабушки не отвяжешься, она такая змей-искуситель, но не кусачая. Хитренькая, не навязывает, на мозги не капает, приласкает, книжку на тумбочку подкинет, а после по ходу спрашивает, что запомнилось, понравилось, не понравилось. Приходится читать, чтобы не облажаться перед ней, она ж сразу просечёт, если просто пролистать, как в школе или по диагонали пробежаться. Правда, книги хорошие подкидывает.
 —Ты удивительно хорошо говоришь, для своего возраста и нынешнего окружения, Саша, почти не употребляешь молодёжных словечек, а бабушка у тебя в самом деле замечательная.
 — Я могу и со словечками, — рассмеялся Саша, — это смотря, где и с кем.
Сафрон посмотрел на него с удовольствием.
 — А что последнее прочитал?
 — «Преступление и наказание». Бабушка говорит, что каждый петербуржец обязан эту книгу прочесть. Прочёл, ну и отстойная же жизнь тогда в Питере была!
— Ни тебе МакДональдса, ни на футбол не сходить, ни в «танчики» или в ГТА сыграть с друзьями, — рассмеялся Сафрон.
Саше, по всему, так не терпелось дорассказать о семейном конфликте, что он без пауз вернулся к продолжению своего рассказа:
 — Матвей психанул. Прихожу, как в чужой дом, сразу придирки, возьму ещё один кредит, куплю квартиру, поживу, наконец, спокойно. А дед ему: во, во, обвешаешься кредитами, как медалями, за фальшивым престижем гоняешься. Ещё кредит за прежний «Hyundai» не выплатил, продать времени нет, а уже влез в новый, взял тачку дорогущую, престижную. Повесишь себе на шею ещё и квартиру, станешь полным кредитным орденоносцем. Скромнее нужно быть, я на советской «Ниве» езжу, а все мне дорогу уступают, боятся поцарапать свои заморские цацки, быстро соображают, что дороговато это выйдет. Знаете, какой у него стикер на заднем стекле наклеен?
Сафрон опять рассмеялся.
 — Наверное, враг не пройдёт победа будет за нами.
 — Почти. «Граница СССР священна и неприкосновенна». Ну, тут пошла у Матвея обычная бодяга. Он, когда распсихуется, даже заговариваться начинает. Красный стал, как из пулемёта отстреливался: совки, страну свою, про… продули, ничего не смыслите в современной жизни, плюсов не замечаете, закостенели, Отче наш — лишь бы не было войны, кнопочными телефонами пользуетесь, не в силах смартфон осилить. Естественно, дед взвился и завёлся...
 — Не в добрый час я к вам подселился, — схватился за голову Сафрон, — а Матвей был женат?
 — Как бы был, — засмеялся Саша, — он полгода с нами не жил, снимал квартиру со своей Анжелой артисткой. Такая кикимора! Типа той бабки у разбитого корыта. Разбежались. Вернулся домой, а вы?
 — Как бы тоже недолго был, — засмеялся и Сафрон.
 —Женщины, — деловито проговорил Саша, — сейчас это у всех молодых, долго не живут вместе. Дед говорит, что сейчас найти стоящую жену, все равно, что искать белого медведя в дебрях Амазонки. А Моте, знаете, ему ужасно хочет разбогатеть, у него идея. Он как-то начинал мне рассказывать о планах, но не до конца. У него какие-то планы грандиозные, типа, фортуна обязана улыбнуться. Между прочим, зарабатывает он совсем неплохо. Дед его подкалывает: чего ждать улыбки уличной девки Фортуны? Женись, как в старые времена на богатой купчихе, с весёлыми окунёвыми губами, сразу богатым станешь, ты же юрист — отожмёшь у неё богатства. А знаете, куда он сейчас поехал на ночь?
 —Я не провидец, Саша, — Сафрону стало весело.
 — В карты играть. У них тусня своя. Да только он проигрывается постоянно.
 — Откуда ты это знаешь?
 —Он ещё когда в школе учился, попался. В старших классах у него компашка была, в карты на деньги играли, а он деньги тырил из дома, ну и попался, скандал дома был, а дед с его дружками политбеседу провёл, хвосты им прикрутил.
— Откуда ты знаешь? Ты же родился, по всему, позже.
— Дед как-то ему напомнил, а я слышал. Матвейка и сейчас играет, когда на ночь уезжает, молится, бормочет: дама, семёрка, туз, а после приезжает, я его спрашиваю — выиграл? А он злится — король, семёрка, туз.
 — Плохое дело, лудоманы плохо заканчивают.
 —Ну, да — лотерея. А вы по делу приехали в Питер?
 —У меня обнаружилась родственница, старая женщина, я о ней слышал от отца, но никогда не видел, вот сейчас только познакомился.
 —А-а-а, знаю! Мотя немного говорил про это бабушке. А мы, между прочим, их всех знаем, Головчиных-то, и Клавдию Дмитриевну, и девочек, и их маму. Они же все в нашем доме раньше жили, сёстры в моей школе учились. Мотя тоже эту школу окончил, он на золотую медаль шёл, а её дочке какого-то туза отдали, спонсора школы. Квартира Головчиных стоит сейчас пустая, в ней недолго жила старшая дочь тёти Тамары Верочка с мужем, пока они не развелась. Летом в квартире иногда живут родственники из Азербайджана. Мы с этим семейством дружили, летом часто видимся наши дачи рядом. У них, правда, не дача, а домище крутой. Ге;рка тоже в нашей школе учился.
 —Ах, вот так даже?! Значит, вы и в школе, и во дворе общались?
 —В школе и во дворе, в гости друг к другу ходили. Но я только с Любашей и Герой общался, на великах вместе гоняли, по городу гуляли, на футбол ходили, на острова. Старшие сёстры с Матвеем общались. Спать хотите?
 —А давай подремлем минут шестьсот, завтра Матвей обещал трудный день, спокойной ночи, Саша.
Саша выключил торшер. Сафрон поставил будильник в телефоне на семь тридцать, в голове была мешанина, он переваривал рассказ Саши и кое-что прояснялось в голове. Засыпал он тяжело, ему снилось, что он идёт по длинному мосту, а навстречу идёт, улыбаясь, Агнесса с фотографии в телефоне Захара. Но они не сближались, это был стоп-кадр, они перебирали ногами, улыбались, но стояли на месте.

* * *
Проснулся он рано. Чувствовал себя хорошо, будто и не было вчерашнего недомогания. Саша безмятежно спал, Сергей Андреевич с женой завтракали, пригласили его, настроение у них было благостное. Говорили о погоде, близком лете и дачной жизни, о последних событиях в России. Сергей Андреевич едко потешался над каким-то молодым певцом-мажором, сыном магната-миллионера с псевдонимом Юркисс, которого Президент страны наградил орденом «За заслуги перед отечеством» II степени», якобы за то, что этот патриотичный парень пел в Крыму и на Донбассе. Как всегда он подпустил очередной каламбур, рассмешив Сафрона и жену, сказав, что как только этот мажор, разберётся в разнице между мажором и минором Президент обязан наградить его «Героем России» и добавил, усмехнувшись: «Такое вытьё так же далеко от искусства, как Калининград от Сахалина, надо же: награждён «за большой вклад в развитие отечественной культуры и многолетнюю плодотворную деятельность». Многолетнюю! Надо же, жить не жил ещё, соплежуй!»
 Ольга Николаевна улыбалась, выглядела свежо. Матвей пришёл на час раньше обещанного времени, с припухшими глазами, угрюмый. Есть не стал, выпил кофе, не поблагодарив мать, встал из-за стола, бросив Сафрону: «Жду тебя в машине».
С испортившимся настроением Сафрон попрощался с помрачневшими супругами и вышел за ним. Чувствовал он себя неуютно, жить в семье, где идёт вечный раздор, быть посторонним свидетелем этого раздора становилось невыносимым. Он решил больше не тянуть, сев в машину, сразу же сказал:
 —Я очень благодарен тебе и твоим родителям за приют, Матвей, но сколько ещё продлится мое пребывание в Питере не ясно, вот-вот вернётся твоя сестра, а мне совсем не хочется создавать вам неудобства. Можешь мне помочь со съёмом квартиры?
Матвей искоса глянул на него.
 —Могу, но сегодня и завтра ты ещё можешь у нас быть, сестра приедет через два дня, а я поищу тебе жильё. У нас есть несколько заявок от хозяев, которые не рискуют сдавать жильё кому попало. Ты в центре хочешь жить, или в спальных районах?
 — Мне всё равно. Желательно подешевле.
 Матвей опять глянул на него в этот раз с какой-то странной кривоватой ухмылкой.
 —Ну, дружище, денежная сторона точно не должна тебя волновать. Клавдия Дмитриевна обязала меня все твои дела устраивать, мне за это платят.
Сафрон покраснел, такого странного и отстранённого тона от Матвея он не ожидал.
 —Матвей, я так не привык. Ты это сейчас так сказал, будто я тебе создаю лишнюю и ненужную нагрузку. Если тебя это грузит и отвлекает от дел, просто подскажи мне алгоритм действий, чтобы я не делал лишних движений, я ведь города не знаю. Конечно, я благодарен Клавдии Дмитриевне и тебе за заботу, но, в конце концов, я не маленький и сам могу о себе позаботиться в таких мелочах. Мне стыдно сидеть на чьей-то шее, тем более на шее доброй и обременять людей хлопотами.
 — Как знаешь, моё дело выполнять приказы работодателя, — сухо бросил Матвей и включил радио.
Сафрон посмотрел на него долгим недоумевающим взглядом. Матвей сидел, наморщив лоб, с плотно сжатыми губами, на его бледном лице со скорбным выражением поигрывали желваки. Тон и форма в какой он подал своё отношение к его просьбе, болезненно укололи. Намеренно или непроизвольно он не прямо, но высказал своё мнение, а оно означало, что просьба его напрягла, что она вынуждает его заниматься дополнительными делами. Это выглядело довольно странно, ведь ещё совсем недавно у них складывались дружественные отношения, по крайней мере, ему так казалось. «Легко и просто поставил меня в унизительное положение человека, просьбы которого ему в тягость?! Неужели не понимает, что обидел меня. Что я такого сделал? — думал Сафрон, глядя в боковое окно, — какой дал повод высказываться так грубо и прямолинейно? И не лицемерно ли «плясать» при этом перед Клавдией Дмитриевной, храня в голове совсем другие мысли?» От всех этих вопросов без ответа ему до тошноты стало плохо.
А повод так себя вести Матвею, любителю ковыряться зубочисткой в своём разжиженном нереальными идеями мозгу нашёлся. Болезненные ковыряния вначале крутились вокруг ссоры с отцом, обид, периодически перескакивая на свои личные проблемы, а они были.
    Неожиданно у него начали созревать отношения с влюбчивой Надей. Днём он ей звонил, предложил встретиться в этот уикенд, сходить в клуб или ещё куда-нибудь, но она неожиданно отказала ему, а говорила с ним довольно резко, как-то лениво и нехотя, словно ей неприятно было его предложение.
Отказ Нади разозлил. Он написал ей в сообщении, что им нужно встретиться и поговорить, она не ответила. Это взбесило, а ведь, как чудно и многообещающе всё начиналось!
 Накануне приезда Сафрона, в «День всех влюблённых», он пригласил Надежду провести вместе вечер в клубе, она с удовольствием откликнулась. Наврав матери, что идёт на день рождения подруги, выторговала у неё разрешение с условием быть дома не позже одиннадцати. Они мило провели вечер, танцевали, выпили немного вина, Матвей галантно ухаживал, Надежда была обворожительна, её приглашали танцевать мужчины, но она всем отказывала, показно обнимая Матвея. Около десяти ей позвонила мать с напоминанием вернуться домой вовремя, и она раздосадовано попросила отвезти её домой. В такси позволила ему обнять себя и даже поцеловать в щёку, но у дома отстранилась и убежала.
Сближение началось с переписки в сети, они шутили, обсуждали фильмы, события, а многообещающим итогом сближения стало её согласие пойти с ним в клуб. В доме Головчиных Матвей вёл себя строго и осторожно, чтобы возникающих, как ему казалось отношений с Надей, никто не заметил, собственно, трусил наезда Ивана Панкратовича, зная его острые глаза, убийственную прямоту в высказываниях и грубость.
 Хотя вряд ли это можно было долго скрывать, поскольку Надя вела себя в его присутствии слишком раскованно, а Тамара Мурадовна и соколиные глаза Клавдии Дмитриевны обязаны были заметить горящие глазки дочери и внучки: они-то прекрасно знали импульсивный и ветерком подбитый нрав Надежды, по-выражению Клавдии Дмитриевны. Впрочем, Матвей играл сдержанность хорошо, не на минуту не забывая о суровости и гневливости своего работодателя.
 Вхож в дом Головчиных Матвей был уже давно и фактически с подачи Головчина к нему в семействе прилипло одомашненное Мотя. Правда, в его устах это «Мотя» всегда звучало грубовато-фамильярно, с плохо скрываемой издёвкой, тогда как члены семейства всегда с ним были душевны. В общении с боссом Матвей остро чувствовал выверенную порцию презрительности и высокомерности, с какой-то неприятной миной в лице человека, которому прискучило говорить с собеседником. Приказной тон всегда был непререкаемо командный, и что более всего обиднее, даже при сотрудниках и при клиентах, он мог говорить с ним, как со школьником на побегушках или лакеем. Это дико напрягало и обижало, в такие моменты он про себя матерно крыл его, стучало в висках, сжимались кулаки.
 Но ещё больше напрягали «курсы повышения квалификации», которые Головчин с видом метра, периодически проводил, когда был в благодушном состоянии. Вот и вчера он на весь день испортил ему настроение. В работе у Матвея был важный господин, богатый конозаводчик, с которым наконец-то удалось заключить договор. Когда он радостно сообщил об этом Головчину, тот не похвалил его, а заставил в который раз выслушать поучения. «Что ты всё на вы, да на вы, с клиентами? Много чести лебезить перед каждым дерьмом — здоровье дороже. Эту лошадь, Мотя, давно уже можно было с руки кормить, а ты с ним месяц проваландался, вы;кая. — говорил он. — Я вот человек со стажем и опытом, но с клиентами только до определённой поры практикуюсь, хе-хе, в вежливости, а улучу момент, да и подпущу что-нибудь ему на ты, свойское, для разгона простоты общения. Клюнет, можно и что-то с грязнотцой подбросить из анекдота. При;мет — сблизитесь, дело быстрей пойдёт, может что-то и себе ещё откусишь от его связей, а станет, сволочь, в позы вставать, губки поджимать, интеллигентничать, — сменишь тактику, перейдёшь к юридическому буквоедству. Допеки козла, погоняй, высунув язык, помучай, силу свою покажи. Учись, Мотя, а то ты выглядишь, как какой-то прибитый коллежский регистратор из рассказов Гоголя». Обзывая про себя Головчина последними слова, сдерживая ярость, Матвей вышел из кабинета.
 Впрочем, в офисе, в отсутствие Головчин, себя он ощущал каким-никаким, но начальником и вёл себя так же, как он — с кем поведёшься, от того и наберёшься! Чувствовать себя в роли начальника было приятно.
  Платил ему Головчин исправно и хорошо, доплачивал «конвертами» за сложные и большие дела, но даже и этот акт никогда не выглядел благодарностью за хорошо проделанную работу, а делался им со скучающим лицом благодетеля, вынужденного благодарить.
 Возможно ни Головчин, ни остальные члены его семьи, не смогли бы изменить что-то в отношениях Нади и Матвея, если бы они зарождались по небесному сценарию, по взаимной любви. Её не было — жизнь этого зародыша отношений выглядела туманно. Матвею нравилась красивая молодая женщина, но и подпольная мысль войти в удачливую семью назойливо зудела в нём. У Нади же это была уже не первая влюблённость, хотя назвать её абсолютно ветреной девицей было нельзя, но чем иногда заканчивается влюблённость молодой девушки в человека, мыслей и помыслов которого ты не знаешь, примеров в жизни предостаточно.
 Их отношения незримо начинались давно. Учились в одной школе, жили в одном доме. Когда он оканчивал школу, она ещё училась, поступив в ВУЗ, почти каждый день он видел её во дворе, на его глазах угловатый подросток превращался в красивую девушку. Ну, а когда начал работать у Головчина и стал бывать в их доме, уже видел созревшую красавицу, которая поглядывала на него с интересом, а он, как говорится, не стал толочь воду в ступе, решил приударить.
И тут этот отказ Надежды после многообещающего вечера в клубе! Он разбудил «тараканов» в его голове. Человек мнительный, чрезмерное внимание он придавал тону общения, мимике людей, с которыми приходилось общаться, при этом сам иногда забывался и мог быть некорректно фамильярным и грубым. Как-то незаметно он даже самонадеянно стал себя считать опытным физиогномистом. В злых раздумьях о причинах резкого отказа Надежды и в болезненном ковыряние в себе в поисках ответа на это, как-то бочком, поверх его раздумий, засвербила и мысль о Сафроне, который неожиданно вошёл в круг его интересов.
 Она противно зудела на задворках подсознания, как гуд проводов линий электропередач. Хотя ничего ещё особенного не произошло, а кандидатуру Сафрона можно было откинуть из списка соперников, — ведь он вот-вот должен  уехать, — он тем не менее оценил его, как потенциального соперника, что посеяло очередную тревогу.
Он вообще слишком много тревожился за то, чему большинство людей не придаёт значения. Человек может обыграть компьютер в шахматы, но ни компьютер, ни человек не может угадать самое близкое будущее в движении времени. Вот это будущее-то и волновало Матвея, мучило, он проживал быстро исчезающее скучное настоящее в дурацких грёзах: он просто клерк без перспектив, без состояния и своего жилья, наёмный работник, которому скоро тридцать. В этой ситуации он не нашёл ничего лучшего, — после того, как раза три крупно выиграл в подпольном казино, — попытаться обрести любовь Фортуны. Он неумолимо скатывался в яму, которая всегда ожидает людей мнительных и бесхребетных.
Репутацией он дорожил. Живя тайной жизнью, болезненно охранял от чужих глаз личную жизнь, отца считал неудачником и склочником, сводную сестру занудой. Мать любил, но знал, что она разделяет мнение мужа о нём, хотя никогда вслух не поддерживала эскапад отца в его адрес в силу своего мягкого примиренческого характера. В ночь, когда он ушёл из дома, а Саша беседовал в его комнате с Сафроном, он поехал в свою мужскую компанию играть в карты, хотя до этого не собирался этого делать. Там-то ему в разгар игры и позвонила Клавдия Дмитриевна. Разговора о сумме дара Сафрону она до сих пор ещё не заводила, но в этот раз сказала, что определилась с суммой пожертвования, совершенно огорошив его.
 Всё это время пока он занимался делом Сафрона, подспудно он болезненно размышлял о том, какой примерно будет эта награда и его предположения никогда не поднимались до миллиона рублей. Ему думалось, что даже миллион слишком уж большая награда человеку, которого Клавдия Дмитриевна никогда не видела. В конце концов он стал думать, что и тысяч семьсот слишком много для такого случая, и остановился в своих беспокойных маразматических-математических выкладках о чужих деньгах, на полумиллионе, посчитав, что это было бы куда ни шло, хотя тоже многовато. Но четыре миллиона рублей Сафрону?! Такая щедрость виделись ему крайним расточительством, невероятным безрассудным альтруизмом, даже пришла мысль о старческом слабоумии Клавдии Дмитриевны. «За что?», — расстроено, негодовал он в тот вечер, будто его самого лишили законного наследства. На этот звонок Клавдии Дмитриевны он свалил и свой карточный проигрыш в этот вечер. Когда, казалось, пришла выигрышная карта, он весь в раздражённых думах об этих деньгах потерял бдительность, проиграл двести долларов и с горя выпил лишнего. Сейчас Сафрон, не сделавший ему ничего дурного, был ему неприятен и скрыть эту неприязнь, ему не удавалось.
До самого офиса они ехали молча, попали в пробку, Матвей сквозь зубы ругался, ни разу не взглянув на Сафрона.

* * *
Офис был на Петроградской стороне в доме дореволюционной постройки, о чём сообщала доска на фасаде. Они поднялись по отполированной за век миллионами ног парадной лестнице на второй этаж. В холле, за огороженной стеклом стойкой для посетителей, их радушно поприветствовала красивая и ухоженная немолодая секретарша, Матвей хмуро кивнул ей. В большой комнате за рабочими столами у мониторов сидела четвёрка молодых ребят, они привстали, поздоровались. Бросив им коротко: «Привет», Матвей отпёр ключом кабинет и пригласил Сафрона. Быстро просмотрев какие-то бумаги, он несколько минут задумчиво смотрел в окно, тяжело вздохнув, повернулся к Сафрону. Заговорил как-то раздельно, ломая предложения многоточиями.
 —Мне вчера звонила Клавдия Дмитриевна … просила сегодня всё закончить … к одиннадцати подъедет наш нотариус и поедем к Головчиным…
Он приостановился, опять глянул в бумаги и отодвинул их в сторону.
 — Вообщем, там и оформим дарственную. Ещё вопрос… она может сделать это живыми деньгами, или другим способом, по твоему желанию, например, переводом на карту, можно в обеих комбинациях… впрочем, тебе решать…
Сафрон рассеянно глянул на него, он сейчас с тоской думал о очередном долгом вечере с Матвеем во взрывоопасном кругу семьи Голубятниковых.
— Каких денег?
Матвей передвинул коробку со штампами и печатями и скучным голосом бросил, отводя взгляд в сторону:
 — Могу тебя поздравить, ты стал миллионером, Клавдия Дмитриевна презентует тебе четыре миллиона рублей.
Он ожидал от Сафрона восторга, всплеска эмоций, но вместо этого испугался его вида — Сафрон побелел и запинаясь оторопело проговорил:
 —Четыре миллиона рублей? Зачем?! Они мне не к чему. Такие бешеные деньги, они очень пригодятся девочкам Тамары Мурадовны. Нет, нет, я очень рад, что нашёл пусть и не кровную, но сестру моей бабушки, она часть истории моей семьи, меня приняли в их дом, как родного, я вообще, Матвей, не думал о деньгах, видел просто некий символический акт дружелюбия. Нет, нет, нет, я не могу принять такие деньги! Я Клавдию Дмитриевну полюбил, как мать, но эта щедрость излишня, хотя и уверен, что даётся от сердца. Нет, нет, нет…
 —Дело твоё, — сухо бросил Матвей с быстро мелькнувшей мыслью: «Да не хитрец ли ты великий, не Тартюф ли? Как же пылко и быстро восточный гость выдал благородный ответ!»
 —Дело твоё, — повторил он, — но поехать к Головчиным нам придётся, Клавдии Дмитриевне и предъявишь свои пожелания. Ей виднее, она решит, как быть, а вот и наш нотариус.
В кабинет вошёл пожилой мужчина с военной выправкой.
 —Здравия желаю, — бросил он весело и крепко пожал руки Матвею и Сафрону, — едем?
Усевшись на переднее сиденье, пристроив свой пухлый портфель на колени, весь путь он рассказывал анекдоты, сам же первый и хохотал, Матвей коротко и принуждённо смеялся. В доме Клавдии Дмитриевны нотариус галантно поцеловал руку Тамаре Мурадовне, перед Клавдией Дмитриевной, склонив лысеющую голову, расшаркался в любезностях. Наде и Любе бросил воздушный поцелуй, воскликнув: «Афродита и Елена прекрасная!»
Клавдия Дмитриевна, усмехаясь, остановила его.
 —Алексеич, старый ловелас, не трещи, давай делом займёмся… а ты, Сафрон, посиди пока с девочками, мы с этим старым лисом и Мотей посекретничаем.
Сафрон смущённо присел на диван, откинул волосы назад, в этот раз он оставил свой берет в прихожей. Тамара Мурадовна покатила коляску с матерью в её комнату, а Матвей, прежде чем войти за ними, что-то шепнул нотариусу на ухо, тот изумлённо обернулся к Сафрону, вытаращив глаза. Сафрон только собрался ответить на вопрос Любы о том, где он успел побывать в Питере, как Матвей и нотариус буквально вылетели из комнаты Клавдии Дмитриевны, а за ними сразу же выкатилась она сама, осипшим голосом сказав:
 — Сафрон, зайди ко мне, пожалуйста.
Сафрон растерянно встал, прошёл мимо переминающихся Матвея и нотариуса и вошёл в комнату. Тамара Мурадовна ласково глянув на него, сразу же вышла и прикрыла дверь.
Клавдия Дмитриевна плакала. Сафрон не знал, куда себя деть, сквозь слёзы она говорила, вытирая глаза платком:
 — Сафрон, Сафрон, Сафрон, неужели ты подумал, что богатая старушенция решила таким образом откупиться от греха перед бедным мальчиком?
Краснея, Сафрон привстал с кресла, открыл было рот, но она остановила его, подняв руку:
 —Да разве ж деньгами откупишься от содеянного греха? Я давно уже поняла, что в вине человека уже заложена расплата. Может быть смерть моего мальчика… о, Господи прости… да, я не бедная вдова с двумя лептами пожертвований, но и она, наверное, была не без греха, ведь все мы люди. Но Христос её возвысил над богачами-фарисеями за поступок, за движение сердца, за веру, понимаешь? Это, конечно, вопрос вопросов: можно ли одним добрым поступком стереть старый проступок? У Господа другие расчёты де;бета и кре;дита поступков людей — он самый строгий ревизор и им давно выведено, что нет безгрешных людей. Над математикой в переводе грехов и добродетельных дел в цифры он посмеётся. Он не бухгалтер, душевед, а я надеюсь, что он видит движение моей души и сердца, надеюсь на его милость. Но, Сафрон, Сафрон, не из поступков ли состоит вся жизнь человека?! Пожалуйста, не суди меня, ты добрый парень, я тебя в первый же день выглядела, ты сердце моё обрадовал, надежду дал. Я скоро свижусь с Тамарочкой, Панечкой, Игорем с его отчимом, твоей мамой, Филом и расскажу им, какой у них прекрасный продолжатель рода живёт на земле. Знаю, что все они сейчас видят нас и радуется. Пусть тебя не волнует мое и наше благосостояние, уверена, что это первое, о чём ты подумал по скромности своей и неприхотливости. С этим у нас, слава Богу всё в порядке, девочки и их мать отмечены в моём завещании и юридически защищены. И неужели ты будешь отрицать слова Господа: кто плохо сеет, тот и пожнёт плохо?
Сафрон со слезами на глазах ломал пальцы, опустив голову.
 —Или эти: если брат или сестра наги и не имеют дневного пропитания, кто-нибудь из вас скажет им: «Идите с миром, грейтесь и питайтесь», но не даст им потребного для тела, что пользы? Однажды я сделала вид, что не знаю этого, хотя и понимала суть высказывания. Сейчас я всё делаю в трезвом уме и здравом рассудке, ты же не считаешь меня выжившей из ума рухлядью?
Сафрон вскочил и обнял её, она гладила его по голове, отодвинув, улыбнулась:
 —Позови Матвея с этим старым сквалыгой, Тамарочку и девочек.
В течение часа все формальности были окончены, Сафрон с красным лицом, серьёзный Матвей и нотариус с довольным видом сытого кота вышли в гостиную. Тамара Мурадовна выкатила мать и предложила всем отобедать. Нотариус отказался, сославшись на занятость, ещё раз бросив воздушный поцелуй, весело прыснувшим девушкам, Матвей попросил кофе, присел на диван рядом с Надеждой. Кофе пили все кроме Любы, поёрзав, она бросила хитрый взгляд на Сафрона, ушла, вернувшись с гитарой, уселась на диван, с независимым видом перебирая струны.
Сафрон приходил в себя, Матвей сидел рядом с Надеждой, вдыхая запах её духов, волновался, и неожиданно заметив, как она смотрит на Сафрона, напрягся. Отпивая кофе и дежурно улыбаясь, он стал искоса посматривать на неё и Сафрона, и вскоре перестал сомневаться в том, что Надежда старается привлечь его внимание. Ему стало жарко и душно, нервным движением он ослабил галстук, а Люба, брякнув по струнам, раздражённо воскликнула:
 —Почему, эта чёртова гитара расстраивается, не могу понять. Сафрон, вы говорили, что играете, не могли бы вы подстроить эту балалайку?
 —А у вас нет тюнера?
 —А что это такое?
 —Приспособление для быстрой подстройки гитары.
 —У меня не только тюнера, но и слуха нет, по всему, — сказала Люба, а Клавдия Дмитриевна, хитро усмехнулась.
 —Вода камень точит, Любаня, да?
Люба покраснела. Все, кроме Матвея и Сафрона, рассмеялись, поняв её пассаж в адрес Любы, которая уже не раз яростно и обиженно утверждала, что Сафрон похвальбун, на гитаре играть не умеет, что она непременно при случае это проверит.
В минуту Сафрон настроил гитару, пробежался по струнам красивым пассажем, похвалил гитару, порекомендовал Любе для комфортной игры поменять струны на новые и более тонкие и передал гитару растерявшейся Любе, но и тут она не успокоилась, сказав:
— Сыграйте же что-нибудь.
— Почему бы нет, — принял он от неё гитару, — сыграю. Очень люблю мелодию «Облака» французского музыканта Джанго Рейнхарта. Этот был уникум, основатель направления «Цыганский джаз», потеряв в детстве пальцы при пожаре, остался с тремя пальцами на левой руке и добился мирового признания.
Красивая мелодия поплыла, как облака под небом. Части мелодии менялись тональностью, мажорная часть переходила в минорную, синкопы толчками гнали облака по небу. Компания слушала, заворожено, Люба кусала ногти. Когда Сафрон взял последний аккорд, на некоторое зависший в воздухе, Тамара Мурадовна зааплодировала, с возгласом: «Браво, браво, это правда, как движение облаков плывёт мелодия!» Клавдия Дмитриева умилённо покачивала головой, промакивая глаза платком, а после женщины, глядя на зардевшуюся Любу, расхохотались. Сафрон удивлённо окинул женщин взглядом, не понимая смысла их внезапного веселья. А Матвей мрачнел, он наблюдал за Надеждой во время пения Сафрона и видел в её глазах мление и восторг.
 —Я была не права, бабушка, —выкрикнула Люба со слезами на глазах — имею я право на ошибку?
 —Имеешь, имеешь, стрекоза, — сказала Клавдия Дмитриевна, — ты моя умница, всегда признаёшь свои ошибки, не то, что некоторые. Сафрон, ларчик просто открывается. Любаша была обижена на тебя, за то, что ты в прошлый раз не стал играть на гитаре, посчитав тебя гордецом и хвастуном.
 — Бабушка! — стукнула по столу кулаком Люба.
 — Стрекоза, успокойся. А спой-ка, Сафрон, ты же поёшь, наверное, — попросила Клавдия Дмитриевна, Тамара Мурадовна рассмеялась:
 — Сафрон, а вы можете, что-нибудь спеть наше, бакинское?
 — Конечно. Хотите я спою замечательную азербайджанскую народную песню «Тутовое дерево?»
Клавдия Дмитриевна возбуждённо зааплодировала.
 —Это была любимая песня моего мужа, он часто её напевал
Сафрон подтянул колок, обвёл всех глазами, сыграл красивое восточное вступление и запел. Не дыша, компания, слушала его, Клавдия Дмитриевна вытирала глаза платком, Тамара Мурадовна, покачивала головой в такт песни, тихо подпевая, девушки не сводили с Сафрона глаз, а Матвей уже кипел от того, что Надежда открыто не сводит восхищённых глаз с Сафрона. Мгновенное закипание дурной завистливой крови чуть не подкинуло его. Сразу же за последним аккордом песни, не допив кофе, он резко встал и быстро проговорил, деловито глянув на наручные часы:
 —Прошу прощения у всех, но в офисе у меня не закончено дело, к четырём подойдёт клиент.
Все посмотрели на него с удивлением, это было совсем не похоже на всегда тактичного Матвея и выглядело странно. Сафрон смотрел на него пристально, нервно смахивая с тыльной стороны ладони несуществующий волосок, такое у него возникло неприятное ощущение. Пытливо на Матвея смотрела и Тамара Мурадовна, она внимательно наблюдала за реакцией девушек и Матвея во время исполнения песни Сафроном. Ещё раньше она замечала, что её влюбчивая дочь, что называется, стала «неровно дышать» к Матвею. знала она и о свидании дочери с Матвеем, дочь ей об этом сама сказала. Ругать её она не стала, но призадумалась.
С Надей с юности были проблемы. В пятнадцать девочка связалась с компанией готов, отбивать её пришлось долго и нервно, после влюбилась в парня гораздо старше себя и хотела с ним сбежать. Видела Тамара Мурадовна и сейчас, что Надя уж очень откровенно и влюблено посматривает на Сафрона, забыв про Матвея. И, конечно же, она точнее всех дала определение резкому уходу Матвея. Определение было точным — ревность. Но не заметила она того, что и стрекоза Люба тоже смотрит на гостя сейчас как-то особо, совсем не по-детски.
А Клавдия Дмитриевна, посмотрев на Матвея непонимающе и удивлённо, ласково сказала:
 — Спасибо, дорогой Мотя, за хорошую работу, за мной премия.
Коротко склонив голову, Матвей бросил многозначительный взгляд на Надежду и ушёл. Быстро, почти сбегая с лестницы, он злобно бормотал:
 —Мотя! Будто собачкой зовут. Че Гевара, музыкант, блин, миллионер, фрукт бакинский. Ненавижу, ненавижу дохляка, а не идиот ли он? Что-то много в нём странных рассуждений. И эта дура… павой выступала, хвост распушила перед ним…дура, дура, дура.
 — Ох, и потешил, земляк, ох, потешил. Люба, не грызи ногти, — говорила Клавдия Дмитриевна, когда за Матвеем закрылась дверь.
Люба, поёрзав, спросила Сафрона:
 — А вы можете играть «Blackbirds» Пола Маккартни? Я пыталась подобрать, но что-то не получается…
Сафрон без слов коротко проиграл аккомпанемент песни. Люба восторженно воскликнула:
 —Здорово! И оказывается не так сложно.
 —Я и сам не стал доверять своему слуху, доверился Ютубу, великая вещь интернет. Напишите в поиске «Как играть Blackbirds?», можно на русском, и вам выставят с десяток гитаристов, которые всё объяснят и покажут, как точно это играется, всё разжуют.
 —Не знала. Сегодня же посмотрю, — обрадовалась Люба.
Наконец и Надежда открыла рот.
 — Сафрон, а как вам город? Много уже видели?
 —То, что видел я бы обозначил словами молчаливое величие веков. Я хочу побродить по старым улицам, по которым ходили Пушкин, Достоевский, Ахматова, Блок, Гумилёв. Ну и музеи, хочу всё посмотреть, если получится. И ещё, о людях, — он рассмеялся, — глядя на толпы прохожих в голове возникло название картинки — люди в чёрном.
— Весна, холодно. Всё летом изменится, скоро все разденутся, чтобы показать свои татушки, — рассмеялась Люба, — а давайте мы с Надей составим вам компанию? Мы-то город хорошо знаем.
 —Давайте, созвонимся, я с удовольствием доверюсь таким гидам, — сразу согласился Сафрон.
 —А ВК у вас есть страница? — осторожно спросила, покраснев, Надежда и мать внимательно на неё посмотрела.
 —Есть. Под своей фамилией и с фотографией. Заходите, с удовольствием приму вас в друзья, — Сафрон встал, — Спасибо за всё, я вас всех люблю. Сейчас хочу сделать кое-какие покупки, устроить Голубятниковым небольшой праздник, я им очень благодарен за приют и тепло. Замечательные люди, а Сашка просто прелесть.
 —Передавайте ему от нас привет, — сказала Люба.
Сафрон подошёл к Клавдии Дмитриевны, она поцеловала его в лоб, погладив по спине, Тамара Мурадовна приобняла, сказала, чтобы заходил к ним чаще.
Когда он шёл к двери, ему пришлось остановиться: в гостиную вошёл Иван Панкратович, осклабился, оголяя крупные белые зубы, стиснул ему руку.
 —Поздравляю, поздравляю, м-мм, на пользу, на пользу, Сафрон, величаю твою благодетельницу, хе-хе.
 —Вечно юную фею, ты хотел сказать, — пробурчала Клавдия Дмитриевна
 Иван Панкратович панибратски хлопнул Сафрона по плечу.
 — Молодость, молодость. Мне бы твою молодость и таких благодетелей на жизненном пути, как моя тёщенька. Ан, нет, служба, совдеповская невинность, перекрёстки, горы, овраги, сплошной марш-бросок.
Сафрон не знал, что на это сказать, засмущался, чувствуя наигранность, приправленную ядовитостью и лукавством, хотя лицо Ивана Панкратовича и выражало добродушие.
Ничего не оставалось, как попрощаться, помахав компании рукой. На улице он позвонил Дане. Коротко рассказал обо всех перипетиях дня, сказал, что возможно на днях вышлет ей денег. Она всё переспрашивала, плакала, благодарила Богородицу, но семиминутный разговор с мобильника на домашний телефон съел все деньги.
Встретив его с пакетами из Ленты, Ольга Николаевна принялась мягко его журить за то, что он тратиться, а он, рассмеявшись, сказал, что он теперь миллионер и может себе многое позволить. Вышедший в прихожую с овчаркой трезвый Сергей Андреевич слышал это. Взяв его под руку, привёл в комнату и усадил за стол. Ольга Николаевна споро организовала закуску, отрывая бутылку вина, которую купил Сафрон. Сергей Андреевич говорил:
 — Оля мне рассказала о цели твоего вояжа в Питер. Ну-ка, ну-ка, расскажи, как можно в Питере за пару-тройку дней стать миллионером.
Он отпил вина и замолчал, Ольга Николаевна попробовала вино, похвалила и тоже замолчала. Повисла неловкая пауза. О том какое наследство он получил, они тактично не спрашивали, но Сафрон понимал, что им хотелось бы это узнать и рассмеялся.
 —Я таких денег никогда в руках не держал — целых четыре миллиона, правда, не долларов, а рублей.
Супруги быстро переглянулись, Ольга Николаевна всплеснула руками и захлопала, а Сергей Андреевич, крякнул:
 —Да, не оскудеет рука дающего. Редкость, редкость большая в наши времена, руки всё больше загребущие, родства непомнящие. Поздравляю, рад благой вести. И, Сафрон, пожалуйста, аккуратней, аккуратней, не покупайся на имперский глянец Северной столицы, прилипал к твоим миллионам найдётся немало. Всё те же люди в Питере, как и двести лет назад, читал же ты классиков, они любили такое описывать. Жив и даже очень жив девиз «На халяву и уксус сладок» Когда домой собираешься?
Ольга Николаевна посмотрела на мужа с укором, а он быстро поправился:
 —Нет, нет, не подумай чего, ты нам не обуза, а Сашка только о тебе и говорит, глаза у детей видят сразу то, что взрослые олухи разжёвывать начинают, чтобы понять…
Он прервался и погладил Карацюпу.
—  И собаки человека видят.
 —И я вас полюбил сразу! — воскликнул Сафрон. — Вы такие хорошие люди! Я не знаю ещё, когда поеду домой, кажется ещё какие-то формальности остались. Очень хочется в Эрмитаже побывать, в других музеях, в Исаакиевском и Казанском соборе, в квартире Фёдора Михайловича Достоевского, ох, мне много чего хочется увидеть.
 —А дела твои Матвей вёл? — неожиданно спросил Сергей Андреевич, потирая висок и глядя в стол.
Сафрон смешался. Вопрос показался ему странным, ведь в семье должны были знать, что его делами занимается Матвей. Уже успев немного окунуться в неладную атмосферу отношений отца и сына, в их, видимо, давнюю распрю, он решил, что Сергея Андреевича, наверное, интересует, как справляется с работой его сын и какого он мнения о Матвее. И хотя ему тут же вспомнилось постное выражение лица Матвея, его тон с каким он сообщил ему о сумме дарения, он мягко ответил:
 — О, прекрасный специалист, что называется, человек на своём месте. В семье Головчиных его принимают как родного, ценят, на работе уважают.
 —Не место красит человека, а человек красит место, говорили советские юмористы о малярах, — принуждённо рассмеялся Сергей Андреевич, — сейчас, к сожалению, человека красит место.
Ольга Николаевна посмотрела на мужа и обиженно поджала губы. Саша в эту ночь ночевал у Геры. Сафрон почти сразу заснул. Проснулся под утро от шума: пьяный Матвей, ругаясь, топтался ногами по спущенным брюкам, пытаясь их снять, на кровать свалился в рубашке.

7.

Сделав вид, что спит, Сафрон долго лежал тихо, с тоской глядя в потолок. Матвей лежал лицом к стене иногда постанывая. Представляя себе его настроение по пробуждению, Сафрона охватывал панический ужас. «Конечно же, — думал он, — родители видели, в каком состоянии сын пришёл домой. Представляю себе их состояние, расстройство Ольги Николаевны и фонтанирующий гнев Сергея Андреевича, я же опять оказываюсь в эпицентре этого семейного тайфуна. Матвею, конечно, было не до моей просьбы о съёмной квартире, а мне совсем расхотелось вообще говорить с ним об этом при явном его отчуждении ко мне, которое он уже почти не скрывает. Вот-вот должна вернуться дочь Голубятниковых, здесь станет тесно и ещё жарче, Саша говорил, что сестра с Матвеем не совсем в дружеских отношениях. Что дальше будет? И опять я тут не к селу не к городу. Нет мира в семье, разлад, тревога, напряжение. Какое-то минное поле в квартире, на котором не знаешь, где подорвёшься. И по этому полю изо всех сил мечется добрый «сапёр», тихая Ольга Николаевна, пытаясь мягко разминировать взрывоопасные события, злится правдоруб Сергей Андреевич, мается милый Саша, нехорошо такое мальчишке видеть, да куда же ему деваться?»
Ему вспомнилось вчерашнее поведение Матвея, его открыто выпирающее отчуждение и совсем уж прозрачный намёк на то, что он недоволен, тем, что придётся жертвовать своим личным временем. Интуитивно Сафрон понимал, что без причины Матвей не мог так резко к нему измениться, и это уже было похоже на что-то личное, болезненное. Вспомнилось своё первое посещение дома Головчиных и тот тоскливый выдох, долгий, особенный взгляд Матвея на Надю и её раздражённую реакцию на этот взгляд. Вспомнился и другой его взгляд на Надю (уже просто злобный), когда вчера он резко ушёл, не ушёл даже —  бежал, с посиделок в доме Головчиных.
Из нагромождения ассоциаций неожиданно вычленилось, мигающее, как заклинивший светофор: «Надя — Матвей, Матвей — Надя», и тут же неожиданно вспомнились слова бабушки: «Ревность — сестра зависти». — «Но я-то здесь причём? — сразу же явился новый вопрос, — неужели он ревнует меня к Наде? Разве я давал повод к этому?»
 «Разговор с Матвеем неизбежен, — решил он, — не буду ждать, когда его начнёт он. Сам у него спрошу, в чём тут дело. Ничего плохого я ему не сделал, меня такое положение вещей не устраивает, жить с этим трудно».
Заснуть уже не получалось.  Он лежал тихо с открытыми глазами, пытаясь сдвинуть строй неприятных мыслей к позитивным, стал вспоминать последний разговор с Клавдией Дмитриевной, сердце успокаивалось, глаза стали слипаться, но тут кто-то мягко толкнул дверь комнаты, потом ещё раз и в дверном проёме показалась голова Карацюпы. Повиливая хвостом, пёс вошёл в комнату, внимательно посмотрев на Матвея, подошёл к кровати Сафрона, сел и уставился на него умными, выразительными глазами.
 —Ах, ты мой лучший друг человека, — погладил его по голове Сафрон, — пришёл меня будить? Тебе скучно? Я встаю, встаю, дружище.
Он оделся и тихо прошёл в ванную, когда вышел из неё, столкнулся с Ольгой Николаевной. Она улыбалась, но глаза были усталые и припухшие. Пригласив его в кухню завтракать, она сообщила, что Сергей Андреевич ушёл на смену, а Саша в школе. Сафрон ел горячие гренки, Ольга Николаевна явно нервничала, бесцельно разглаживая салфетку, периодически прикладывала руку к виску, поправляя волосы, хотя с причёской всё было в порядке. И он решил больше не тянуть, хотя это было тяжело сделать.
 Он уже полюбил эту тихую, отзывчивую и терпеливую женщину, заметил в ней душевный надлом, внутреннюю скрытую боль, которая всегда перекрывалась её замечательной улыбкой, освещающей милое лицо. Всегда не показно предупредительная, она никому и никогда не пыталась мешать, не вклинивалась в разговор, а как кошка, которая улучив момент, тихо впрыгивает на колени к хозяину, терпеливо дожидалась момента, когда никого не перебьёт, не обидит, чтобы вставить словечко, даже ходила она мягко, как тихая кошка.
 Сафронн предвидел всплеск её эмоций, но говорить было нужно. «Конечно, — думалось ему, — она прекрасно понимает тягость моего пребывания в их доме, где я вынужден быть свидетелем семейного раздора, и может воспринять мои слова благодарности за приют, как вынужденную дань вежливости и учтивости, но я обязан уйти. Не хочется чувствовать себя видеокамерой, которая фиксирует жизнь этих людей, а я так себя и чувствую — видеокамерой, установленной вопреки их воле. Но, надеюсь, нет, уверен, Ольга Николаевна с её тонким чутьём и внимательными глазами поймёт меня. Я же уйду не навсегда, глупо было бы разрывать отношения с людьми, которые полюбились и ко мне хорошо относятся».
Тушуясь, он заговорил. Поблагодарив Ольгу Николаевну за приют, сказал, что всем сердцем привязался к ним, попросил разрешения видеть их. Объяснил, что Матвей обещал найти ему квартиру, но у него нет уверенности, что это будет быстрый процесс, поскольку неизвестно, сколько ещё времени уйдёт на юридические процессы, возможны какие-то задержки в деле, а он не хочет стеснять их семью, что сейчас поищет в интернете адрес ближайшей конторы по сдаче квартир, которых в большом городе всегда много..
Ольга Николаевна взволновалась, заговорила с покрасневшим лицом, прижимая руки к груди:
 —Ах, Сафрон, Сафрон, вы нисколько, нисколько нас не стесняете, мы всегда рады вас видеть! Но я понимаю, понимаю вас… вы молодой человек, у вас есть планы, а у нас… да, да, беспокойно у нас, а вам неуютно быть нечаянным свидетелем этого… неспокойствия, но у нас, поверьте, не всегда так, это временное состояние… Матвей… он последнее время взвинченный, потерянный, что-то с ним происходит, но он хороший и добрый. Конечно же, мы всегда будем вам рады, мы вас любим, Сафрон, вы такой... такой простой и красивый человек и можете быть другом. И, пожалуйста, будьте бдительны! Этих агентств-однодневок сейчас столько, по телевизору постоянно показывают обманутых наивных съёмщиков…
Неожиданно она остановилась и с засиявшими глазами восторженно вскинула руки.
 —Господи, Господи! Как же я забыла? Ну, прямо к месту вспомнила! Вчера я говорила с подругой, она тут неподалёку живёт на канале. Очень хорошая женщина, пенсионерка, гуманитарий, коренная ленинградка, эрудитка, умница. Недавно она рассталась с пьющими квартирантами и её квартира сейчас свободна, ищет жильца без вредных привычек. Место лучше не придумать — от нас площадь перейти. Аккуратная однушечка со всеми удобствами окнами на Новую Голландию, в этом же доме и Ге;ра с мамой и братом живут в соседней парадной. Хотите я ей прямо сейчас позвоню? Она мне не откажет.
Сафрон несказанно обрадовался и уже через полчаса встретился с пожилой хозяйкой в её квартире. Войдя в комнату, он зачарованно замер: одна стена уютной небольшой комнаты с диваном была вся в стеллажах с книгами. Он сразу увидел полное собраний сочинений Пушкина и Достоевского, разрозненные тома таких же книг стояли на полках и в их квартире в Баку. Женщина улыбнулась: «Жить рядом с домом, в котором жил Александр Сергеевич с молодой женой обязывает иметь его сочинения. Можете читать, но не за яичницей».
 Заплатив за месяц вперёд, он получил ключи. Уходя, женщина сказала: «Прогуливаясь по каналу, думайте о том, что по нему когда-то ходил русский гений, сочиняя «Моцарт и Сальери» и «Пир во время чумы».
Возвращаясь к Голубятниковым, Сафрон рассмеялся, прошептав: «Ах, бабуля, бабуля, как часто ты меня утешала маленького в моих детских горестях словами: «За каждой потерею будет находка, за бурей последует штиль». И ты была, как всегда, права — именно так в жизни и происходит».
В прихожей он столкнулся с Матвеем, вышедшего из ванной в банном халате с полотенцем на голове. Сафрон протянул ему руку, но тот, отводя глаза в сторону, бросив угрюмое: «Привет», прошёл в свою комнату. Сафрон расстроено потоптался в прихожей, прошёл в кухню, обнял Ольгу Николаевну, которая доваривала кашу. От каши он отказался и присел на диванчик. Вошёл одетый Матвей, сел за стол. Ольга Николаевна принесла ему кашу, хотела погладить по голове, но он отвёл её руку.
С отвращением в лице он «давился» кашей, но вскоре отодвинул тарелку, невнятно буркнув: «Спасибо, и повернулся к Сафрону:
 — Насчёт квартиры… сегодня я обзвоню клиентов…
 — Спасибо, Матвей, у меня с этим неожиданно, как нельзя лучше сладилось. Ольга Николаевна нашла мне квартиру, здесь рядом, через площадь, я уже оплатил месяц и ключи взял, — сказал Сафрон, — Отличная комната и хозяйка замечательная.
Матвей удивлённо посмотрел на мать, а она суетливо проговорила, заглядывая ему в глаза:
 —Аглая Фёдоровна, сынок, ты её знаешь, она сдала комнату Сафрону.
Матвей нервно дёрнулся, встал, проговорив с тяжёлым вздохом:
 —Ну и чудненько. Сафрон, рекомендую тебе зайди в какой-нибудь салон связи и купить российскую симку, лучше Мегафоновскую, это всем будет удобно.
Он ушёл не прощаясь. Ольга Николаевна вздрогнула, когда хлопнула дверь. Она будто забыла про Сафрона, смотрела, забывшись в каких-то горьких думах, отрешённо в окно, бесцельно теребя в руках кухонное полотенце.
 Жалость залила сердце Сафрона. Так иногда, неожиданно оборвав разговор, его бабушка с отрешённым видом и горестной улыбкой куда-то далеко-далеко уносилась мыслями, после ознобливо вздрагивала, с виноватой улыбкой «возвращаясь» на землю. Он подошёл к Ольге Николаевне, ласково погладил её по плечу:
 —Можно я вас обниму, Ольга Николаевна?
Она вздрогнула, улыбнулась, он обнял её, она гладила его по спине, отодвинулась с влажными глазами.
 —Куда вы сейчас?
 —Хочу пройтись по Невскому, зайти в какой-нибудь старинный храм, помянуть близких, а дальше видно будет.
 —Господи, тут совсем рядом пятиглавый голубой красавец Николо-Богоявленский храм, конец восемнадцатого столетия, сходите туда, он работал даже в блокаду, когда-то был кафедральным. Выйдите со двора, идите налево, перейдёте знаменитый Поцелуев мостик, с него откроется просто открыточный вид старого Петербурга, это любимое место художников, купол Исаакия виден. Вам будет интересно, пройдёте рядом с Консерваторией и Мариинским театром, а после легко выйдите на Невский, — улыбнулась она.
Сафрон дошёл до моста быстро. Улыбаясь, постоял у металлической конструкции, обвешанной замками, догадавшись, что это судьбоносное, мистическое и культовое место влюблённых пар, а замки означают крепость брачных уз. Он стоял на мосту, вид с него в самом деле был впечатляющим и завораживающим: по набережной двигался поток автомобилей, старинные здания стояли плотным и строгим строем; скользнув по скованной льдом Мойке его взгляд упёрся в золотой купол Исаакиевского собора, проткнувшего облачное низкое небо. «Красотища-то какая! Трёхвековая картина истории России, как же, здесь, наверное, красиво летом, когда по реке скользят лодки и распустятся деревья!» — прошептал он.
Он перешёл мост, читая доски на домах, дошёл до Консерватории и Мариинского театра. Голубой пятиглавый храм, о котором говорила Ольга Николаевна, замыкал улицу. Пройдя через заснеженный сквер, вошёл в храм, и оторопело остановился — такой красоты он себе не представлял! Это был дворец, дворец истории и веры, в нём было тихо и покойно, все треволнения оставили его.
 Он останавливался у каждой иконы, вглядывался, задрав голову, в изумительную роспись сводов, совершенно покорённый и ошеломлённый. Вспомнил, что бабушка рассказывала, как они с мужем были в этом храме, тогда Ленинграде, в 1955 году, говорила о своём впечатлении, гипнотическом состоянии, охватившем её, о том, что на время она онемела, ей казалось, что у неё отнялся язык. «Вот в этом храме, дорогая моя бабушка, через семьдесят лет твой внук закажет сорокоуст за твоё упокоение, за твою душу будут молиться на литургии, — шептал Сафрон, чувствуя невероятную и обнадёживающую силу, восторг, острую радость ощущения своего Я, предчувствие будущего счастья, сверкающие счастьем горизонты и покой.
Купив свечи, он заказал сорокоуст за бабушку, написал поминальные записочки за отца, мать, Фила, сына Клавдии Дмитриевны, за здравие Даны, Клавдии Дмитриевны, Тамары Мурадовны и её дочерей, Ольги Николаевны, Сергея Андреевича, Матвея, Саши и Германа и неожиданно подумал о своём родном деде-самоубийце.
 Он читал, что о самоубийцах запрещено молиться, но такая его охватила скорбь, что он подошёл к проходящему мимо священнику и смущаясь сказал, что только вчера узнал о том, что его родной дед застрелился после окончания войны, и он не знает, можно ли  поставить свечу за его упокой. Старенький священник с болезненным и усталым лицом улыбнулся, перекрестив его, сказал тихим дрожащим голосом: «Да кто ж тебе может запретить за него молиться, сынок? Молись, ему там труднее, чем нам живым. Молись, сынок, поминай и не забывай усопших».
Сафрон расставил свечи у икон, из храма вышел умиротворённым. Брёл не глядя в навигатор, заворачивал в поперечные улицы, а остановился изумлённо у дома с закреплённой на нём каменной доской с носом. Когда прочёл «Нос майора Ковалёва» расхохотался. Ему ярко вспомнились важный и скользкий адвокат Угодников с принюхивающимся носом, гордый нос Головчина и выражение его лица с одновременным видом значимости и скептицизма человека, которого на мякине не проведёшь. «А важные носы-то, пожалуй, не перевелись ещё в Петербурге и забота у них простая — не остаться с носом и держать его по ветру», — весело думал он.
Какими-то старыми улочками он вышел на Невский проспект у Казанского собора, зашёл и в него. Народу было немного, он мысленно сравнивал первый храм и этот, пытаясь подобрать определение. К первому храму пришли слова — лёгкость, воздушность, изящество, покой; ко второму, — с мраморными мощными колонами, — грандиозность, имперский размах. Задрав голову, он долго смотрел на купол. Из его окон лился холодный свет, купол будто парил, как зависший инопланетный корабль, готовый оторваться и взмыть в небо. Обойдя храм, он прошёлся по Невскому проспекту, долго стоял на Аничковом мосту, глядя на Фонтанку, закованную в гранит, на ряды домов по обе её стороны, в который раз ощущая себя песчинкой.
 Он уже подустал, замёрз и проголодался. С плотным людским потоком, бездумно перейдя на другую сторону Невского проспекта, так же бездумно свернул на поперечную улицу, словно шёл по обычному знакомому маршруту. На другой стороне улицы горела вывеска кафе и он уже хотел перейти улицу, но какие-то токи остановили его. Он повернулся к стеклянной двери за его спиной с надписью «Art House A.M.» и затоптался в недоумении. Необозначавшаяся мысль, как неясный силуэт предмета скрытого в пыльной буре не давала уйти. Он постоял в ожидание ветра, который бы разнёс эту пыль, но он не пришёл, а рука сама потянулась к дверной ручке. Сомнамбулически потянув дверь на себя, он вошёл в ярко освещённый зал, остановившись за дверью.
 Зал был тих и пуст. Одна стена от пола до потолка вся была увешана картинами, картины стояли и на мольбертах, в углу расположился стенд с образцами багетного материала. В центре зала, на стеклянном столике, в кольце трёх удобных кресел, лежали альбомы, проспекты, в застеклённых стендах аккуратно разложены различные товары для художников. За широким арочным проходом было ещё одно помещение, видна была стена со стеклянными шкафами с антикварной посудой, статуэтками, вазами, иконами.
Молоденькая девушка за столиком с ноутбуком подошла к нему, спросила, чем может помочь. Засмущавшись, он ответил, что хотел посмотреть картины и девушка отошла. Уходить теперь было неудобно, и он подошёл к картинам.
Картины в основном были с Петербургскими видами, портретами и пейзажами. Сафрон спрашивал себя, зачем он сюда зашёл, ответа не находил, но и не уходил, ноги стали тяжёлыми, охватило какое-то сонное, безвольное состояние. Из гулкого второго помещения, послышался женский смех и он обернулся. Из-за арки вышли, беседуя, красивая стройная женщина в брючном костюме и мужчина. Галантно поцеловав ей руку, он пошёл к двери.
Бросив на замеревшего Сафрона быстрый взгляд, женщина наклонилась к девушке за компьютером, что-то тихо у неё спросив. Сафрон не мог понять, что с ним происходит,  остолбенев, он не мог отвести глаз от этой женщины. Положение его выглядело глупо, он хотел уже уйти, но ноги не шли, а женщина лёгкой походкой подошла, с интересом его разглядывая, спросила:
 —Добрый день, вас, что-нибудь заинтересовало?
 И пыль рассеялась! Купе поезда, хмельной бесшабашный попутчик Захар, разговор с ним, фото этой женщины в его телефоне, произнесённое им название салона «Art House A.M.», имя хозяйки и рассказ Захара о ней и своей влюблённости! Это была она, и она была завораживающе красива!
Покраснев, не в силах сдержать восхищённую улыбку, он развёл руками.
 —Простите, это какая-то петербургская мистика, как в романах Достоевского. Добрый день, Агнесса.
Она удивлённо подняла брови.
 — Мистика? Что вы имеете в виду? И откуда вы знаете моё имя?
 — Я вас заочно знаю, — рассмеялся он.
 — Вот как, и через кого же? — яркие глаза женщины заинтересованно вспыхнули весенней влажной зеленью. Сафрон жадно и с наслаждением смотрел в этот зелёный омут, робость его испарялась.
 — Понимаете, совсем недавно я ехал в поезде Москва — Санкт-Петербург с молодым человеком. Мы с ним подружились, он мне показывал фотографии знакомых девушек в телефоне, там была и ваша фотография.
 — Замечательно, чего только не коллекционируют сейчас, — весело сверкнули глаза женщины. — Хотелось бы узнать, за что же я удостоилась чести попасть в портфолио этого молодого человека и кто он? Он случаем не представился моим женихом или мужем?
Рассмеялся и Сафрон.
 — Нет, нет, но мне показалось, что он в вас влюблён, так хорошо о вас говорил.
 — Ещё горячее, а остальных фавориток он отсеял? А хотите, я назову имя этого Ромео? Это, наверное, один мой спортивного вида поклонник Захар, — опять полыхнули глаза, в этот раз в них метнулись озорные чертенята, а на щеках проявились детские ямочки. — Он как раз вчера заходил. Рассказал, что у него умер отец, был очень грустен и подавлен. Как  он вам показался? Первое знакомство обычно даёт самый верный отпечаток.
 —Это правда, я тоже так считаю. Хороший парень, мне он понравился, только кровь уж в нём сильно кипит, темпераментный, горячий…джигит…
  —Здоровье в порядке — спасибо зарядке, — усмехнулась Агнесса. — А как вы нашли моё заведение? Решили посмотреть на объект поклонения вашего друга? Он вам адрес дал?
 — О, нет, нет, — покраснел Сафрон, — вот в этом-то, и заключается мистика! В разговоре он упоминал название вашего заведения, наверное, я не должен был его запомнить, но глянул на вывеску и ноги сами сюда зашли…города-то я не знаю, я в России впервые…
 — Вы иностранец? Прекрасный русский язык, но со странным акцентом, растягиваете иногда согласные в конце слов.
 — Иностранец, — закивал Сафрон с видом провинившегося школьника. — Это неистребимый бакинский говор, я из бывшей республики СССР, из Азербайджана. В России в первый раз и очарован Петербургом. Сегодня у меня был свободный от дел день,  его я посвятил знакомству с городом Блока, Достоевского, Пушкина. Как лунатик бродил по городу, забрёл на эту улицу, собирался зайти в кафе на другой её стороне, бросил взгляд на вывеску и ноги сами внесли меня в этот зал. Видимо в голове реле сработало, смикшировалось и ваше фото, и упоминание Захаром названия вашего заведения, оставалось только вас увидеть, чтобы пазлы сошлись. Со мной часто происходят такие странные приключения. Бывает, куда-то иду, задумаюсь, и неожиданно оказываюсь совсем в другом месте, где непременно с кем-то знакомлюсь. И это всегда хороший человек, мне так везёт на хороших людей, что я абсолютно уверился, что плохих не бывает. Ещё и недели не прошло, как я в Петербурге, а у меня уже с десяток добрых друзей набралось.
Агнесса усмехнулась.
 —Знаете, мне наша беседа сейчас напоминает известный разговор Пилата с Га-Ноцри в «Мастере и Маргарите» и тянет вас спросить, как Пилат: вы, в самом деле, всех добрыми считаете?
Сафрон открыл, было, рот, но она продолжила:
 — Из вашего жизненного опыта должно выходить, что вы в очередной раз встретили ещё одного хорошего человека в моём лице. Это шаткая история, молодой человек. Вам просто везло, или… вы сами хороший человек и это видят и чувствуют люди, а они всегда такое видят. Вы просто молоды и наивны, можно и жестоко ошибиться. Мир, к сожалению, не из одних добряков состоит. В душах людей много тёмных, пыльных углов, где в паутине живут злые пауки небезопасные для окружающих. Такие люди обычно ненавидят хороших людей… особенно радующихся. Обходите таких стороной, чтобы не стать добычей паука.
 Сафрон увидел, что эти удивительные глаза, меняющие свой свет, в зависимости от эмоций, потускнели стали строги и стушевался.
 — Может быть, может быть, я наивен и везуч. Конечно, людей с тяжким грузом ошибок и разочарований много, но в какой-то момент жизни этот груз непременно начинает их душить. И тогда они могут исповедоваться первому встречному незнакомому человеку, в надежде выговориться и высвободить из-под спуда то, что привыкли прятать от людей, о чём всегда молчат. Правда, правда, правда,  это со мной несколько раз случалось, мне доверялись незнакомые отчаявшиеся люди, может быть потому, что я могу слушать, сейчас ведь разучились слушать. Это часто бывает в поездах дальнего следования, таксистам часто открывают душу. Такие люди думают, что больше никогда не встретят случайного собеседника, поэтому открываются, и важно не оттолкнуть их в такой момент. По мне нет людей совершенно плохих, ведь мы все Божьи творения.
Весёлые чёртики ожили в глазах Агнессы.
 — Чикатило с Гитлером были хорошими людьми, но проклятые обстоятельства толкали их на дурные поступки?
 — Это люди тьмы. Их очень мало, хороших людей неизмеримо больше.
 — Отлично, вы пацифист, примиритель, исповедник, и как Шерлок Холмс, дедуктивным методом можете находить хороших людей. У меня, к сожалению, таких способностей нет. На моём жизненном пути, увы, встречались и недобрые люди, скрывающие свои душевные хвосты, клыки и злые мысли. Как же вас зовут, сердцевед? У вас и имя должно быть необыкновенным, как и ваши суждения, — спросила Агнесса.
 — Сафрон.
 — Сафрон? Впрямь, редкое имя. Значит, Сафрон, я хороший человек, раз вы меня нашли, вы же находите только хороших людей? — Агнесса смотрела на него лукаво.
 —Замечательный и… очень красивый! И Захар это разглядел, извините, Агнесса, но вы не очень счастливы, даже улыбаясь и смеясь, живёт в ваших глазах горчинка. На фото вы совсем другая, но это фото, — горячо произнёс Сафрон, удивляясь тому, что он совершенно раскован.
 — Спасибо, спасибо, интересный вы человек. Не хотелось бы мне думать, что вы великодушный льстец или поклонник всяких эзотерических и психологических практик, что сейчас модно и делает людей рабами дурацких представлений, — пробормотала Агнесса, быстро взглянув на девушку за компьютером. Та делала вид, что занята делом, но, конечно же, слышала их разговор, забывшись, Сафрон говорил довольно громко.
Агнесса взглянула на часы.
 — Вы собирались в кафе, знаете, мне тоже пора перекусить. Давайте вместе это сделаем и там продолжим наш экзистенциальный разговор, — сказала она, оборачиваясь к девушке, — Танечка, я в наше кафе схожу. Сафрон, подождите меня на улице, я оденусь.
Она вышла в норковой шубке, легко и непринуждённо взяла его под руку. Сафрон засмущался. Не от того, что столичная и свободная от предрассудков зрелая красивая женщина так просто и спокойно проделала это, а от того, что почувствовал себя стеснительным мальчишкой-провинциалом. Их головы были рядом, тонкий запах её духов кружил голову, и это было так приятно
 В кафе народу было немного, бормотал настенный телевизор. Троица мужчин за одним из столиков, улыбаясь, приподнялась, она помахала им рукой. Сафрону стало неуютно. Мужчины откровенно и пристально рассматривали его, тихо переговариваясь, и как ему казалось, усмехались. Поёживаясь под их взглядами, он стал просматривать меню. Быстро подошедшая официантка ужалила его острым лукавым взглядом, весело произнеся:
 —Добрый день, Агнессочка Станиславовна. Как всегда?
 —Да, Светик. Сафрон, вы выбрали что-нибудь?
 —Да, биточки с картошкой, овощной салат и апельсиновый сок.
 Сафрон бросил взгляд на троицу мужчин, они ели, разговаривали, периодически поглядывая на них.
 —Вас здесь знают и любят, — сказал он.
 — Несколько лет хожу сюда. В квартале много офисов, магазинов, здесь хороший коллектив, неплохая кухня, уютно. А где вы остановились в Питере, у вас есть знакомые, вы по делу или красотами нашими полюбоваться?
 — О, это тоже необычная и тоже мистическая история, которая зарождалась в середине прошлого века и получила неожиданное продолжение уже в новом веке в Питере.
 — Опять мистика. Мне страшно становиться, — удивлённо качнула головой Агнесса, — расскажите, пожалуйста, я обожаю длинные истории со счастливым концом и особенно мистические.
Сафрон рассмеялся.
 — Сама история длинная и не совсем весёлая, а я, собственно, осколок этой длинной истории, неожиданно ставший миллионером, если это считать счастливым хеппи-эндом.
 — Купили акции Газпрома? — улыбнулась Агнесса.
 — Я приобрёл самые бесценные акции — хороших людей, которых обрёл в этом прекрасном городе. Вообщем, я получил наследство от человека, о котором слышал в семье, но никогда не видел. Это сводная сестра моей бабушки, моя прабабушка и прадед удочерили её девочкой в голодные предвоенные годы. После их пути разошлись, причин разлада я не знал, об этом мне уже здесь в Питере рассказала та самая сводная сестра моей бабушки, моя благодетельница Клавдия Дмитриевна. Она стара, но абсолютно здравый человек с ясной головой и острым умом, вот она-то на склоне лет разыскала меня и пригласила, как оказалось, чтобы одарить меня. Из всей нашей большой семьи остались в живых только я, и моя тётя Дана, а остановился я временно у знакомых моей благодетельницы, Голубятниковых, это…
 —У Голубятниковых? Мир тесен, это и, правда, мистика. На площади Труда?
 —Вы их знаете? Боже, мир правда тесен!
 —Я уже догадалась кто эта Клавдия Дмитриевна, старая гвардия, известная личность. Её дочь Тамара замужем за неким Головчиным, а его юридическая фирма занимается и моими делами. Так вы, значит, остановились у Матвея Сергеевича?
 —Боже мой! Немыслимо! Такой огромный город и столько пересечений за несколько дней! Да, у Голубятниковых, но сегодня я уже снял квартиру на другой стороне площади.
—Увидев вас, я решила, что вы художник, вид соответствовал. Имеете к искусству какое-то отношение? — перевела разговор в другое русло Агнесса.
Официантка подошла к ним.
 —Агнессочка Станиславовна, что-нибудь ещё?
 —Сафрон, кофе? — спросила Агнесса.
 —С удовольствием.
 —Светлана, два капучино. Так чем вы занимаетесь?
 —По профессии педагог, но сейчас в свободном полёте, меня музыка захватила.
 —Интересно, играете, поёте?
— Репетируем, играем на корпоративах, вечеринках, команда дружная, вместе отдыхаем. Баку всегда был музыкальным городом, отец мой был профессиональным музыкантом, гастролировал с оркестром по Союзу.
 — Был?
— Да, я сейчас живу со своей тётей Даной, вся моя большая семья на небесах
— Вот как, — посмотрела на него Агнесса долгим взглядом.
— Мой отец был во многих музеях страны, — заговорил Сафрон, — у нас была хорошая советская читающая семья, мы собирали репродукции из «Огонька», покупали книги о живописи, толстые тома с иллюстрациями о мировых музейных шедеврах. К сожалению, Баку не богат музеями. В Национальном Музее Искусств есть картины Шишкина, Верещагина, Брюллова, Кандинского, Айвазовского, есть залы и с западной живописью, но, конечно, это не Эрмитаж, который я собираюсь посетить. Я люблю живопись, в которой звучит музыка и покой, как в картине Ван Гога «Жатва в Ля Кро», люблю книги о художниках, писателях, музыкантах. Отец был во многих музеях страны, обожал Ван Гога, один его друг художник подарил ему копию «Жатвы в Ля Кро», меня эта картина всегда магнетически притягивает, а у вас, наверное, образование, связанное с искусством?
 Агнесса не ответила, только кивнула, улыбнувшись. С минуту они молчали.
 — Образование, конечно, очень важно, но по мне, важней ток, который получаешь от картины, книги или музыки, — продолжил, на недолго запнувшись, Сафрон. — Я иногда думаю, что не только человек получает ток от картины или иконы, но и они получают ток от зрителя. В конце концов, художник и пишет картины для зрителя…
Агнесса рассмеялась.
— Зритель видит в картине то, что видит, и не всегда то, что вложил в неё художник.
Сафрон разгорячился, забыв про кофе, Агнесса с интересом слушала.
 — Не соглашусь с вашим утверждением, иногда зритель может увидеть в картине то, что художник не замышлял, но исполнил. Ведь есть же в человеке и потаённый, божий человек, который может направлять кисть творца? Для одних картина скучный набор красок, другие стоят перед картиной подолгу заворожённо. Почему люди замирают у Моны Лизы? Почему спорят о её загадочной улыбке? Почему мы не можем оторвать глаз от творений древних мастеров? Почему стоим подолгу у икон? Почему потом, когда уходим из музея, ещё долго находимся под впечатлением увиденного, возвращаемся мысленно к нему? Быть может, что-то сошло с картин и вошло в нас? Помните, Достоевский в романе «Идиот» описывает состояние князя Мышкина, когда он увидел у Рогожина копию картины Гольбейна «Мёртвый Иисус в гробу»? Я читал мемуары жены Фёдора Михайловича, она пишет, что он долго стоял потрясённый и даже взобрался на стул, чтобы ближе рассмотреть детали …
— Я была в Базеле и видела картину, перед ней, в самом деле, немеешь — сказала Агнесса.
— Вы были в Базеле, видели? — огорошено проговорил Сафрон, — правда?
— Врать нехорошо, — улыбнулась она.
Сафрон переваривал сказанное ею, лицо залилось краской смущения. С минуту он молчал, смущённо теребя бородку, и продолжил:
— Основатель ислама Мухаммед запрещал рисовать лица людей, утверждая, что человек может сойти с картины и потребовать свою душу, но так как кроме Аллаха, этого никто сделать не сможет, такой человек будет творить зло и остановить его будет не просто. Но художники свободные люди, они пытаются красками вселить в образ жизнь или смерть и гениям это удаётся. Не об этом ли «Портрет» Гоголя или «Портрет Дориана Грея»? Уверен, что существует обратная связь: не только мы получаем сильнейший эмоциональный заряд, но и изображение получает импульс и не всегда положительный… впрочем, это моё личное ощущение. Как это аукнется для зрителя и картины, трудно представить. Вспомните, что произошло с «Данаей» в Эрмитаже. Человек с неким пунктиком в воспалённом мозгу плеснул на картину кислотой. На картину ли? Или на саму Данаю? Может он не желал, чтобы её лицезрели бездушные массы и похотливые мужланы, или она что-то такое шепнула ему? А сколько доставалось бедной Моне Лизе? Можно вспомнить о краже Джоконды из Лувра стекольщиком Винченцо Перуджиа. Дело было громкое в своё время, под подозрение при этом даже попали Пикассо и поэт Гийом Аполлинер. Картину нашли, но через некоторое время пришлось её поместить под стекло. Её обливали кислотой, кидали камнями, чашкой, пытались распылить краску. Вы о Гитлере вспомнили, Агнесса. А вот это чем не мистика? Немецкий художник Франц фон Штук рисовал страшноватые картины. Одной из них была «Дикая охота Одина», а написана она была в год рождения Гитлера. Фон Штук стал любимым художником бесноватого вождя, он покупал его картины. Говорят, что Гитлер приспособил имидж Одина с этой картины, на которой изображён звериный персонаж с гитлеровской чёлкой, что фюрер придумал себе партийную кличку «Волк». Когда я это прочитал, я сразу поверил в то, что это исчадие ада с больной головой, с его арийскими фантазиями, поисками прародины ариев, законченный мистик. Конечно же, он мог поверить, что картина, написанная в год его рождения, не случайность, не совпадение, а божественное, вернее, дьявольское откровение его будущего величия, да и сам он, известно, был художником. Великая вещь интернет! Минута и ты находишь, то, что ищешь.
Сафрон резко умолк, краснея.
 — Простите, разболтался, на меня иногда находит…
Агнесса смотрела на него, прищурившись, будто хотела разглядеть какие-то детали в его разгоревшемся лице.
 — Вот вы, однако, какой, Сафрон разговорчивый, вдохновляющийся, с юношеским задором, вас должны любить друзья. Вы собираетесь пойти в Эрмитаж?
 — И в Русский Музей и в дом-музей Фёдора Достоевского и много куда ещё. Мне много чего хочется увидеть, пока я здесь.
Агнесса смотрела на него странной улыбкой, с какой матери смотрят на ребёнка, когда довольны им.
 —Могу стать вашим гидом, Сафрон. Я в Эрмитаже провела много времени, правда, давно не была там и соскучилась по нему.
Сафрон рассмеялся.
 — О, я согласен, согласен, но при условии, что это будет совместный молчаливый тур по музею. Нет, я совсем не против научных и теоретических разъяснений специалистов, но я никогда не читаю предисловий к книгам. Мне важно, что я почувствую, прочитав её, то же с живописью. Однажды я попросил моего близкого друга художника с образованием объяснить мне научно приём письма Матисса в его картине «Женщина в шляпе». Через минуту от его объяснений у меня разболелась голова, а друг мой не мог остановиться! Рассказывал о фовизме, а дальше… а дальше пошло;: эмоциональная суггестивность и декоративность, внутренняя организация средствами композиции, расчёт на эмоциональное воздействие зрителей, красные волосы, зелёный цвет носа, переходящий в красный цвет щёк, плечи опять зелёные, но шея уже красная, это способ вызвать оторопь, воздействовать на подсознание…
Агнесса расхохоталась.
 — Ваш друг зубрила. Думаю, что он сдавал зачёты и экзамены по теории и истории искусств всегда на отлично. Хорошо, будем просто наслаждаться шедеврами, словно мы не в музее, а на симфоническом концерте, будем слушать музыку красок и камня. Обменяемся телефонами?
Сафрон назвал свой номер, принял звонок Агнессы, она позвала официантку. Сафрон суетливо достал бумажник, но Агнесса придержала его руку:
 —Я вас приглашала.
 — У нас на Кавказе так не принято, — смог только пробормотать он, а Агнесса, улыбаясь, расплатилась. Официантка сделала книксен, взявшись за полы фартука, весело проговорив:
 — Спасибочки, Агнессочка Станиславовна.
Когда Сафрон открыл дверь, чтобы пропустить Агнессу, она обернулась и рассмеялась: официантка показывала ей большой палец.
На улице было морозно. Подсыпал лёгкий колючий снежок, подползали ранние зимние сумерки, осветились окна домов и магазинов, лукаво перемигивались фонари.
 — Рада знакомству. Не провожайте меня, звоните, — подала она ему руку.
Сафрон взял горячую ладонь, как тонкую хрустальную хрупкую вещицу, задержав в  руке.
 —Ещё один вопрос. Что значат на вывеске буквы А. М.?
 —Агнесса Мазур. Мой покойный отец поляк Станислав Мазур. До встречи, Сафрон думающий, ловец хороших людей.
Она шла по пешеходному переходу, Сафрон смотрел ей вслед. Неожиданно посы;пал густым потоком снег, Агнесса словно летела внутри светящегося снежного купола, он сопровождал её. У двери она остановилась и помахала ему рукой.
Он ещё долго бродил по ярко освещённым улицам ночного города, очарованный холодной таинственной аурой многочисленных тёмных арок; за ними ему чудились чьи-то голоса, быстрые призрачные тени, затихающий смех. Он ощущал себя путником, который после долгого пути, прошёл через городскую заставу в долгожданный град, суливший успокоение, отдохновение, встречу с чем-то необыкновенном.
 Ему чудилось, что вместо машин по проспектам несутся бедные сани, запряжённые тощими кобылками, пролётки с франтами, богатые кареты, из ноздрей коней вырывается пар, а кучера весело кричат: «Ну-тко, поберегись, дурашка!» Холода он не замечал,  как вода обходит камень в реке,  его огибали толпы людей, Он очнулся, когда переходил проспект на красный свет. Поток машин судорожно остановился, раздражённо рявкнули сигналы, заморгали фары. Он вернулся на тротуар, шепча, улыбаясь: «Летит в туман моторов вереница, самолюбивый, скромный пешеход, чудак Евгений бедности стыдится, бензин вдыхает и судьбу клянёт».   
В свою новую квартиру он вернулся голодным, наконец, почувствовав, что замёрз. Холодильник был пуст. «Придётся сходить в ночной магазин на другой стороне площади», — решил он и надел куртку. Но в дверь позвонили, за ней стояли с красными щеками, застенчиво улыбаясь Ге;ра и Саша. Сафрон обнял мальчишек, втащил в комнату, засуетился: «Располагаетесь в моём тереме, ребята, а я смотаюсь в магаз, хавчика прикуплю, у меня мышь в холодильнике повесилась». — «Давайте я», — предложил Саша. Сафрон отмахнулся и выбежал из комнаты. Вернулся он с двумя большими пакетами.
Весело пировали часов до одиннадцати. Сафрон восторженно и красочно рассказывал мальчишкам, как он провёл сегодняшний день, о своём знакомстве в поезде с Захаром и разговоре с ним, что случилась мистическая встреча с женщиной, фото которой показывал ему Захар, о поразивших его храмах. Саша обстоятельно рассказывал, что у дедушки сегодня прихватило сердце, вызывали неотложку, что Матвей, по всему, опять отправился играть в карты, вернулась мама и уже повздорила с Матвеем. Выговорила ему, что он создаёт в доме плохую ауру, не жалеет родителей, а он огрызался, мол, скоро уйду, раз видеть меня не желаете, бабушка плакала. Рассказал о том, что их друга задержали росгвардейцы у Гостиного Двора за пикет с плакатом «Свободу Навальному». Ге;ра опять молчал, стыдливо улыбался, хлопая девичьими ресницами и глаза его ярко загорались.
Поглядывая на него, Сафрон решил, что он непременно расспросит Сашу об этом мальчике, выросшем без отца. Ему думалось, что возможна была какая-то душевная травма, очень уж бросалась в глаза исключительная стеснительность, не прорывался молодой смех, только улыбка озаряла миловидное лицо, будто был запрет на веселье. Сафрон принёс ноутбук, показал репетицию и видео выступления своей группы, мальчишки были в восторге, Саша сразу пристал с мольбами дать ему уроки игры на гитаре. Когда прощались, Сафрон опять обратил внимание на рукопожатие Геры, он вспыхнул, будто обжёгся о его руку. Перед сном, застилая диван простынёй, он неожиданно вспомнил о Захаре, подумав: «Он на меня обидится, если узнает о моей встрече с ней, не поверит, что это случайность. Не просто обидится, а сильно обидится».

8.
 Отец Михаила Эдуардовича Белоцерковского не одни штаны протёр в издательстве «Политиздат». Протёртых штанов могло быть больше, но человек он был основательный, хваткий, практичный, гуттаперчевый и предпочтение отдавал ноской и удобной одежде с загнивающего Запада. Как и где он доставал фирменные костюмы, джинсы, галстуки, обувь, завистливым сотрудникам было неизвестно, но каждый веско предполагал, что у этого человека есть свои надёжные коны;.
 К нему часто обращались с просьбами достать что-либо из забугорного товара, строительного материала, аппаратуры, сантехники и прочего дефицита тех лет. Эдуард Львович в основном не отказывал. Правда его услуги выходили страждущим дороговато, поскольку на них он накидывал свой незримый процентик, но это было надёжно: не нужно было толочься на толкучках, где могли «кинуть», побить, загрести родная милиция, что могло привести к взысканиям и даже к потере работы.
 А работа была надёжная. Ничто не предвещало падения миллионных тиражей книг о пламенных революционерах, трудов вождей, учебников для школ и вузов, бестсселеров видных партийных функционеров, плакатов, отчётов о пленумах, съездах и прочих нужных и полезных советскому народу материалов. На такой работе спокойно можно было досидеть до пенсии с хорошей зарплатой, премиями и приятными социальными льготами.
Нерабочее же время Эдуард Львович отдавал двум хобби: он был любителем антиквариата и страстным меломаном. Музыку, как и одежду, он ценил качественную, заграничную — собирал рок и джаз. Увлечение это было не из дешёвых, — настоящие «пласты» из-за бугра стоили иногда, больше зарплаты инженера. Слушал он музыку, как можно уже догадаться, на фирменной аппаратуре. Ну, а антиквариат — эстетическое наслаждение, радость обладания, крепкий, не инфляционный продукт.
Простой советский следователь, какой-нибудь свежеиспечённый лейтенантик, займись он «копанием» деятельности этого персонажа, вполне мог бы путём простых логических выкладок предположить: а не любовь ли к флоре, то есть к заморской «зелени», объясняет такую успешную жизнь? Но Эдуарда Львовича проносило, конспиратор он был ещё тот, — крутился потихоньку и сверхосторожно в этой опасной подпольной сфере деятельности. Разочек чуть не погорел, но вывернулся. Злые языки судачили, что выручали золотые погоны брата его жены.
Софья Лазаревна, как и её муж, тоже укрепляла советскую власть, преподавала научный коммунизм в университете. При Андропове Эдуард Львович поджался, залёг на дно, притих, надёжно попрятав свои раритеты, но как говориться, отпрыгнув от змеи, наступишь на ежа. Уголовный мир не дремал и при социализме, разочек его всё же потрясли — квартиру ограбили. Денег не нашли, взяли всё, что представляло ценность. Эдуард Львович предполагал, что навести на квартиру, мог кто-то из обиженных им сотрудников издательства, но в милицию не стал обращаться, поскольку грабители сработали элегантно, — дверь открыли отмычкой, закрыв, испарились без шума и пыли.
В 1974 году он купил «Жигули» третьей модели, гараж, квартира в «сталинке» на Московском проспекте достались ему от покойного отца, который долгие годы проработал в научно-исследовательском институте, связанном с оборонкой в высокой должности. В общем, жизнь удалась. В 92-м они с женой спрятали партийные билеты в секретер и стали подумывать об отъезде на родину предков.
 Эдуард Львович к этому времени растерял свои чудные кудри, располнел, страдал отдышкой. В издательстве за ним закрепилось устойчивое прозвище «спроси у лысого». В официальном общении он по-прежнему оставался Эдуардом Львовичем, но в междусобойчиках сотрудники употребляли именно это выражение. Конечно, это был собирательный образ ловкого, ушлого и полезного человека, к которому можно было обратиться с насущными проблемами. Скажем, спрашивали у сотрудника: «Кто планёрку будет сегодня вести?». Ответ с ухмылкой: «Спроси у лысого», что и подразумевало Эдуарда Львовича. Или: «Куда девался «спроси у лысого»? — «Вызвали в министерство».
А издательство лихорадочно меняло свой профиль под отрывшиеся демократические пертурбации. Бралось за любую работу, выпускало кроссворды, развлекательные журнальчики и газетёнки с красочными шапками вроде: «Забеременела от поцелуя», «Брат брату подарил яичко», «Шварценеггер сам себе делает клизму», не брезговало рекламой и собиралось сменить форму деятельности на ОАО или ещё на какую-то другую весёлую воровскую аббревиатуру, пока предприятие не отжали расплодившиеся бандиты.
 Эдуард Львович подумал и узрел в этом хорошую перспективу, открывались шикарные возможности для ковки денег. Отъезд на землю предков на семейном совете решили на некоторое время отложить, времена пришли опасные, но обещавшие денежный успех, а. «крышу» обеспечили золотые погоны брата жены.
 Семья была не бездетной, подрастал красавец Миша — отрада матери, отличник, шахматист-разрядник, книголюб, пианист, отзывчивый и нежный сын. Проблемы с сыном обозначились довольно рано, уже в восьмом классе. Не с учёбой, с этим у него всё было в порядке: влюбчивый Миша стал много времени уделять вечерним встречам с девушками, несколько раз возвращался домой за полночь выпившим.
 С этого времени Эдуард Львович не раз, с горечью, но и с оттенком лёгкой гордости иногда восклицал одну и ту же сакраментальную фразу: «Маленький потц весь в моего папаню. Патриарх женился только под пятьдесят, между делом настругав трёх спиногрызов от разных шкур, а в семьдесят плакался на груди семнадцатилетней школьницы. Ох, как Эдуард Львович жестоко ошибался!» В сыне не было ни капли его крови, а жена эту тайну смогла умело пронести через годы.
Сам Эдуард Львович был примерным семьянином, до него доходили слухи, что у его жены многолетний тайный роман с одним известным ленинградским композитором, которому он в стерильные времена забугорного дефицита, частенько продавал блоками сигареты «Мальборо», виски и французский коньяк. Софочка великолепно готовит, дом всегда стерильно чист, дурных болячек домой не приносит, в постели хороша, а слухи … слухи про всех есть, с этим живут и не умирают, — закрыл гештальт Эдуард Львович.
Ясноглазый, сладострастный, влюбчивый и статный сынок стал мужчиной в девятом классе, получив аттестат половой зрелости в постели развязной соседки пьянчужки. У него образовалась компашка таких же продвинутых озабоченных ребят, все усилия которых были направлены на поиск податливых дурочек-хохотушек. В советском Ленинграде этого добра водилось предостаточно, а пресловутые нынешние «вписки» существовали и до интернетного времени, — договаривались по городскому телефону. Беда маячила на горизонте и она случилась.
Осенью студент второго курса, будущий юрист-экономист на даче друга угодил в неё: несовершеннолетняя девочка, вино, потерявший контроль Миша. Девочка всё рассказала родителям, простым работникам швейной фабрики, рассказал о своём проколе родителям и перепугавшийся Миша.
  Семейство сработало на опережение. Как жужжащий пчелиный рой явилась к родителям девочки вся артель: брат жены в погонах, Софья Лазаревна, Миша, Эдуард Львович и даже известный композитор. Всё устроили, погасили пожар хорошей порцией «мёда».
Но в ноябре этого же года, Мишу отчислили из института за пьяный дебош и подоспела повестка военкомата. Раздосадованный Эдуард Львович в этот раз показал характер и категорически воспротивился отмазывать сына. Надо сказать, что он начал прозревать. Долгие неприятные размышления, изгрызавшие его в последнее время, медленно сублимировались в неприятное осознание жестоко обманутого мужа-рогоносца. Уже нельзя было не заметить, что мужающий Миша удивительно похож на его «напарника» композитора. Эдуард Львович даже отыскал нотный сборник композитора с его фото в молодые годы для сравнения с фотографией сына и постановил: в армии выбьют дурь из головы потса.
Рыданья жены, слёзы Миши, уговоры шурина, на погонах которого уже сияла генеральская звезда и старой тёщи не тронули его. Эдуард Львович был непреклонен и бедный мальчик отправился туда, где должен был по совести отбывать, как минимум, шесть-семь лет заключения, по страшной для здоровья розовощёкого домашнего повесы статье, но уже в роли охранника лагеря.
Хлебал он солдатское горе в одной из колоний Ростовской области. Служба шла, Михаил обживался, втягивался в солдатский быт, познавал лагерные нравы, истории матёрых зеков, их обычаи. Через полгода службы к ним перевели из Тюмени нового заключенного, и он невольно отметил, как этот зек резко и приятно выделяется в разношёрстной серой массе заключённых.
Человек этот, по кличке Пшек, был в авторитете, сидеть ему оставалось ещё два года. Кличка прилепилась к Станиславу Мазуру по-национальному признаку — он был поляком. В красивом крепком мужчине с гордо поднятой головой, всегда выбритом, спокойном, с острыми жёлтыми ощупывающими глазами и косым шрамом на щеке ничего не было блатного, что-то даже интеллигентное и благородное сквозило в его облике.
Между тем — вор, третья ходка, в деле две крупные квартирные кражи, ограбление ювелирного магазина. Заметил Михаил, что и начальник лагеря относится к нему с уважением. Если нужно было навести «справедливость» в бараках, обращались к нему, и можно было быть уверенным, что «справедливость» восторжествует. Намечавшийся однажды кровавый раздор между мусульманами и славянами, вовремя донесённый о нём стукачами, именно им был улажен. Давались ему и некоторые послабления в режиме.
 Новый зек занимал Михаила. Он невольно разглядывал его, отмечая, что и тот с интересом смотрит на него изучающе. Когда их глаза встречались, Михаила немного корёжил этот спокойный, живой испытующий взгляд, будто проникающий в его мысли. Эта магическая игра глазами Пшека и Михаила продолжалась долго, и это было похоже на беседу без слов.
 На втором году службы Михаил получил отпуск. Хотя неволя зеков и неволя солдат вещи несопоставимые, но, по сути, и солдат связан сроком службы, живёт в жёстких условиях, вдали от семьи, без радостей вольной жизни и отбывает назначенный государством срок службы. В лагере без радио и телефонов любые новости распространяются быстро, причём и новости из стана охраны достигают уши людей в бараках. Об отпуске Михаила узнал грубый барачный народ, в его адрес посыпались усмешливые и грубые реплики зеков с пожеланиями отвязаться за вынужденный аскетизм по-полной и даже озвучивались разнообразные способы «отвязки».
 Когда он получил отпускные документы, невзрачный и пронырливый «вольняшка» ловко всучил ему тетрадный лист, свёрнутый вчетверо, бросив, ощерившись: «Юстас — Центру». Он машинально взял записку, ошарашенно провожая взглядом стремительно испаряющегося шныря. С колотящимся сердцем, оглядевшись, — никого вокруг не было, — он сунул «маляву» в карман. Секундное замешательство закончилось ярким и трясучим осознанием, что ему вручили чёрную метку, — он не сомневался, что «малява» от Пшека.
Записку прочёл в туалете. На одной стороне листа был номер телефона и приписка прекрасным почерком: «Миша, пожалуйста! В Ростове позвони по этому телефону, тебя встретят и не обидят», «не обидят» было подчёркнуто. На другой стороне листа ещё один короткий текст: «Тома, появилось «окно», срочно нужен подогрев. Встреть человечка, обогрей. Твой любящий С.».
Первым побуждением Михаила было бросить записку в «очко», но привычка размышлять остановила его. Он положил записку в карман и стал прикидывать свои дальнейшие действия, понимая, что вляпался в «историю». Из его размышлений выходило, что выбор у него не велик и плох со всех сторон. Сдать Пшека не имело смысла: наград за это он бы не получил, а страшная жизнь на остаток службы скорей всего ему была бы гарантирована и не только из-за авторитета Пшека. Куда страшней был бы урон начальнику лагеря случись разбирательство инцидента, ведь фраза «появилось окно» упрямо наводила на мысль о тёмных делишках руководства, а сам Михаил оказался бы под двойным ударом: для братвы он становился стукачом и подставщиком делового «правильного» начальника, а для начальства, соответственно, жертвенным бараном.
 Был ещё вариант: не принимать никаких действий, сделать вид, что ничего не было, просто не выполнить просьбу Пшека.  Может быть, как-то остаток службы при этом прошёл бы щадяще, хотя вообщем-то предугадать это было проблемно. Михаил отлично играл в шахматы, знал, что такое цуцванг и решил сдаться на милость победителя. При хорошем стечении обстоятельств можно было сберечь шкуру и дослужить восемь месяцев. Ему было совершенно ясно, что не ему исправлять прогнившую коррупционную систему правосудия и демонстрировать комсомольский задор. Письмо он надёжно спрятал, да его особо и не шмонали, служивые не забыли ему напомнить о проставе по возвращению и желали того же, что и зеки.
До отхода поезда было пять часов, он позвонил. Говорил с женщиной, сообщил, что стоит на вокзале у входа в зал ожидания с письмом для неё. Через полчаса подошла красивая, модно одетая молодая брюнетка и прихрамывающий старик с тростью. Красоту женщины изголодавшийся Михаил оценил с восторгом. Поедая женщину глазами, он лихорадочно решал ребус: жена, сестра? Жена вроде Пшеку не положена по статусу, а в облике женщины не было ничего общего с Пшеком. В нём явная славянская кровь, в ней выпирает восточная тонкая и изящная, как арабская вязь, красота.
Прочитав письмо, женщина с минуту задумчиво помолчала, глядя вдаль повлажневшими глазами. Вздохнув, подозвала старика, дала ему прочесть письмо. Он прочёл, сказал, что сходит к машине. Вернувшись, протянул Михаилу два конверта, толстенький и потоньше, со словами: «Доброе дело делаешь, не забудется». Женщина мило ему улыбнулась.
Когда поезд уже был далеко от Ростова-на-Дону Михаил прошёл в туалет и открыл конверты. В одном бандероль новых сторублёвок, в его конверте десять таких же новеньких сторублёвок. В эту ночь он почти не сомкнул глаз, думая о том, что законы государства фальшивы, наказание не всегда настигает нарушителя, у людей есть тысячи уловок избежать наказания, само правосудие состоит из грешных людей, повязанных родством, интересами, жадностью, корпоративными связями, страстями.
Обогащённый кратким армейским опытом он сравнивал законы страны и блатного мира, анализировал свою нынешнюю ситуацию, ясно представляя себе, что он оказался по другую сторону государственного закона. Там, где свои правила, где тоже есть суд, не всегда справедливый, но где нарушение непременно наказывается без скидок на заслуги, где слово и действие важней, чем подпись, где адвокатские словесные виражи не проходят, а остракизм сообщества страшнее смерти: невидимая почта довольно быстро разносит по всей стране вынесенный приговор и человек становится изгоем.
 Думал и о выборе Пшека. Почему он выбрал именно его? Многоопытный психолог? Наверное. Увидел в его глазах приязнь? Доверился не думая? Ну, нет, человек, много лет проведший в коварнейшей среде, не мог действовать наобум, такие люди взвешивают последствия своих решений. Скорей всего была острейшая необходимость срочно получить деньги, возникла возможность разрулить проблемы, а получить деньги по воровским каналам почему-то не захотел, видимо не хотел отсвечиваться, решил он. И ещё, поёживаясь, думалось ему о том, что Пшек оставил за ним право предпринять всё от него зависящее для сохранения денег и их доставку в зону. Приходила и смешная, нелепая мысль погуливанить на все деньги и куда-нибудь после смыться. Он даже рассмеялся, осознавая нелепость такого поступка — найдут быстрее, чем вся советская сыскная армада.
Деньги он передал тому же «вольняшке». Тот принёс записку с коротким: «Благодарю. Будешь в Ростове, спроси Пшека». На утреннем построении жёлтые глаза Пшека добро и благодарно блеснули человеческой улыбкой. И совсем Миша успокоился, когда вскоре ему присвоили неожиданное звание ефрейтора (заслужил!), а позже демобилизовали в первой очереди — награда нашла своего героя! К концу службы Михаилу стало известно, что Пшека должны освободить досрочно за примерное поведение и отсутствие нареканий.
— — —
Как Михаил и ожидал, примирения с отцом не произошло. Смотрел он на него с ненавистью, мать кружилась вокруг них, кудахтала, атмосфера в семье была тяжёлой, отец по ночам ругался с матерью. Михаил до сих пор думал, что неприязнь отца связана с тем изнасилованием, в чём суть конфликта родителей пока не догадывался. Чтобы внести в семью мир, мать поселила сына в пустую квартиру подруги.
 Без особых усилий поступив в университет на юридический, Михаил, весело, на деньги матери восполнял солдатский аскетизм с новыми друзьями, отдавая предпочтение молоденьким девочкам, хотя на него вешались и стареющие матроны. В середине девяностых-прохвостных, развальных и кровавых, обносных для страны и приростных для ловкачей всех мастей, под новый 95-й год отец скончался. Он был у постели умирающего, и его поразила злоба отца, он оттолкнул его руку, когда хотел погладить его по щеке, мать рыдала, опустив голову.
 Михаил, тогда уже дипломированный юрист с красным дипломом и молодой перспективный адвокат, остался жить с болеющей матерью в фамильной трёшке. Её брат, вышедший на пенсию с генеральскими звёздами и депутат, место покойного Эдуарда Львовича в издательстве не упустил, «поджал» под Софью Лазаревну, а фактически управлял фирмой. Он подкидывал Михаилу различные дела, точнее, делишки бандюков-прихватизаторов, а племянник успешно их обтяпывал, набираясь опыта, брался и за другие дела
Однажды профессия привела его в Ростов по делу. Клиент обещал ему хорошие деньги за успех в деле, выдав большой аванс. У клиента, ленинградца, умерла мать, проживавшая на стыке Ростовской области и Краснодарского края. Много лет она была председателем большого совхоза на хорошей земле, а они в то время в России обвально банкротились. Владела большим земельным паем, который должен бы отойти единственному сыну по наследству, но завещание сделать не успела. Этот пай удивительным образом моментально перешёл к новому владельцу, а он уже успел сдать землю в аренду. Тяжба предстояла трудная. Михаил предполагал, что в южных краях, где земля золотая, всё повязано кумовством, телефонным правом, криминалом и коррупцией, но действительность превзошла его ожидания.
 Бардак в стране и законах, нищета, подвигали обнищавшее и стареющее крестьянство бывших совхозов и колхозов избавляться от паёв ради живой копейки; арендаторы скупо платили натур-продуктами, а насущные вещи на зерно, кукурузу и огурцы не особо купишь, ездить же по судам и прокуратурам чаще выходило себе в убыток. Некоторые упрямые сельчане пытались фермерствовать, и многим пришлось столкнуться с кровавым норовом нукеров новых лэндлордов. Земля слухами полнится: страх за жизнь своих близких, известия о жестокости бандитов от земли, делали людей податливыми. Фактически это был террор ушлых прощелыг, обеспечивающих своё процветание жутким беспределом при крепко зажмурившей глаза Фемиде.
Михаил был в отчаянии. «Липа» была видна без очков, а стены крепости аферистов непробиваемы. В первый же день ему предложили взятку, он отказался. После позвонили в номер гостиницы «благожелатели» и грубо посоветовали уносить ноги — он не уехал. Второй звонок был от мужчины с очень знакомым голосом, вежливо предложившего встретиться, Михаил согласился. За ним пришла машина, проехали за станицу в какой-то небольшой живописный хутор у озерка.
За высоким кирпичным забором стоял большой дом, в центре двора надувной бассейн, гривастый пони мирно пощипывал травку, козочка отдыхала под деревом, в будке вздыхал алабай, по двору бродил царственный петух, периодически сообщая о своём присутствии; в большой беседке молодой парнишка в казацкой кубанке жарил шашлык. Запах поспевающей баранины вызывал слюну — хуторская идиллия, приют покоя, благоденствия, мира в бедствующей и голодной России!
 Водитель провёл Михаила в дом, где его встретил статный мужчина с седоватой бородой, в рубашке с открытым воротом, на груди блеснул золотой католический крест. Рядом с ним стоял тот старик с тростью, который когда-то передавал ему деньги на Ростовском вокзале. Старик благожелательно склонил голову, Пшек улыбнулся и подал Михаилу руку со словами: «Рад встрече, Миша». — «Пшек!», — оторопело пожал он крепкую руку с наколкой на латыни и мощным золотым перстнем.
Старик куда-то ушёл. В прихожую вошла женщина, та же, только седая волнистая прядь сверкнула в её прекрасных волосах. «Добро пожаловать, — прошу к столу, Михаил», как вы возмужали! — улыбнулась она. Пшек взял его под руку, провёл в гостиную, где был накрыт стол.
 Питался Михаил по-питерским меркам того времени совсем неплохо, но этот обильный стол поразил его. Их было двое, но возникло ощущение, что стол накрыт человек на десять. Вскоре в комнату вбежала девочка лет пяти, удивительно похожая на мать, сделала книксен, взявшись тонкими пальчиками за платьице, поздоровалась звонким голоском. Нежная улыбка засветилась на лице Пшека: «Это мой друг дядя Миша», — сказал он, — хочешь чего-нибудь, Агнессочка?» — «Нет, папа, приятного аппетита, мы на веранде с Ксюшей рисуем», — сказала девочка и будто вихрем её снесло. Через некоторое время ушла и жена Пшека, сославшись на дела.
 Пропустив долгий разговор за столом, описание застолья, сорта вин и вкус молодой баранины, подведём итог. Пшек и его люди были теми самыми людьми, отжавшими землю у клиента Михаила и не только у него. Пшек не стал толочь воду, Михаилу было предложено выгодное сотрудничество, У Пшека были грандиозные планы поставлять в большие города сельхозпродукцию Юга, открыть завод консервированной мясной и овощной продукции, но не это было главным. Главным его делом была золотая земля Юга. Он предложил Михаилу стать его юридическим консультантом, адвокатом, вести дела, а от дела своего клиента без нажима посоветовал откреститься под благим предлогом опасности для жизни.
 Он убеждал Михаила в бесперспективности и опасности тяжбы, поскольку здесь всё схвачено, за всё заплачено: «Мне не хотелось бы, Миша, чтобы у тебя были неприятности, и я, конечно же, защищу тебя, добро я не забываю, но мне придётся доказывать высокому обществу причину своей благожелательности к тебе, здесь пришлым не доверяют. Боюсь, что меня не поймут, деньги, Миша, деньги. Я же не один, нравы здесь волчьи, в команде много гениев прокидок, интриг, совершенных беспредельщиков. Конечно, я не позволю беспредельничать по отношению к тебе, но дело по-любому ты проиграешь, убьёшь время жизни напрасно, уедешь, ни с чем. Всё, всё, всё схвачено: главы сельских поселений, судьи, прокуроры, депутаты, милиция, юристы, — спрут, Миша, многорукий ненасытный спрут. Подумай, есть ли смысл за тысячи километров от родного дома заниматься бессмысленной и опасной работой? И не уверен я, что за большие деньги ты это делаешь».
  Узнав за какое вознаграждение, он взялся за дело, Пшек расхохотался. Достав из сейфа толстую пачку долларов, перевязанную резинкой, положил её перед Михаилом, со словами: «Это за то, что ты для меня сделал, проценты наросли за эти годы. День в зоне иногда кажется вечностью, твоя помощь дорогого стоит. Верни, Миша, своему клиенту аванс, разведи руками, отмажься, скажи, мол, жизнь дороже».
  На глаз пачка стодолларовых купюр во много раз превышала сумму его вознаграждения. Краснея, он взял деньги под равнодушным, но пытливым взглядом Пшека, небрежно закурившего сигару. Иудин грех не потревожил сердце Михаила — практика начиналась с очень выгодного контракта. Он хорошо понимал, что когда-нибудь в стране всё устаканится в какие-то более строгие рамки законности, но сейчас самое время ловить шансы и глупо упускать из рук столь выгодное предложение.
 Вечер завершился вызовом водителя, которому было приказано отвезти гостя к какому-то Степанычу. Хорошо подвыпившего, разомлевшего Михаила привезли в сауну с кабинетами. Посмеиваясь, Степаныч представил ему двух девушек: «Наши колхозницы. Колхоз, как говориться, дело добровольное». Вечер Михаил завершил с «колхозницами», юными, но опытными в деле подружками. Именно опытностью девочки-роботы ему не понравились, он не любил лежалый «товар» и профессионалок, любил чистенькое, нетронутое, неопытное, которое приятно было развращать, владеть и наслаждаться победами.
Понимал ли он, во что вступил? Не только понимал, но и сознательно принимал. Понимая, что лукавит, он ядовито иронизировал, вспоминая первый абзац Присяги адвоката, гласивший: «Торжественно клянусь честно и добросовестно исполнять обязанности адвоката, защищать права, свободы и интересы доверителей». — «Ну, где здесь противоречие? — усмехался он. — Пшек мой доверитель и я обязан выполнять свой долг, блюсти интересы доверителя. Время такое приспело, другие приоритеты, формируется каста богатых людей и сила у них. Невооружённым взглядом видно куда идёт страна, кто дёргает за ниточки. Есть, правда, и вторая часть Присяги: «Руководствуясь Конституцией Российской Федерации, законом и кодексом профессиональной этики адвоката», но она пока пробуксовывает: не всё ещё разграблено, а на закон введён негласный мораторий, дабы закончить дело разграбления, окопаться и войти в силу. Да, да, чревато, чревато, опасно, но деньги, — деньги! Ковать бабло нужно сейчас, пока действует негласный мораторий. А он, хотя и не на бумаге записан и не объявлен по телевизору Ельциным, но умные люди хорошо усвоили момент истины: кто смел, тот и съел».
 И хотя эти размышления были похожи на мантру рыбы, запутавшейся в сети, он шёл на этот тернистый и рискованный шаг — денег хотелось сильно. Горел желанием не упустить шанс, хотя и страшок, холодящий спину, не покидал его после никогда, он жил с ним — классика жанра.
 И началась его прилежная служба. Именно служба, потому что был здесь и устав и должности, штаб, распределение обязанностей, повышения и понижения по службе, наказания, иерархия, чины и присяга без слов и торжественной клятвы перед строем. Присягнувший вступал в круг, выйти из которого было сложно.
 Спектр наказаний был широк, от простейшего лишения доверия и обструкции (не самый страшный вид наказания, хотя порой очень болезненный в прямом смысле), до расправ. Нередко кровавых — с неугодными, нарушителями присяги, мешающих делу.
 Спрут запускал свои щупальца везде, где пахло наживой. И, конечно же, были и вражеские армии с таким же уставом и между ними периодически случались войны, а на войне, как на войне. Сюзерены бились кроваво, отвоёвывая территории и закрепляясь на них. Территории обгладывались без жалости — пожалел волк кобылу, оставив хвост и гриву! Хвост и грива не худший вариант в те времена, хорошо, если жив останешься.
 С рачительными фермерами с хорошей землёй, техникой и коллективом могли обойтись умно и гуманно, жёсткий прессинг с не обязательным, но возможным нехорошим финалом, заставлял человека сломаться. В итоге фермеру предоставлялась возможность остаться в любимом деле на украденной земле с коллективом в роли управляющего и хорошим личным заработком, сливки же труда, естественно, доставались лендлордам. Это, конечно, не «огораживание» в Викторианской Англии, но невидимые заборы отодвигали многих селян от полей к своим домам и огородам.
Совершались наглые действия с супербыстрыми напёрсточными сделками. Стоят, к примеру, себе земли, хорошие и большие, в ней наделы у дольщиков бывшего колхоза. Земля сдаётся в аренду местному сельхозпредприятию. Селяне получают плату от арендаторов натурпродуктом, что им не особо выгодно. По закону дольщик может выделить свой участок из общего надела для продажи и фермерствования, но тягомотина эта может растянуться надолго. Придётся обивать пороги разных ведомств, пожилым обедневшим людям придётся собирать справки, ездить порой далеко, тратить время и деньги. Кроме всего, приоритетное право на выкуп земли имеют дольщики общего надела, так же нужно провести общее собрание, да и арендаторы, если не кончился срок аренды, а они как-то, чем-то платят, имеют кучу приоритетов.
Проворачивали дела ловко и быстро. Оформлялась генеральная доверенность, бланки, печати, нотариуса(своего) привозили с собой. Уговорить пайщика была не очень трудно — живые деньги прямо в руки, а не зерно, да кукуруза. Стук печати — и покупатель получает исключительное право пользоваться три года землёй, её можно продать, обменять, подарить, сдать в аренду. И пусть сельхозпредприятие, арендатор на этих землях бьёт тревогу, что есть опасность разделения земли на части. Суд да дело, спрут с длинными щупальцами придумает новые варианты: мобильность у него выше, деньги есть, с властями ладит, лазеек много. Ну, а если оказывается сопротивление, в дело вступают «солдаты удачи», они своё заплечное дело хорошо знают — не  бесплатно служат.
Михаил Эдуардович матерел, мотался между Югом и Севером, обрастал связями. С Пшеком отношения становились чуть ли не братскими. Вскоре кроме «зарплаты» он уже получает неплохую долю из общака, деньги вкладывает в Питере в недвижимость, скупает акции. Пшек настоял на том, чтобы он создал в Питере свою юридическую контору, выделил деньги. На паях с Головчиным, при спонсорстве Пшека, возникло юридическое агентство — своё небольшое зазеркалье с девизом на входной двери — «A posteriori». (Исходя из опыта, на основании опыта).
 Это заняло довольно длительное время. В связи с тем, что Михаилу приходилось курсировать между Питером и Ростовской областью, часто надолго оставаясь на Юге, ему нужен был надёжный заместитель, на которого можно было положиться. Купить   помещения для офиса в исторической части Петербурга проблем не составляло. Дело тормозилось отсутствием толкового персонала и надёжного партнёра. Его он встретил в очередной раз занимаясь некоторыми бумагами в небольшой юридической конторе с нотариусом. Во дворе-колодце он перекуривал с руководителем этой конторы, мужчиной с военной выправкой. Слово за словом (это был Головчин), разговорились и перешли на «ты».
Перед Михаилом был деловой и деятельный человек: бывший военный, в 90-е прошедший школу мужества в таможне, со связями, с нужными людьми и бизнесом.  Михаил рассказал ему о планах создания своего юридического бюро, Головчин заинтересовался. Узнав о платёжеспособности Михаила, ухватистый собеседник предложил встретиться и обсудить «дельце», как он выразился.
Встретились в ресторане. Не раскрывая подробностей, Михаил поведал Головчину, что дело хочет отрыть надёжный спонсор, поручителем которого он является, постоянно сидеть в офисе он не может, поскольку его босс живёт в другом регионе и ему часто приходится летать к нему. Головчин, конечно же, тут же сообразил, что богатому спонсору требуются карманные юристы, сказав, ухмыляясь: «All in one place? Это удобно, понимаю».
 Михаил не мог не отметить быстроту реакции будущего партнёра. Он задавал чёткие вопросы, вызывая уважение, хотя его откровенный цинизм коробил. Отметил он и то, что Головчин пытается психологически давить, технично навязывая своё мнение. Без удовольствия. Михаил отметил эту абьюзерную особенность Головчина. Допив кофе, Головчин, оскалившись, скабрёзно подмигнул Михаилу, бросил взгляд на часы, спросив: «Жена у тебя строгая?» Услышав, что Михаил холост, цыкнул зубом: «Счастливчик. Ты как насчёт пионэрок»?»
Порезвившись пару часов в сауне, расстались. Головчин, бросив напоследок: «Дельце интересное, Мишель ма бел». Давай завтра встретимся, мне нужно прокрутить ситуацию». Это «Мишель», от человека с которым он знаком всего несколько часов покоробило и смутило Михаила. «Деловой, но трудный человек», — верно  заключил он.
Они встретились, и Головчин не стал тянуть. Предварив свои условия замечанием, что у него крутые связи везде, он выложил карты на стол, предложив вложиться в совместное дело 50 на 50, мол, это будет удобно спонсору Михаила, — сэкономит ему порядочно денег. Такая трогательная забота к благосостоянию своего хозяина рассмешила Михаила, но он сдержался и с серьёзным видом выслушал весь план Головчина.
 Тот размеренно озвучивал условия: работать на зарплату, пусть даже высокую не его стиль — он уважает честность в делах и партнёрство. Последовали детали: расходы и дивиденды, покупка офиса, оборудования, ремонт, аспекты юридического оформления предприятия, доли в договоре 50 на 50. Михаил заметил, что решение будет за спонсором, поскольку платит он, ему нужно встретиться с ним и узнать его решение. Головчин лениво зевнул, заявив: «Ты это… не затягивай, я свою контору продаю, а у меня парочка хороших дел намечается, не хотелось бы их потерять». Отметив «чарующую развязность» визави, Михаил вылетел к Пшеку.
Не дослушав его до конца, тот, выругавшись, хмуро проговорил: «Помочь он мне хочет, псина! Красиво звони;т, козёл сердобольный. Думаю, ты просёк, что может выйти из наглого захода этого фу;цина, понимаешь, какими гнилыми разборками это может закончиться при равных долях, если случится форсмажор? Мне, Миша, нужна своя, своя лавка с тобой во главе. Короче, свято место пусто не бывает, найдёшь другого, зиц председателя попокладистей. Мы не нищие, за всё платим сами, а захочет зубастый юрист подзаработать, помочь — заплатим и за помощь, и за скорость работы, будет доволен. Короче, Миша, ищи человека, мне пора защитить финансово Агнессочку и деньги спасти, жизнь штука непредсказуемая — сегодня ты на коне, а завтра на траве… или под травой, шустри, Миша, это и в твоих интересах, твои счета тоже будут пополняться. Да… и на дело не экономь, не экономь, подмазывай, действуй быстрее. Нотариуса не ищи, сгодится наш прежний питерский с кем мы работали, жаден, сучара, но мудр старик, а это денег стоит. Этот не заложит, не настучит и против нас не пойдёт, он у нас на крючке. Помещение для его конторы устрой в нашем офисе, рядом держи».
В Питере Михаил встретился с Головчиным в летнем кафе. Тот выслушал его молча. Заметно побледнев, резко встал, швырнул на стол тысячную купюру, бросив: «Я себя уважаю, Эдуардыч». Налетев на замешкавшегося официанта в чёрном фартуке, толкнул его плечом, прошипев: «Зенки открой, полово;й!»
Провожая взглядом уходящего Головчина, Михаил саркастически думал: «Тысяча — это круто! Высчитал прямо точно сумму выпитого кофе, про чаевые, правда, забыл. Почему-то мне думается, что эта щука от меня не отвяжется».
 Помещение он нашёл быстро, дороговатое, но в центре, правда, в довольно плачевном состоянии. Открытие затягивалось, нужен был, ремонт, покупка оборудования, оформление в госорганах, подборка персонала, реклама. Как раз именно в это время Пшеку он требовался на Юге, и Михаил подолгу находился там. Накосячивших рабочих для ремонта пришлось выгнать — дело остановилось, Пшек требовал ускорения.
Как и предполагал Михаил, Головчин позвонил. Бодро затараторив, сообщил, что  продал свою контору и в курсе его дел, мол, место ты выбрал козырное, но тебе ещё, как минимум, месяца два-три, а то и больше придётся топтаться на месте, мол, ты отстал от реальной жизни, без связей затопчешься, теряя деньги.
 В этот раз он себя не предлагал, просто напоминал о себе. А Пшек нервничал, гневался, даже кричал на Михаила. В очередную встречу, он постановил: «Шевелись, Миша, если наглец не согласится на 30 %, бери любого, по ситуации будет видно, как дальше жить. Девочка растёт, я хочу, чтобы она уехала от этих навозных гнилых мест и была обеспечена, ты же понимаешь, что я здесь хожу по лезвию ножа».
  Михаил нанял прораба в солидной фирме, и новые рабочие принялись работать. Работали хорошо и быстро, но время бежало, Михаил, «высунув язык», занимался бумажной волокитой связанной с оформлением конторы, и казалось, что этот процесс никогда не закончится. Он устал, Пшек нервничал, деньги убегали. И он сдался, точнее сказать устал, дал слабину и позвонил Головчину, предложив условия обговорённые с Пшеком. Головчин начал «валять Ваньку», посмеивался, мол, старших нужно слушать, торговался, как на рынке, бился за каждый процент. Белоцерковский бесился, но дело всё же дошло до договора и действительно сдвинулось с места. Пшек постановил: «Бери, гниду, порекомендуй ему беречь здоровье, намекни, что это не хухры-мухры, достанем из-под земли, а дивиденды, хрен с ним, пусть получает… поровну, но табачок врозь!
Поначалу его отношения с Головчиным были вполне рабочими и деловыми, хотя откровенный цинизм партнёра Михаила так же коробил. Он был вхож в его дом, познакомился с женой, тёщей и тремя его дочками, стал к ним приглядываться, юная Любаша его взолновала. Но глазастый Головчин прочёл его мление и прямо в лицо, категорически и грубо заявил: «Ты, брат, юрист-педофил, я твои пристрастья просёк, счастья ни одной женщине не сможешь дать. Пусть девки сами себе выбирают мужа, какого-нибудь филолога, очкарика патлатого, библиотекаря даже. Пусть любятся, поддержу, за «делового» же я дочерей не отдам. Мы же с тобой, брат, деловые, мозги калькуляторные, сердца замёрзшие. Мы ни себе и никому не верим, а счастья настоящего бабам дать не можем. Это Петруша Великий мог после случки с какой-нибудь дворовой холопкой, лечь в постель с Катькой и с чувством сказать ей, дескать, Катерина, ты всё равно лучшая. Резон, хе-хе, к тому же и богатый выбор у Петруши, конечно, был. Как же определить лучшую, не попробовав других? Отдать тебе дочь, зная, что ты останешься какой есть и до седых волос будешь курочек юных щупать и слюнявить? Уволь!»
Михаил Эдуардович обиделся. Усмехаясь ядовито сказал: «А ты, значит, как царь, жене рассказываешь, как развлекаешься, после ластишься, а она, добрая, радуется? Или верит тебе и до сих пор и ничего не подозревает?»
Головчин скривился: «Я в конторе служил, кое-чему научили, шифруюсь и берегу её. Ты не поверишь, но я в неё был влюблён, да и сейчас, пожалуй, не равнодушен. Она очень хотела ребёнка, родила очень быстро, вся ушла в материнские заботы, болела часто. После почти подряд девочки родились. Опять заботы, кудахтанье над ними, тут ещё тёща, она за ней ухаживает лучше высокооплачиваемой сиделки, ну а я… да, пошаливал, нужно же было куда-то энергию девать и расслабляться. Да знает она, наверняка знает, чует, но молчит, кавказская женщина — у них это принято. Муж добытчик, на жене дом и дети. Холодновата правда становится, я гуляю, но берегусь. Вообще-то подумываю завязать, о душе подумать, пора».
Михаил Эдуардович не смог удержаться, чтоб больно не уколоть коллегу, скаламбурив:
 —Когда его, Панкратыч, уже домкратом нельзя будет поднять, только это и останется. Лукавишь, старый плут.
Больше Головчин его в дом не приглашал. «Друзья-однополчане», знали друг друга хорошо. Головчин был во многом в курсе дел Белоцерковского, они были крепко повязаны, Головчин прекрасно нюхал, через него проходили все дела шефа Белоцерковского и его дочери, оформление в Питере дома и квартиры для неё, а позже и опекунства над ней Белоцерковским. Михаил же не сразу понял завистливое и злобное нутро партнёра, всегда готового кинуть, если это возможно.  Доля Михаила в деле на порядок была выше доли Головчина,  помещение принадлежало ему и он как-то расслабился, всё шло прекрасно без шероховатостей. И напрасно: его партнёр с лошадиными зубами, завидовал, а зависть, известно, родня ненависти.
 Увидев Агнессу школьницей, Головчин мгновенно оценил, какой бутон послал Михаилу Эдуардовичу случай, в какой цветок со временем должен превратиться этот бутон и как «расцветёт» денежно Мишель с дочерью матёрого волка. Уже тогда он «облизнулся» и тогда же подумал о том, что его партнёр попытается сорвать этот бутон. Это подозрение укреплялось в нём, росло, а со временем он уверился, что это произошло.
В этом он убедился «физиологически», когда Михаил после почти трёх лет шалостей в его компании неожиданно перестал участвовать с ним в товарищеских расслабонах, ссылаясь на какие-то серьёзные болячки и предписания врачей, хотя ходил сияющий и энергичный.
Когда же «выздоровевший» партнёр вновь стал с ним безотказно проводить время, опять «физиологически», юрист Головчин резонно сказал себе: A mensa et mensa et toro. Что буквально переводится — от стола и ложа, то есть, прекращение супружеских отношений, развод.
Михаил увиливал от вопросов. Иван Панкратович давно возгорел старческим жаром к пассии друга, а это может жечь, посильней, чем в молодости! Этой гордой клиентке, красавице-полячке на её дни рождения он дарил подобранные со вкусом дорогие ювелирные изделия, оказывал ей открытые знаки внимания. Хотел, но и побаивался. От неё, он думал, можно ожидать чего угодно, на язык острая, невоздержанная, со странностями, умная, не из этих новых коростных молодух, не от мира сего женщина. Но автор забежал вперёд. Об этой истории ещё придётся рассказать подробнее.
9.

Сафрон спал долго и крепко. Проснулся бодрым, с ощущением силы и подъёма и сразу позвонил в Баку Дане. Она с тревогой расспрашивала его о здоровье, времяпровождении, погоде, рассказывала, что к ней приходили его друзья Эльман и Гриша с женой Софией, девочка ей понравилась, что у Софии уже сильно заметен живот. Друзья принесли фрукты и сумку продуктов, а она их поругала, потому что у неё всё есть. Ругала его и за то, что прислал такие большие деньги, они почти не тратятся, так как ей очень мало чего нужно, но она истратила много на дорогие лекарства и купила новый телевизор. Говорила о том, что февраль выдался холодный, ветренный, она редко покидает квартиру, а после, как мантру многократно повторяла с мольбой в голосе, употребляя своё обычное присловье мальчик мой, чтобы он не спешил возвращаться назад, поскольку столько лет не менял обстановку, а это вредно для современного молодого человека. Просила баловать себя раз появились деньги, питаться хорошо, одеться прилично; несколько раз, со слезами, желала здравия Клавдии Дмитриевне и её семье. Всплакнув, говорила, что на кладбище к своим и в храм они съездят, когда он вернётся, а в конце уже радостно, долго и красочно передавала приветы от соседей, говорила, что все очень радуются его удаче.
Тихая печаль залила сердце Сафрона, родной дрожащий голос Даны ещё долго звучал в голове. Острое ощущение неотвратимости последнего порыва ветра жизни, в любой миг готового сорвать последний кровный листок, подрагивающий на родовом дереве, подтачиваемый диабетом, гипертонией, сердечной недостаточностью и горькой памятью потерь, во время когда на Землю обрушился невидимый и страшный мировой мор.
 Разговор с Даной заставил его думать о страшных вещах. В который раз его принялась терзать мысль о том, что со смертью Даны он осиротеет. Конечно, он молод, но до сих пор неприкаян, одинок, не создал семьи и по-большому счёту не встроился в этот новый треснувший и разделившийся мир, в котором живёт.
 Всё виделось ему сейчас шатким, зыбким, неопределённым. Да, у него есть друзья, он не затворник, ощущает любовь множества хороших людей, но его временами фонтанирующую искренность, (о, он это чувствовал кожей!) многие считали чудачеством, ребячливым восторгом, часто вызывают не возражения, а улыбки, словно люди тактично оберегают его мироощущение и детскую наивность. Увлёкшись, он обычно не сразу это замечал, но по прошествии малого времени, начинал болезненно рефлексировать, ясно это осознавая и переживая.
«Только Дана воспринимает многословные мои всплески с любовью и с горящими глазами, и только она может меня погладить по волосам, сказав своё нежное — мой мальчик, мой говрун! — думалось ему сейчас, — любовь так и выпирает из неё, мы с ней последние могикане нашего рода. Я с детства замечал, что меня любят и берегут и родные, и чужие люди, будто верят в какую-то мою особую миссию, в какие-то мои будущие свершения. Действительность, увы, оказалась другой, — никаких свершений, живу как все, а время,  о, как остро я стал его ощущать! — побежало быстрее. Мне почти никогда не возражали, — а-ля «устами младенца глаголет истина», — относились, как к хрупкой вазе. Я шалил, как все дети, правда, никогда не делал дурных поступков, не сорился с людьми, не обижался и сам не обижал, всегда первым шёл на примирение. Часто уступал тем, кто хотел меня обидеть, вызывая удивление и даже раздражение обидчика, но странным образом через некоторое время всегда случалось смягчение отношений с такими людьми. Может быть я безвольный конформист? Ну, нет, нет, я всегда пытаюсь доказать свою правоту или неправоту доводами, а не криком, и сам всегда ожидаю от людей такого же ответа. Уважение друзей я прекрасно чувствую и оно не видится мне фальшивым. Не может быть оно фальшивым, ведь это подтверждает многолетняя дружба с ними. Словарное слово «уважение», хорошее слово, но почему-то мне всегда хочется более высоких и незримых отношений между людьми. Любовь! Вот что, наивысший пик отношений для меня и сердце чистое, без злобы».
Он подошёл к окну. Канал дремал подо льдом, шёл лёгкий снег, по всему, морозило, редкие прохожие, нахохлившись, спешили по своим делам. У ограды канала, лицом к друг-другу стояли парень без головного убора и девушка в меховой шапке, они смеялись. Неожиданно молодой человек резко притянул к себе девушку и крепко поцеловал в губы. Он так крепко и быстро прижал девушку к себе, что шапка слетела с её головы и упала на тротуар. Не отпуская руки девушки, парень быстро нагнулся, поднял шапку, надел себе на голову и опять притянул девушку к себе, она рассмеялась, оттолкнула его и отняла у него шапку.
Сердце сжалось, засосало под ложечкой. И радость, и зависть охватили его, он жадно смотрел на счастливую пару и его размышления резко сменились. «А знаю ли я, что такое любовь, — потекли новые мысли, — не любовь вообще, как понятие, а любовь между женщиной и мужчиной, испытал ли я её пламенное горение? Детские годы, детская влюблённость, ранняя юность, танцы с девочками, когда касание её груди казалось галактическим взрывом с пульсом за сто, взрывами в голове с помутнением сознания. В старших классах я как-то проглядел, что начался сезон гормональных любовей-морковей у одноклассников, мне нравилась то одна, то другая, но они выбирали всегда фасонистых крепких спортсменов, а я худосочный ботаник, отличник, оставался на бобах. Надо сказать и не очень-то я переживал по этому поводу, столько было у меня тогда интересных дел кроме этого! Да и знал ли я, о том, как «это» именно происходит, вся эта «химия тела»? Картинок, ходящих по рукам пацанов, я стеснялся, краснел, а этого ужасно боялся. Витька Михайлов окончил школу раньше меня, поступил в институт в Саратове. На летних каникулах он нам восторженно рассказывал о своей вольной студенческой жизни с такими жуткими анатомическими подробностями, что меня чуть не вырвало. Была Лара… я её любил, и она меня, так я думал. Почти год совместной счастливой жизни с радостями и трудностями, разлад, её скандалы — деньги, деньги, проклятые деньги! И её неожиданный, убивший меня уход в содержанки к лихому мажору с дорогой иномаркой. Я инфантилен, наверное, в глазах женщин, они обычно предлагают мне дружбу, и я дружу и люблю их. Вот Захар… три часа общения и он весь на ладони в этом вопросе. Как у него всё просто, без драматизма и душевных мук! Лего-девушки, развлечения и ожидаемый финал. Маскулинный тип, мужик, как говорят, знает, что ему нужно, но и в нём я увидел, как просыпается тоска по другим, настоящим отношениям, тлеет и жжёт его живая человеческая, не животная стихия. Как он об Агнессе хорошо говорил!»
—Агнесса …  Агнесса — женщина, которая оставляет отпечатки! Эти отпечатки включены во всемирную картотеку розыска опасных женщин с тайной в глубине прекрасных глаз, — задумчиво пробормотал он. — Женщина, каких я не встречал никогда.
Заварив кофе, он сел за стол, включил ноутбук и зашёл в ВК. Вчера он попросился в друзья к Любе и Наде — они приняли, но вначале он просмотрел письма.
 Эльман, Гриша и Софа прислали фото с посиделок у его тёти. Сафрон разулыбался. За скромным столом с букетом её любимых нарциссов, улыбающаяся и помолодевшая Дана, обнимала красавицу Софию; на другом снимке Эльман и Гриша дурачились, обняв за плечи Софию, строили рожицы. На душе потеплело, захотелось оказаться рядом. Акиф Салманович, врач Кисловодского санатория, интересовался его здоровьем, просил не забывать пить таблетки. «А я ведь, ни одной не выпил за всё время в Питере и прекрасно себя чувствую. И как же стремительно здесь течёт время! Совсем не тягуче, как в сонном Баку, как стремительно меняются события, ах, Дана, Дана, как ты права насчёт смены обстановки», — благодарно подумал он.
На странице Любы было письмо. Она писала: «Здравствуйте! Сколько же у вас на странице музыки! Никогда не думала, что в мире так много музыкантов, играющих совсем другую и сложную музыку. И такие они все симпатичные!»
 Листая её страницу он, смеялся. Её резюме гласило: «Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился». На фото Люба в бейсболке немного сдвинутой в сторону, надетой козырьком назад и майке с эмблемой «Зенита», с двумя косичками, озорно улыбаясь, показывала «викторию» — два раздвинутых пальца правой руки. В графе «Деятельность» значилось: злонамеренная учащаяся. Графа «Жизненная позиция» вызвала очередную улыбку: политические предпочтения — Миру-Мир, мировоззрение — прекрасное, главное в жизни — «нас не догонят»; отношение к курению — философское, к алкоголю — «ещё не срок». Интересы — футбол, велосипед, музыка, кино; любимая музыка (она конечно же иронизировала), — «торчу от Иосифа Кобзона». Она любила вестерны и гангстерские фильмы, любимое шоу — «Давай поженимся» (опять ирония), любимой книгой значилась «Война и мир».
Сафрон рассмеялся: «Щебетунья, болтушка, конечно же, во всю прикалывается, но неужели «Войну и мир» осилила, если даже «Гарри Поттера» не дочитала?» Любимой цитатой Любы было: «Лёд тронулся, господа присяжные заседатели. Командовать парадом буду я».
У неё было больше двухсот друзей, таких же молодых «отвязанных» людей, много подписчиков, десятки лайков под её постами и фотографиям.
Надина страница была совсем иной. На фото (явном отредактированном в фотошопе), она с распущенными волосами и лёгком воздушном сарафане, подол которого раздували потоки ветра, стояла смеясь на цветущем лугу с поднятыми к небу головой и руками, над ней осыпающийся каскад полевых цветов. Резюме: «Мир без любви — всё равно, что ветер за окном. Ни потрогать его, ни вдохнуть». Херуки Мураками». Деятельность — «Учиться, учиться и ещё раз учиться». Жизненная позиция — Ferniente, политические предпочтения — индифферентные, мировоззрение — «высшие силы есть»; отношение к курению и алкоголю — «Компромиссное. Всё в меру и к месту». Интересы: кино, музыка, отдых с друзьями, путешествия, любимая музыка — «Radiohead», «Red hot chili peppers», Ed Sheeran, какие-то хипхоперы, реперы наши и иностранные, которых Сафрон не знал; фильмы — сплошь американские, шоу и сериалы, «Камеди клаб», Дудь, шоу Урганта, любимые книги: «Охота на овец» Херуки Мураками, «Сто лет одиночества» Г. Маркеса, «Над пропастью во ржи» Д.Селинджера, «Мастер и Маргарита» М.Булгакова и «Евгений Онегин». И фото, фото, фото себя в разных позах, нарядах, в торговых центрах, кафе, на природе, на набережных, у дорогих машин, на фоне исторических мест города, на каких-то заморских пляжах. В ответ десятки лайков, смайликов, чмоки-поцелуйчиков, с восторженными эпитетами: «Красатуля! Супер! Потрясно! Хочу быть рядом! Лучшая!» В основном это были подписи молодых мужчин с модными стрижками и татуировками. В конце был длиннющий список любимых брендов одежды, обуви, аксессуаров, каких-то косметических прибамбасов, духов, адресов салонов красоты, фитнес клубов и ссылки на инстаграм и фейсбук.
Сафрон отрешённо покачал головой: «Какая насыщенная жизнь у девушки», и подошёл к окну. Термометр за окном показывал пять градусов мороза, снег перестал идти. Февраль явно сдавался, собираясь передать права близкому марту. Он уже обратил внимание на то, что в этом городе на воде температура в разных концах города может резко различаться — в центре всегда теплее. Он попытался спланировать свой день, но в голове была сумятица. Хотелось сходить к Голубятниковым, увидеть Клавдию Дмитриевну, но вновь и вновь перед ним всевал образ Агнессы, летящей под снежным куполом, преследовал запах её духов. Телефон позвал его к столу.
 — Привет, Колумб, — голос Захара был усталым, тусклым, без весёлости. — Ну, как, брат, идёт изучение российской действительности?
Сафрон обрадовался, но и тут же напрягся. Напрягла быстрая мысль о том, что его встреча с Агнессой, если рассказать о ней, настроения Захару не прибавит, но не рассказать он не может, хотя даже за короткое время общения в поезде с Захаром, его взрывной и прямолинейный характер совершенно ясно для него высветился.
 Слушая тараторящего Захара, он с тоской думал о том, что объяснение этой встречи случайностью, непременно вызовет у него вспышку раздражения. «Может не рассказывать?» — шепнул голосок. И тут же засосало под ложечкой: подленько, всё тайное становиться явным, или как бабушка говорила: раз соврал, навек вралем стал. Он не стал сразу говорить о встрече с Агнессой, страшась начать, тянул.
Захар интересовался, как и где он живёт, что с наследством, как он проводит время, справлялся о здоровье. Сафрон отвечал, напрягаясь и нервничая всё больше и больше, а Захар в середине разговора ожил, разгорячился.
 Поругиваясь, рассказывал об атмосфере в доме после похорон отца; о том, что хахаль сестры переселился в их квартиру, ведёт себя, как хозяин; что он ему (гниде!), пообещал начистить рыло, а он (свинья!), взвопил, что в полицию напишет. Мать плачет, хворает, сестра (лиса драная!), юлит перед матерью, цапается с ним поминутно, мол, отца в могилу загнал. Говорил о том, что завещание отца, оказалось довольно щедрым к нему, оно по счастью, было написано им до их последней размолвки, а новое он не успел написать, но не всё хорошо. Сестра с хахалем, по всему, уже готовятся к схватке, наняли адвоката, будут претендовать на имущество, которое не попало в завещание. Отец написал завещание год назад, но за это время нажил кое-какого добра, не записал он и деньги, хранящиеся в сейфе, этими деньгами пользоваться можно будет только после раздела.
 — Короче, — резюмировал он, хохотнув невесело, — будет нудная тяжба. Через полгода вступление в наследство и начнётся Куликовская битва. Знаешь, брат, а этот хмырь, ну, Угодников, помнишь его? Он от меня не отвязался, прилип, как банный лист, звонил каждый день, ну, я его взял в адвокаты. Ловчила он ещё тот, но дело знает, а без адвоката мне не справиться. Хотя не удивлюсь, если он тайно и с моей сеструхой снюхается, если она ему приплатит. Это ж такая масть подлючая, за деньги мать родную продадут. Да, ладно, у меня не забалует, он это шкурой чувствует, хмырёныш носатый. Кстати, он и о тебе справлялся, удочку закидывал, типа хотел бы быть тебе полезен, если что. Слушай, Сафрон, а давай расслабимся? У меня на примете две пушистенькие, отвяжемся. Чё ты закисаешь? Пора тебе, ха-ха-ха, и женскую половину России исследовать, это интересней и полезней…
Сафрон не дал ему договорить. Слова выскакивали у него сами, будто давно были заготовлены, как у человека боящегося, что ему не дадут выговориться:
 — Слушай, Захар, я её видел…
 — Кого, бро?
 — Её, её… Агнессу.
В трубке слышалось тяжёлое сопение, а Сафрон продолжил быстро:
 —Я знаю, что ты сейчас обидишься, но я должен тебе рассказать. Я не знаю, как это случилось, какое-то наваждение. Весь день я бродил по Питеру, был в храмах, на старых улицах, устал, проголодался, собирался зайти в кафе и оказался у того салона, о котором ты мне в поезде говорил, ноги сами в него занесли, а там она. Заговорила со мной первой, обычные слова хозяйки с гипотетическим покупателем, а я, болтун, возьми и ляпни, что знаю её заочно. Разболтал о знакомстве с тобой, о фото в твоём телефоне. Она смеялась, сказала, что знает, о ком я говорю, назвала тебя своим спортивным ухажёром. Потом пригласила в кафе, мы обедали, говорили об искусстве, она сказала, что может стать моим гидом в Эрмитаже, в который я собирался сходить. Короче…всё… после она ушла, облегчённо выдохнул Сафрон.
Молчанье Захара было угрожающе долгим. Сафрон живо представил его раздражённое выражение лица, хрустнул нервно пальцами.
 — Что ты молчишь?
 — Перевариваю. Об искусстве, значит, говорили… да ты ещё тот оказывается Колумб, реальный исследователь русского народа, — медленно заговорил Захар, — перехватчик, с пылу, с жара хватаешь пирожки, из рук рвёшь. Наваждение, говоришь … было у меня поначалу кое-какое сомнение в тебе, что ты прикидываешься разговорчивым дуриком, но потом я решил, что все люди разные, есть и такие как ты. Оказывается правда, что первая мысль всегда верная.
 —Захар! — вскричал Сафрон, краснея. — Что ты говоришь? Честное слово, у меня ничего дурного в голове не было, это мистика какая-то, я остановился у двери…
 —Мистика, — не дал ему договорить Захар, — Колумб без компаса нашёл Америку. Мой папаня говорил никому сейчас верить нельзя, что ж, лоханулся, по делу мне. Бывает, бывает...
 Он ненадолго замолчал, Сафрон кусал ногти, а Захар ядовито гоготнул:
 — И телефонами обменялись?
 — Она сама попросила, — в отчаянии, чуть не плача, срывающимся голосом, выдавил из себя Сафрон.
 — Ну, да, ну, да, сама попросила, конечно. Умная женщина разглядела умного Колумба в стоптанных кроссовках, хотя, ты же теперь богач. Похвалился, небось?
 —Захар! Она не такая, я это разглядел! — Сафрону показалось, что он кричит, на самом же деле, он это обессиленно выдохнул.
 —Типа, не такая, я жду трамвая. Как ты там говорил, девушки-лего? Правильно говорил, все они из одного лего, разбираешься, бро.
 —Захар, слушай, не ерепенься, мне больно так глупо тебя терять, ты меня братом называл, а сейчас оскорбляешь, я полным мерзавцем у тебя выхожу. Но у меня близко не было мыслей шашни заводить, честно,
Сафрон неожиданно успокоился, заговорил твёрдо и медленно.
— Я к таким делам серьёзно отношусь. Если хочешь убедиться в обратном, что я не Дон Жуан-перехватчик, то останься моим другом. А она… она… точно не из лего, да ты и так это знаешь, Захар, этого нельзя не заметить. Ты же сам мне говорил, что это почувствовал. Слушай, давай мы вместе с тобой с ней сходим в Эрмитаж, я ей это предложу, а без тебя просто не соглашусь туда идти.
 —Ты, правда, дурик, или прикидываешься? В роли кого я там буду, Колумб каспийский?
 —Мы будем в роли друзей.
 —Давай уж без меня… друг, — хмыкнул Захар.
 —Хорошо. Я никуда не пойду, разнокомлюсь с ней, вычеркну её телефон, заблокирую, а ты дерзай. В конце концов, влюблённый мужчина обычно на многое идёт для завоевания сердца женщины. Буду рад твоему успеху, Захар, но я не хочу тебя терять.
 —Бывай, дурик, — Захар отключился.
 Сафрон отчаянно взмахнул руками, сжатыми в кулаки, чувствуя себя опустошённым и сел за стол. Подрагивающей рукой достал из пачки сигарету, но тут же смял её в пепельнице. «Вот и началась череда потерь, — шептал он, бесцельно крутя в руке зажигалку. — Потерял друга и вряд ли Захар с его характером рассудит здраво. Да и зачем ему это? Он судит просто, как все влюблённые. Господи, Господи, вразуми брата Захара, отними у него злобу».
Он распадался на атомы. Неожиданно, как слабый поток сквозняка, он с испугом ощутил холодящие сердце лёгкие признаки своей болезни. Все его большие планы по знакомству с Северной Пальмирой виделись ему сейчас ничтожными и бессмысленными, пыл и восторг от знакомства с новыми людьми испарялся, как вода с раскалённой сковороды, холодной жабой вползала за грудину тоска. Ему захотелось оказаться дома с Даной с друзьями в своей привычной среде. Выходить из дома расхотелось, встречи с людьми страшили, мир за окном виделся враждебным. Он выключил телефон, не раздеваясь, лёг на кровать и долго смотрел полуприкрытыми глазами с подрагивающими веками в высокий потолок с гипсовой розеткой в центре. Временами она расплывалась, исчезала, и он проваливался в дрёму с быстро меняющимися цветными видениями.
 Он открывал глаза и вновь впадал в тревожный полусон, полубдение. Пропал обретённый здесь душевный покой, ничего не хотелось. Наконец он забылся. Когда очнулся, в комнате было темно, за окном тускло горел уличный фонарь, сон не освежил его, депрессия побеждала. Он встал, шёл восьмой час вечера, долго мерил шагами комнату из угла в угол.
 Звонок в дверь испугал его, заставив вздрогнуть. В комнату вошли Саша с Герой. Саша принёс контейнер с печеньем от Ольги Николаевны. Нехотя, через силу улыбаясь, он съел одно, похвалил. Саша говорил, что ему не могли дозвониться ни бабушка, ни он. Она взволновалась и поэтому послала его к нему. Сафрон равнодушно ответил, что телефон, наверное, разрядился. Через полчаса ребята заёрзали на стульях, стали поглядывать друг на друга и, наконец, смущённо улыбаясь, ушли, а он оделся и вышел на набережную канала, забыв взять телефон.
 На чистом небе лукаво помигивала одинокая звезда, набережная была пустынна, морозец покусывал. Он ходил по набережным нигде не останавливаясь. В конце концов, очнулся на каком-то мосту через замёрзшую реку, пришлось спросить у прохожего старика, как дойти до площади Труда.
  Прохожий сказал, что идёт в ту же сторону, и они пошли вместе. По пути старик прочёл ему лекцию, рассказав, что площадь раньше называлась Благовещенской, на ней стоял Благовещенский храм, который снесли большевики, а ещё раньше на площади был и Каторжный двор и морские казармы, что Николаевский дворец большевики переименовали в Дворец Труда и появилась Площадь Труда. Заключил он своё повествование, воскликнув: «Площадь Труда есть, да вместо труда создали невольничий рынок!» Недалеко от площади прохожий с ним распрощался, пожелав доброго сна.
Сафрон огляделся и неожиданно осознал, что он уже проходил здесь, выходило, что он ходил по кругу. Дома он включил ноутбук. Люба ему писала, что выучила «Black beards», благодарила за подсказку, замечательно ей помог Ютуб. Спрашивала, почему он их забыл, не приходит и не звонит, что бабушка хворает — сердце.
 Надежда прислала видео со свадьбы подруги, у которой она была дружкой. Гриша из Баку писал, что Дана вызывала неотложку, прихватило сердце, он был у неё, сейчас всё хорошо. «Домой, домой, домой, — прошептал Сафрон, — завтра закажу билеты, и чтобы совсем не съехать с рельсов, нужно пить лекарства».
Походив по комнате, он достал из рюкзака лекарства и выпил их. После разделся и лёг в постель. Заснул он, когда за окном погасли фонари. Сон был беспокойный и тяжёлый.
10.
Хотелось бы написать, что Белоцерковский служил Пшеку и корпорации верой и правдой, но дрогнула рука автора. Служить-то он служил, негласную присягу не нарушал, работу свою выполнял профессионально, за что и получал достойное вознаграждение. Да только в этом паучьем углу никто никому не доверял, а правда была правдой Пшека и близких ему людей, ни верящих никому.
 Все были повязаны присягой и прекрасно понимали, что может последовать за её нарушением. За предательство, излишнюю болтливость, воровство, глупое упрямство, невыполнение обязательств или за так называемые «косяки», спектр наказаний был обильно широк. Жестокие и публичные кровавые порки случались нередко, а Михаилу Эдуардовичу пришлось один раз стать свидетелем одной из таких экзекуций в исполнении телохранителя Пшека Носорога. Михаил выдержал сцену в уверенности, что это был показательный акт запугивания, спродюссированный Афанасьичем. Руководство как бы укрепляло дисциплину, но выражение «исправленному верить», совсем не работало — клеймо выжигалось навсегда.
Ядро «политбюро» состояло из самого Пшека и Афанасьича — хромоного старика, ветерану было далеко за семьдесят, но нередко случались и расширенные заседания. В них участвовали немолодые мужчины, приезжавшие на дорогих авто, по всему, прошедшие лагерные университеты. Бывало, в «заседаниях» принимали участие и представительные холёные господа в цивильных костюмах. Михаил с сарказмом думал о том, что на их плечах остались отпечатки золотых погон.
 На всех заседаниях присутствовал телохранитель Пшека с погонялом Носорог. Этот тип совсем не был похож на плечистых громил телохранителей в костюмах из американских фильмов. Низкорослый, кривоногий, бровастый, как великий тенор Паваротти (Пшек иногда называл его Лучиано), губастый, с покатым низким лбом, глубоко посаженными равнодушными скучающими глазами и мясистым угреватым носом похожим на замороженную клубнику. В неизменном жёваном спортивном костюме этот красаве;ц лениво усаживался в отдельно стоящее кресло в углу гостиной так, чтобы собравшиеся заседатели были у него на виду. Сидел тихо, как снайпер в засаде, не сводя прицела оловянных глаз с присутствующих, а «заседатели», нет-нет, да бросали на него настороженные взгляды, быстро отворачиваясь. К Михаилу Носорог относился, как к мебели или пустому месту, цепкий его взгляд на себя он часто ловил с холодком по спине.
Михаила  если он был в доме Пшека, иногда приглашали познакомиться и отобедать с высоким обществом. Когда Пшек представлял его, гости оглядывали питерского гостя лениво и молча. После обеда все закуривали, а Пшек бросал на Михаила многозначительный взгляд, и он, извинившись срочными делами, вставал и покидал собрание — заседание продолжалось при закрытых дверях.
 Надо сказать, что своё личное семейное пространство Пшек строго охранял. С ним в доме жил только Афанасьич, Носорог обитал рядом в гостевом домике. Когда приезжал Михаил его селили в доме казачка Андрея, парня на побегушках, занимавшегося хозяйственными вопросами во вполне комфортном доме с удобствами, баней и телефоном.
 Пшек был доволен работой Михаила, он чувствовал его поддержку и благосклонность, но и недоверие Афанасьича никуда не испарилось, его он ощущал кожей. Эту смесь недоверия и презрения он почувствовал ещё много лет назад на Ростовском вокзале, когда выполнял просьбу Пшека. Жалящий взгляд старика тогда прожёг его и испугал. Обратил он внимание и на то, что передавая конверты с деньгами для Пшека Тамаре, лицо старика было озлобленным и раздражённым, будто он был недоволен этой миссией или денег ему было жалко.
Так и шло. Явное отторжение Афанасьича к нему не исчезало, Михаил был с ним сдержан и осторожен. Со страхом ему иногда думалось, что Афанасьич своё негативное мнение о нём непременно должен был высказывать в приватных разговорах с Пшеком. Впрочем, его мнительность была не беспочвенна, интуиция не подводила — Афанасьич не доверял ему.
А Агнесса на глазах росла, была к нему ласкова, звала дядей Мишей, целовала в щёку, когда он приезжал из Питера с непременными подарками. Водитель возил её в станичную школу, на дом приходила молоденькая учительница музыки, с ней Михаил Эдуардович, чтобы не закисать сошёлся, и часто оставался ночевать у неё. У Агнессы были несомненные успехи. Годам к одиннадцати ей купили орган «Ямаха», она его быстро освоила, прекрасно пела, и часто её звонкий голосок заставлял Пшека умилённо улыбаться с повлажневшими глазами. Ещё большие успехи были у неё в рисовании. Комната её была уставлена мольбертами, эскизами, учитель рисования старый еврей Моисей Абрамович не уставал её нахваливать, шамкая беззубым ртом и щёлкая артритными пальцами: «Дагование, несомненное дагование!» Девочка много читала, была неутомимой спорщицей и хохотушкой, день ото дня хорошела.
Когда в 2003-м умерла от рака в немецкой клинике Тамара, дом погрузился во мрак. Дочь почти не выходила из своей комнаты, плакала, исхудала, у них дневала и ночевала нанятая врач. Пшек жестоко запил, пил месяц под приглядом Носорога, делами занимался Афанасьич с Михаилом. За время запоя отца Агнесса написала акварельный портрет матери. Увидев портрет, Пшек разрыдался, прижал дочь к груди, они долго стояли обнявшись. Портрет одели в золочёную раму, повесили в гостиной.
На сороковины отовсюду дружными бригадами приехали гости. Когда они разъехались, Пшек уединился с Михаилом в кабинете. Разговор был откровенным и долгим. Он говорил о том, что хочет для дочери счастливой жизни и хотел бы сделать всё, чтобы она уехала из этих жлобских, душных мест в большой город, чтобы училась и жила без забот. Михаилу поручил подыскать и купить ей в Петербурге квартиру в историческом центре, сделать в ней хороший ремонт, присмотреть так же загородный дом рядом с морем.
 Они тогда изрядно выпили. У Пшека развязался язык, он говорил о том, что у него нехорошие предчувствия из-за реального ощущения назревающей войны, о том, что новые агрохолдинги под патронажем властей и при их покровительстве, массово прибирают к рукам аппетитные куски земли. Бороться с ними трудно, поскольку у власти и силовиков возможностей больше, и они не прочь осваивать наделы, земель же остаётся всё меньше. Компаньоны неожиданно стали брыкаться, аппетиты купленных чиновников растут, земли легко перекупаются другими за более высокие суммы, а злая, дерзкая и голодная молодёжь и чужаки с Кавказа понятия не чтут, начинают борзеть, готовы к беспределу, словом, — быть крови. «Запахло палёным», — холодком пробежал по спине Михаила Эдуардовича утихший было, с годами страшок. Он не мог не понимать, что борьба пауков обостряется.
Полгода была нервная жизнь. Множество бывших обманутых пайщиков вдруг хором стали обращаться в суды, писать в столицу, надеясь на новую крепкую руку в Кремле, ежедневно обещающую покончить с коррупцией, но как говорится, в Москву идти, только голову нести. Не дремали конкуренты и обиженные враги, термин «мирное существование» был для них пустым звуком. Первым пал Носорог, на него скопилось много обид. Подстрелили на выходе из парилки Афанасьича — изрешетили машину, водитель погиб, Афанасьич выжил. Вскоре он расправился с заказчиками и исполнителями, но и сам умер — инфаркт.
 Война началась, а на войне, как на войне. Геополитические задачи «географов» от земли, вполне соответствовали научному определению науки география — «взаимодействие и распределение в пространстве природных и природно-общественных геосистем и их компонентов». Ключевым словом для «географов» в этом определении было понятие «распределение». И соответственно, «взаимодействие» обязано было стать кровавым, поскольку уступать наворованное никто не собирался. Борьба за геосистемы и их компоненты компромиссов не обещала.
 И дальновидный Пшек сделал неожиданные выводы после первого ранения. Он почти заглянул за край неба, когда его раненого, после операции выхаживали дома дочь и врачи. Это был сильный одинокий волк с хорошим природным нюхом, аналитик, не без благородства к слабому и честному, добро помнил. Он прекрасно оценивал обстановку и, видимо, предчувствовал свой близкий конец. Может быть, выздоровев, он и смог бы что-то переломить в ситуации, встроиться в новые условия, побороться, что-то уступить, но, в конце концов, ему всё это надоело — он устал. После смерти жены все его мысли сосредоточились на судьбе дочери, он ясно себе представлял, какой может стать её жизнь в этих краях, если умрёт.
 Станислав прекрасно понимал, что в этих кугутских местах, как он называл Юг России, он не сможет вечно противостоять змеиному кублу здешних разбойников, но больше всего боялся похищения дочери. Это вполне могло случиться, а два мордоворота охранника вряд ли смогли бы дочь уберечь, а может быть даже и предать.
Он слабел, несколько раз вызывали неотложку — подводило сердце. За полгода до своей смерти он серьёзно говорил с Михаилом, который последние три месяца почти безвыездно жил в его доме, со страхом ожидая трагической развязки.
Начал Пшек с того, что поблагодарил его за службу, за жильё для Агнессы в Питере. Помолчав, продолжил: «Миша, за эти годы ты у меня ни разу, ничего не попросил, не в пример охламонам, что всегда были чем-то недовольны, надеюсь, ты на меня не в обиде. Чую костлявая в этот раз подобралась ко мне совсем близко, после моей смерти здесь начнётся передел, а тебе, скорей всего, придётся рвать отсюда когти. Давай-ка, Миша, заранее застолбим план, а он простой: нужно постараться всё продать и вывести активы. Пополним счета Нессочки и твои, срочно сделаем всё тихо и без шума, тебя я хочу сделать поручителем и опекуном во всех делах Нессочки, она же несовершеннолетняя. Начнём продавать все, что можно продать, всё, Миша, всё. В первую очередь умилостивим своих, пусть перегрызают друг-друга, жлобиться, выгадывать нет резона — время поджимает. После будем продавать всем, кто захочет хапнуть, тут такой аукцион начнётся, Миша! Пусть шумят — нам на руку, под шумок и окончим дело, дал бы бог здравия закончить. Что-то потеряем — плевать, гори оно синим пламенем. Вспомни какие цены были вначале и какими стали теперь, цена на землю дико взлетела, а станет ещё дороже, а многое мы взяли раньше за копейки, не переживай — выйдет прилично. Сделаем бумаги, ты же, как никто в курсе моих дел, я посмотрю, что нужно подправлю, если будет нужно. Умру, похорони меня рядом с Тамарой, на тебе это будет, верю, что сделаешь. Далее, Агнессу перевезёшь в Питер, найми ей обслугу, опекай во всём. Она грезит Репинкой — устрой, хотя я думаю, что она и так поступит. Все расклады по земле, о людях опасных, как с ними действовать я тебе разъясню. Документы должны быть железные, а главное: я тебе дочь доверяю, Миша, и она не твоя, Миша, даже не думай! Пусть сама по жизни встретит любовь. Я мистик и верующий, всю жизнь ходил по острию ножа, прокляну тебя с того света и, уверен, возмездие тебя найдёт. Умру — здесь сходняк соберётся с понтами, будут, твари, соболезновать.  Вороньё! Вижу их рожи свиные, да и ты сам многих знаешь, разобрался, кто есть кто, людей среди них нет. Короче, лавочку закрываем».
Станислав прожил ещё десять месяцев, всё продать не успели, но бо;льшую часть земли удалось продать. Пшек умирал в присутствии дочери, врача, питерского нотариуса, Михаила и смотрителя дома, многодетного Павла Павловича, верой и правдой служившего ему много лет. Ему Пшек оставлял свой дом с участком и просил ухаживать за могилами. Твёрдой рукой он подписал все бумаги.
По мере взросления Агнессы Михаил всё чаще поглядывал на этот пока не огранённый временем камешек, обещавший стать сияющим бриллиантом. Он знал, что Пшек боготворит дочь, и как орёл охраняет гнездо птенца, контролирует её жизнь, ревностно охраняя её уют и спокойствие. Он замечал, как искажается его лицо, немеют желваки, когда лёгкая, как ветерок дочь, чмокает в щёку «дядю Мишу», когда он приезжал к ним из Питера. Он учёл этот момент, играя добродушного немолодого дяди, хотя давно уже сладостно представлял себе это с ней.
Но совсем сильно он почувствовал это, когда летел с ней в Питер, после смерти Пшека — ангельски чистое существо сидело рядом! Иногда они касались локтями, а он вздрагивал, волновался, даже сердце саднило и злые молоточки стучали в висках. Как мартовский кот, чуть ли не облизываясь, он принюхивался к этой чистоте и неожиданно ярко вспомнил эпизод из юности, тот случай на даче. Ту девочку с маленькой грудью подростка, с напрягшимися под его жадными поцелуями сосками; её изгибающееся, льнущее к нему чистое тело с запахом дешёвого земляничного мыла. Её счастливые всхлипывания и свой экстаз, которого он позже никогда не испытывал с множеством юных дурочек и опытных развращённых женщин.
Когда Агнесса задремала, откинув головку на кресло, он жадно оглядывал через полуприкрытые веки её лицо с порозовевшими щёчками, нежную шею с бьющейся ровно жилкой, пушистые ресницы и сочные губы, мысленно страстно впиваясь в них. Он возбуждался до зябкой дрожи! Сонно живший в нём подуставший от однообразия хозяин, бес похоти, хрюкнув, проснулся, заплясал в крови — предстояла охота!
Михаил уже знал, что с этих минут он будет с этим жить, что поводырь будет вести его по следу жертвы. Но его тут же окатило ледяным душем: перед глазами вставал с жёлтым больным лицом Пшек, предупреждающий его о том, что он его и с того света достанет.
 Он стал раздумывать, не оставил ли Пшек какого-нибудь соглядатая за ним? Он слишком хорошо знал и Пшека и нравы его окружения. Успокаивая себя, мол, был да «сплыл» Афанасьич, с которым Пшек был в каких-то таинственных отношениях, «сплыл» и Носорог, пали на поле битвы многие, а в бывшей вотчине Пшека идёт рубка не на жизнь, а на смерть. Как не напрягался Михаил, он не смог отыскать человека, которому Пшек мог бы доверить такую тонкую миссию, как забота о дочери и пригляд за ним.
   Друзей у Пшека по определению не могло быть, никому он не верил, да и зачем кому-то выполнять приказы мертвеца? До конца, конечно же, и ему Пшек не верил, думалось Михаилу, но всё же ему он доверял больше, чем другим, ведь он помог ему когда-то, рискуя собой, а Пшек большой психолог и делец. Скорее всего, оказавшись в безвыходном положении, он решился довериться ему в очередной раз. Наверное, посчитал его единственным человеком в своём гнилом окружении, где каждый мог ударить в спину, предать, кому можно доверить жизнь дочери.
  Он сам был лендлордом, но лендлордов от кастета и ножа и их приспешников люто ненавидел, называл быдлом, произнося с польским акцентом byd;o.  Не мог он отдать своё чадо на растерзание шакалам, привыкших всё брать силой, без церемоний растаптывающих судьбы людей. Не раз в нём просыпалась спесивая кровь шляхтича, когда за рюмкой вина он жаловался ему на своё быдлячье окружение с восьмиклассным образованием, не прочитавших в жизни двух книг.
 «Есть ли соглядатай, рано или поздно проявится, чуйка моя никогда меня не подводила, — решил Михаил. Меня, в принципе, давно уже могли кокнуть, да жив остался, так что будем посмотреть. Под выведенные активы не подкопаться, они это знают, хотя наезды возможны. Возможно, мне придётся обзавестись надёжной «крышей», а в эти края я больше не ездок — грызите, друг-друга, уроды».
Когда они ехали из Пулковского аэропорта в квартиру Агнессы, она вертела головой, восторженно обозревая новые городские пейзажи, и неожиданно повернулась к нему:
 —Дядя Миша, а почему вы до сих пор не женаты?
Он стушевался, рассмеялся.
 —Да, как-то не случилось.
 —И что ж вы не женитесь, нет достойной претендентки? Или обожглись и разочаровались в женщинах? Вы же не стары ещё, хорошо выглядите, но ведь непременно будете стареть. Всем мужчинам хочется иметь молодую красивую жену, но нынешние молодые женщины сейчас ищут богатых и смотрят не на возраст мужчины, а на его кошелёк, все сериалы сейчас об этом. Боитесь, что эта незавидная участь и вас может ожидать? Моя мама говорила, что не разбив яйца, не сделать омлета.
Михаил озадаченно крякнул.
 — Стрела Амура, к счастью или к несчастью, до сих пор не пронзила моё сердце. Надеюсь, что это произойдёт, я найду женщину, способную любить меня не за кошелёк.
Агнесса повернулась к нему и лукаво улыбнулась.
 —А за Ларисой Андреевной будете скучать, наверное?
Она имела в виду свою приходящую учительницу музыки, с которой сошёлся Михаил на целые полтора года, мотаясь, как перелётная птица с Юга на Север и обратно по юридическим делам в течение этого периода.
Михаил покраснел, думая: «Чёрт побери, а эта девчонка оказывается остроглазая, всё видела и понимала! Неужели ещё и ревновала дядю Мишу? Это приятно слышать!»  Он деланно рассмеялся.
 —Агнессочка, я же взрослый, свободный и не женатый мужчина.
 Дома Агнесса иногда забывалась и могла вдруг перейти в разговоре на специфичный местный говор, из среды обитания не убежишь, а дети легко заражаются лексикой окружения. Отец и мать боролись с этим, она слушалась и спокойно переходила на обычный язык. Вот и сейчас она совсем по-бабьи, на станичном говоре, хекая по-южному, на букве «г», весело сказала:
 —Тю! Та шо тут говорить, шлёндра та ещё! Ей шо женатый, шо холостой гениальной музыкантше, всех станичников перепробовала.
Михаил ошарашенно раскрыл рот. Они молчали до самого дома, из машины Агнесса вышла с довольным лицом, бросая на него победоносные взгляды. А он, привыкший всё анализировать, про себя ухмылялся, осознавая, что она специально так говорила, чтобы придать колорит своей язвительности, уколоть самолюбие «дяди Миши» побольнее, выразить своё «фи» училке и его дурному вкусу. «Девчонки, девчонки, как же рано вы становитесь женщинами. То ли ещё будет с такой взрывной смесью кровей в этом ангеле», — довольно думал он.
Со своим «хеканьем» Агнесса быстро справилась уже через месяц учёбы в Питерской школе. Дочь, родившаяся в золотой колыбельке, продолжала в ней жить и поначалу новизна жизни её будоражила, ей всё нравилось. Университетская бонна занималась её образованием и английским языком. В распоряжении девочки был кабинетный рояль, её возили на занятия живописью к известному художнику, уют в квартире поддерживала приходящая домоправительница, дама на все руки. Михаил провёл с Агнессой экскурсии по музеям Петербурга, на весенних каникулах они слетали в Париж. Словом, она с головой окунулась в современную городскую жизнь, скучать было некогда.
На годовщину смерти Станислава они с Михаилом инкогнито летали на её родину помянуть и установить памятник, который уже был готов и ожидал установки в кладбищенской мастерской. Крапива, сныть и полусгнившие букеты цветов на могиле свидетельствовали о бренности жизни и короткой памяти, так называемых друзей. Михаил тогда успокоился, чётко осознав, что может жить спокойно: Пшека, как и ожидалось, забыли, забыл даже Павел Павлович, который получил от него в дар шикарную усадьбу и должен был ухаживать за могилами.
 Агнесса разрыдалась, обняла его, сближение продвигалось. «Вы один у меня остался, кто помнит моих родителей и заботится обо мне, — рыдая, говорила она, крепко обнимая его. Его же охватила ярость, они поехали к дому Пшека, он решил разобраться с беспамятным владельцем дома Станислава. Но в дом их не пустили, вышел мордоворот в казацкой папахе с белым накрестием поверху и посоветовал им валить подальше и побыстрее.
 Какой-то старичок, наблюдавший за всем в стороне, поманил их пальцем и шёпотом рассказал, что дом у Павлыча через полгода после смерти Пшека отжали, Павлыч был вынужден уехать из станицы, а в доме теперь живёт дважды отсидевший самопровозглашённый атаман, он теперь здесь власть, а за этот год пролилось крови, больше, чем за прошлые годы.
 Михаил дал ему денег и попросил выпить за упокой Станислава и Тамары и не уехал. Они вернулись на кладбище, Михаил оплатил установку памятника, дал аванс и договорился с управляющим, чтобы за могилой следили, а он регулярно будет работу оплачивать. Любимый подросток, мечта его грёз, слушавшая этот разговор, подарила ему аванс, порывисто обняла и по-детски зацеловала.    
Шестнадцатилетие она справляла с друзьями одноклассниками в своей квартире под присмотром домоправительницы и бонны. Михаил приказал им, чтобы не мешали веселью молодёжи, но постарались проследить за нормой: на всю ораву одноклассников было выставлено четыре бутылки французского шампанского. Была суббота, Михаил пришёл к половине одиннадцатого, разгорячённые дети уходили шумно и весело, ушли и домоправительница с бонной, прибрав и накрыв для него с Агнессой стол.
 Агнесса была в ярком лёгком платье и навеселе. По виду уходящих одноклассников Михаил догадался, что школота притупила бдительность женщин и что-то более крепкое пронесла с собой. Он пришёл с букетом её любимых нарциссов, шампанским и подарками — игровой приставкой, новым ноутбуком и колечком с бриллиантом, сам одел его на безымянный палец левой руки Агнессы, поцеловав ей руку.
Свечи, цветы в вазе, шампанское, тихая музыка, красочный тост. Когда она отлучилась в ванную, он разлил шампанское, добавил в её фужер коньяка и предложил помянуть родителей, с трогательными словами о них. Агнесса выпила через силу, заплакала и обняла его. Она пошатывалась, дрожа, он отнёс её в спальню, у кровати обнял, привлёк к себе, целовал нежно и жадно, она слабо упиралась, но стала отвечать на его ласки. И была ночь, и он ощущал те самые ощущения, как с той девочкой, ликовал и наслаждался свежестью и нетронутостью юного тела. И было утро, и она лежала на его руке с румянцем на щеках с полуоткрытым ртом.
 Когда открыла глаза, он гладил её волосы, целовал ноги, говорил, что давно и безумно её любит, просил прощения. И был ответ: «Мы же вчера обручились, вот колечко на левой руке, придёт срок я стану твоей женой. Когда-нибудь это всё равно должно было произойти, не с вами, так с кем-то. Уж лучше с вами, с взрослым человеком, которого я знаю, чем с нашими сопляками одноклассниками, которые после нагло хвастаются победами, треть класса уже через это прошла». «Питер, — неприятно мелькнуло в голове Михаила, — развратный Питер, как быстро он меняет человека». И ещё ему подумалось о том, что он в какой-то мере осложняет себе жизнь, придётся жить по каким-то новым правилам, по каким он пока не знал. Итог новых отношений с Агнессой пока был туманным, но Михаил решил, что «воспитает» девочку.


11.
Подрагивая на тумбочке, телефон заливался рингтоном «Good morning». Бормоча: «Доброе ли? И утро ли? Похоже на вечную ночь», он открыл глаза. Зачем вчера включил будильник на восемь утра, не помнил, болела голова. Долго лежал, глядя в потолок, за  окном шуршали шины редких машин, дворник скрёб тротуар, с кем-то громко беседуя на узбекском; сизое, пасмурное утро лениво вползало в сумрак комнаты. Вспомнился последний разговор с Захаром, и настроение наполнилось пасмурностью, такой же, как это хмурое утро.
 Второй звонок заставил его сесть на кровати. Звонил Матвей, ёкнуло встревожено сердце — что-то с Клавдией Дмитриевной? Голос Матвея был спокойным, как-то буднично бросив: «Привет!», он извинился за ранний звонок, пояснил, что звонит по личному вопросу. Помявшись, продолжил, но уже с жалобными оттенками в голосе:
 — Если можешь, выручи, пожалуйста. Ненадолго, нет, я быстро верну, просто у меня случились неприятности, друзья «сухие», а положение хоть вешайся. До твоего отъезда обязательно верну…
Понятно было, что говорит он о деньгах, пока не называя сумму.
 — Конечно, Матвей, с удовольствием выручу. Сколько нужно? — спокойно спросил Сафрон.
Матвей что-то промычал, прокашлялся, быстро проговорив:
 — Сто … тысяч… рублей…тут же быстро затараторив:
 —Я быстро. Сумма для меня подъёмная, осилю. Так случилось, понимаешь…не у кого перехватить…
 — Матвей, конечно, конечно, пришли номер карты я сразу перешлю. Случилось что-то серьёзное? — спросил Сафрон, а в голову же пришло лишь одно объяснение — проигрался.
 — Немного накосячил, — проговорил Матвей, — спасибо, Сафрон, спасибо, ты очень меня выручишь. Жду, ещё раз спасибо.
Думая: «Каких же усилий, наверное, стоило ему с его гордыней и дурацким напускным высокомерием просить именно у меня денег, видимо «влетел», а подгорело сильно. А он ведь пропадает, наверное, и это скорей всего уже не тайна для его родителей, по крайне мере сердобольный и чистый, но не в меру болтливый Сашка, должен был проговориться Ольге Николаевне о страсти её сына. Скорей всего она знает, но пока скрывает от мужа, чтобы не обострять ситуацию. Долго ли сможет? Бабушка любила говорить: не бывает ничего потаённого, что не вышло бы наружу. Как бы эта страсть ни окончилась бедой для Матвея. При нынешнем разладе отношений с отцом это ещё больше обострит их отношения».
 Он перевёл деньги, вскоре получил сообщение Матвея: «Ок!!!». — «Не очень-то, Ок, Матвей», — пробормотал Сафрон раздумчиво и мысли опять вернулись к разговору с Захаром.
Он постоял у окна, выпил кофе, выкурил сигарету. Телефон лежал на столе рядом с его руками. Непроизвольно Сафрон выстукивал пальцами ритм «Болеро» Равеля, заворожено глядя на телефон. Неслись быстрые мысли: «Терять легко, найти порой невозможно, говорила бабушка, но Бог, говорят, любит Троицу. Значит, у меня есть ещё две попытки вернуть Захара».
«Вторая попытка», — улыбаясь, пробормотал он и решительно набрал  номер.
 Захар ответил не сразу, простужено просипев:
 — Ну, что ещё, дурик?
 —Захар, так не должно быть. У нас нет повода сориться, это мизерный, ничего не стоящий повод для ссоры, она не стои;т между нами, брат. Агнесса свободный человек, мы её совсем не знаем и она о нас ничего не знает, глупо делить женщину в такой ситуации, а тем более в друге видеть соперника, который, между прочим, вот-вот уедет на родину. Что нам мешает с ней общаться, если всем этого хочется? Если бы ты общался с ней в большой компании мужчин, всех на дуэль бы вызвал?
 —Ага, вот как. Подумал, подумал и передумал раззнакомиться? — с какой-то ленцой ответил Захар. — Юлишь, Колумб, марамойские заходы делаешь.
 —Я никогда не юлю. Мне ужасно не хочется уезжать после глупой размолвки с первым человеком, встреченном в Питере. Ты, как крупная бусина в чётках, с которой начинался отсчёт моих друзей в Питере, ты называл меня братом, откровенно говорил о себе. Со мной уедет плохая память, она будет саднить сердце, останется чёрным пятном в воспоминаниях о прекрасных встречах в твоём городе. И поверь, мне обидно, Захар! Что я такого сделал? Всё случилось неожиданно, честное слово, пожалуйста, включай «заднюю» и голову, ты не прав. Я никогда не был «перехватчиком», поверь, это я считаю самым подленьким делом, но жизнь нас столкнула троих. Если ты упрёшься, я не уверен, что судьба не столкнёт нас троих вновь и при других обстоятельствах, возможно, трагичных. Давай, поплывём по её волнам, она нам это предлагает. И … если ты упрёшься, я позвоню тебе ещё раз, и тогда… и тогда уеду с плохой памятью. Это никому не прибавит счастья.
 — Складно звони;шь. Так, чего ты хочешь, дурик? — голос Захара немного потеплел.
 — Сходим в Эрмитаж вместе, я очень хочу сходить туда, может быть я уже никогда больше не приеду в Питер, а увидеть Эрмитаж моя давняя мечта.
Сафрон представил себе знакомую дурацкую ухмылку Захара, ничего не придумавшего лучшего, как брякнуть:
 — А давай на пальцах бросим — камень, ножницы, бумага? Выиграешь — пойду, проиграешь — оба не идём и остаёмся друзьями, а она пусть живёт себе, как жила.
 — Ну, чего ты ёрничаешь? Какие камни, ножницы, бумага? — разозлился Сафрон. — Ты же хочешь пойти, чего строишь из себя благородного гордого лыцаря?
Захар засопел в трубку.
 — Она уже звонила? — спросил он равнодушным тоном, что-то пожёвывая, после долгой паузы.
 —Нет. Я сам ей позвоню и скажу, что с тобой пойдём.
Захар сопел долго. Молодой женский голос прорезался в смартфоне: «Захар, где у тебя кофе?» — «Отвянь! Не видишь, я говорю. В шкафу посмотри», — раздражённо бросил он и фальшиво рассмеялся:
 —Уговорил, дурик, — любовь втроём это оригинально, я ещё не пробовал.
 —Дурак ты, Захарий. С горя что ли лего-девочкой разжился? Я тебе позвоню.
Но он не успел позвонить Агнессе, она позвонила сама.
 — Сафрон, доброе утро, у меня образовалось свободное время. Как насчёт экскурсии в Эрмитаж? Готов?
 — О, прекрасно. А билеты?
 — С этим не будет проблем. Давай завтра к полудню встретимся у главного входа.
Сафрон замялся.
 — Неудобное время? — выждав, спросила Агнесса.
 — Нет, нет, Агнесса…извини, пожалуйста. Я говорил с Захаром, он тоже жаждет побывать в Эрмитаже…
Короткая пауза лопнула её весёлым смехом:
 — Мы такие с ним друзья, куда он туда и я? Конечно, конечно, Сафрон дружелюбный. С такой крепкой охраной ничего не страшно, в половине двенадцатого жду вас у главного входа. До завтра.
Захар ответил сразу, предложил заехать за ним, но Сафрон отказался, сказав, что это совсем близко от дома и он пройдётся.
—  — —
Агнесса ждала у входа, рядом с ней стоял представительный мужчина. Сафрон подходил к ним сзади и услышал последнюю фразу мужчины: «Агнесса, я во вторник забегу к вам посмотреть эту вещицу». Поцеловав ей руку, он ушёл.
 —Здравствуйте, Агнесса, — улыбнулся Сафрон.
Она протянула руку, глянула на часы, быстро окинула его цепким взглядом, улыбнулась:
 —Здравствуй, Сафрон пунктуальный, а где же твой верный Санчо Панса?
 —Мы ещё не определились кто из нас Дон Кихот, а кто оруженосец, — рассмеялся он. — А вот и он, лёгок на помине.
К ним, спешил, иногда переходя на бег Захар. Подбежав, не отдышавшись, он быстро проговорил:
 — Машину далеко пришлось оставить. Здравствуйте, извините.
 —Здравствуй, Захар, — Агнесса протянула ему руку, — пошли?
 — А билеты? — спросил Сафрон, — такая очередь…
Агнесса рассмеялась.
—  Мы служебным ходом пройдём. У меня есть особый документ, маски наденьте.
Женщина, открывшая им дверь, радостно всплеснула руками:
 —Агнессочка Станиславовна! Какими судьбами, сто лет вас не видела!
 — Здравствуйте, дорогая Нинель Абрамовна, круговерть жизни. Вот молодых людей веду просвещаться, — Агнесса, обернулась к Сафрону и Захару.
  — Какие замечательные ребята, — улыбалась женщина, — удачи, красатуля!
В гардеробе её тоже радостно приветствовали. Друзья переглянулись, подумав об одном и том же — её здесь знают.
Агнесса была в ладно сидящих на стройных ногах голубых джинсах, пышном белом свитере с воротом под горло, на ногах полусапожки на довольно высоком каблуке, из украшений только небольшие жемчужные серьги. Захар глянул на неё, недовольно на Сафрона, пришедшего в той же одежде, что и в поезде.
 —Господа экскурсанты, я обязана кое-что вам сказать. Вообщем-то для Сафрона, как для человека, впервые посещающего Эрмитаж, Захар-то, уверена, школьником не раз здесь бывал, — оглядела их Агнесса.
 —Три раза, за уши тянули, — рассмеялся Захар, — запомнились только рыцарские доспехи, царская карета, золотой павлин и трупаки забальзамированные.
 —Достаточно для трёх раз, — усмехнулась Агнесса. — На карете уже давно никто на коронации не ездит, стоит на приколе, павлин и доспехи на своих местах. Но, опять же, для Сафрона повторю, — Эрмитаж невозможно увидеть за один раз, это нужно делать дозировано, выбирая цель визита. Есть разные маршруты по музею, для начала мы пройдёмся по обзорному. К сожалению, Сафрон, импрессионизм, постимпрессионизм, фовизм, абстракционизм, супремизм сейчас представлен в другом месте, в Главном Штабе.
 —Для начала посмотрим классику, — озираясь, сказал Сафрон
 —Прекрасно. Сегодня посмотрим классические скульптурные шедевры и живопись, позже как-нибудь выберем время и для импрессионистов. Ну, погнали, как говорят сейчас блогеры?
Они поднимались по Парадной лестнице. По стенам бежала вверх изумительная лепка, Сафрон ошарашенно вертел головой, задирал её к потолку с росписью, глазел на зеркала, скульптуры, колоны, украшающие лестницу, пилястры. Агнесса негромко рассказывала, о том, что лестницу придумал мастер барроко придворный архитектор императрицы Елизаветы Петровны Франческо Расстрели; ступени и перила из белого каррарского мрамора, любимого мрамора Микеланджело, золото настоящее, лестницу ещё называют Иорданской, за анфиладой есть Дворцовая церковь, что в имперские времена существовал выход к Неве, в которой вырезалась купель — Иордань для крещения.
Сафрон забыл о существовании Захара, слушал Агнессу и смотрел, смотрел, смотрел, пытливо и жадно, будто хотел запомнить всё, что видит. Он всё это видел в хорошем альбоме об Эрмитаже, но реальность оглушила его, он даже оробел.
Они остановились и Агнесса сказала:
 —Идём взглянем на карету. Её изготовил Франсуа Буше для коронации супруги Петра Первого Екатерины. На ней подъезжали к Успенскому собору Московского Кремля для коронации и Екатерина II, и Павел I, и Александр II, и Николай II.
У кареты Захар рассмеялся.
 —Что тебя развеселило? — спросила Агнесса со смеющимися глазами.
 —Богато! Знатная тачка, золотая, на шесть лошадиных сил, экологически чистая. Мой папаша, видимо, здесь подглядел свою апгрейдированную 21-ю «Волгу» и в золото её покрасил. Мы с классом здесь прикалывались, типа такую тачку на велосипеде можно было обогнать и скейте.
 —Такой гонщик головы мог лишиться во времена оные, идём дальше, гаишники тогда были крутые, — усмехнулась Агнесса.
Они шли, останавливались, слушали рассказ о пожаре уничтожившим здание, о восстановлении Эрмитажа, о том, что Елизавета Алексеевна пожить в нём не успела и первым хозяином стал Пётр III с cупругой Екатериной Алексеевной, но он недолго пожил на свете, Сафрон вертел головой.
 —Ну, да, кокнули кента табакеркой, — хохотнул Захар.
 —Убили Павла I и не в Эрмитаже. Били и задушили шарфом, а убийство Петра III не доказано, — миролюбиво и тихо возразил Сафрон, — хотя заговор был. Молва говорила, что его организовали братья Орловы. Пётр вынужден был подписать отречение, под конвоем его увезли в Ропшу, там он и умер. Бытует мнение, что его всё же убил Орлов, а Екатерина, скорее всего, не «заказывала» его, как сейчас бы сказали, но трагедию почему-то не остановила.
 —Верно, ты подготовился, Сафрон, — ласково сказала Агнесса и повернулась к Захару.
 —Захар, вас не водили с классом в Михайловский замок?
 — Попутал, чёртовы имена этих царей. Точно, убили Павла, — покраснел он... фильм ещё был «Асса» про это.
Глянув на вертевшего головой Сафрона, Агнесса продолжила:
 — А после более тридцати лет здесь обреталась Екатерина II. Скупала картины, расширяла коллекцию, переделывала интерьеры. Глянем на Лоджии Рафаэля — это точная копия лоджий Ватикана, только вместо фресок здесь точно скопированные великолепные холсты. В Ватикане лоджии открытые, у нас холодно, поэтому окна у нас глухие. Обратите внимание на плафоны на потолке, на них изображена библейская история от создания Мира до Тайной Вечери, тринадцать эпизодов. Копировать эту красоту ездили в Ватикан наши мастера-архитекторы, руководил работами Джа;комо Анто;нио Доме;нико Кваре;нги.
Она дала время растерявшемуся Сафрону рассмотреть плафоны, Захар рассматривал холсты.
В Гербовом зале она рассказывала о том, что в нём Николай II в конце Первой Мировой войны, развернул госпиталь для раненных солдат, а сам переехал в Петродворец. Когда перешли в Военную галерею, Захар уже явно заскучал, но ни на шаг он не отходил от Агнессы, шёл с ней рядом, чуть ли не касаясь её плечом. Сафрон же останавливался, подолгу рассматривал экспонаты, задерживался у некоторых. Остановился он и здесь, рассматривая портреты героев войны двенадцатого года. Агнесса стояла рядом, рассказывая, что до пожара зал оформлял Карл Росси, а портреты во время Великой Отечественной войны вывезли на Урал.
 У портрета Кутузова Захар хохотнул.
 — Одним глазком решил посмотреть далеко ли до Парижских бистро.
 — Я уже был в Казанском Соборе, где он погребён, — сказал Сафрон, и Агнесса глянула на него ласково. — Кутузов не дожил до вступления русских войск в Париж. Смерть его догнала где-то в Силезии, не помню названия городка. По его завещанию там похоронили его сердце, а тело в Петербурге.
— Почти верно. Внутренние органы покойного, оставшиеся после бальзамирования, были захоронены в трёх километрах от Бунцлау, а когда в советское время вскрыли его склеп в соборе, то обнаружили его забальзамированное сердце в серебряной банке. Пойдёмте в Малый зал, — тронув Сафрона за плечо.
— Вот как?! Вот и доверяй интернету, —  глянул он на неё с уважением.
 Трон в Малом зале Сафрона не заинтересовал. Он отошёл разглядывать интерьер зала, а Захар, повертевшись у трона, лукаво улыбаясь, спросил Агнессу:
 —Агнесса, а хотелось бы вам посидеть на этом троне королевишной? Вам бы подошло.
 — Похоже на комплимент, можешь устроить? — рассмеялась она, — Я, между прочим, разочек присаживалась на него в нерабочее время, но царицей себя не почувствовала.
 —Как это? — уставился на неё Захар.
 —Я много времени провела здесь, когда училась, позже даже полгода работала гидом для англоворящих туристов.
Захар растерянно крякнул. Сафрон не слышал этого разговора, он внимательно рассматривал потолок, переводя взгляд с потолка на паркет тончайшей работы из разных пород дерева. Захар с Агнессой подошли к нему.
 —Боже! Гляньте, какое чудо и точность! Посмотрите, посмотрите, посмотрите, роспись потолка повторяется зеркально в паркетном полу! — воскликнул он
  Агнесса наградила его тёплым взглядом, но он не заметил этого, очарованный и подавленный грандиозностью видов, он, кажется, совсем потерялся.
Захар засуетился недовольно. Он переводил взгляд с потолка на пол и резюмировал:
 —Мастера были, ничего не скажешь… не евроремонт с гипсокартонными стенами и крашеными унитазами под золото.
 —Красиво жить не запретишь, двинем в Малый Эрмитаж, пристроенный Екатериной II. Ночами она в одиночестве гуляла по своему детищу. К сожалению, нам не удастся полюбоваться висячим садом, его сейчас реставрируют, — приглашающе махнула друзьям Агнесса.
 —Павлин где-то рядом, — рассмеялся Захар.
 —Чует охотник дичь, — кивнула Агнесса, — но, увы, и оживающим павлином нам не суждено полюбоваться. Причина банальна — ковид и соответствующие ограничения. Обычно у этого экспоната собираются большие толпы. Сейчас механизм заводят раз в неделю, но в век цифровизации вышли из положения. Все действия павлина теперь можно увидеть на мониторе в видеозаписи, идём, господа.
 На месте она рассказывала о том, что волшебную птицу привёз в разобранном виде из Англии Потёмкин, что часть деталей в дороге потеряли, но гениальный самоучка-левша Кулибин собрал птицу. Любопытные экскурсанты, приняв её за гида, сгрудились вокруг неё, задавали вопросы, она пространно объясняла, как работает чудо-птица и часы. Захар стоял рядом с ней, горделиво посматривая на экскурсантов. Взяв друзей под руки, она подвела их к окну, улыбаясь, чуть сдвинула повязку на лице Сафрона, он не среагировал, сдавленно ахнул: отсюда открывалась чудесная перспектива со Стрелкой Васильевского острова, Ростральными колонами и восторженно проговорил
 — Какой вид! Я там был, но вблизи трудно было оценить перспективу. Отсюда видна геометрия и как всё вписалось в набережные и мосты. Боже мой, на болоте выстроить это чудо! Как без аэросьёмки могли увидеть будущее огромной площади?! Какая мощь русского народа!
 —Да, Сафрон восхищающийся, ни одна тысяча безвестных людей полегла в этих болотах, суровое время было, перетечём в Малахитовую гостиную.
   Название соответствовало содержанию гостиной. Вконец обомлевший Сафрон развёл руками, периодически хватаясь за голову:
 —Да, где ж могли найти такие огромные глыбы малахита?
 —Действительно, найти такие глыбы малахита трудно. Это, Сафрон, тончайшая мастерская работа. Особая техника, колоны искусно покрыты пластинками малахита.
 — Как? Вот это всё так сделано? — вертел головой Сафрон.
 — И камин, и ваза, и пилястры. А вот эта скульптура Фальконе, того самого…
 — Который «Медный всадник» соорудил, — быстро вставил Захар.
Они подошли к скульптуре.
 — «Грозящий амур», в колчане у него надёжный набор стрел для всех времён любви и отвращения, — усмехнулась Агнесса.
 — Стрел маловато будет, на всех не хватит, — рассмеялся Захар, деловито обходя скульптуру вокруг.
 —Пока жив мир людей, Захар, этот колчан никогда не опустеет, на всех хватит и любви и отвращения. А тебя часто ранили стрелы любви? — хитро прищурилась она.
 —Бывало, — ухмыльнулся Захар, — они ж летают, не увернёшься, — он повернулся к Сафрону и оба прыснули, сдерживая смех.
 —А стрелы отвращения пронзали? — полыхнули глаза Агнессы, будто впитавшие малахитовую ауру недавнего зала. Она успела заметить эти переглядки друзей, говорившие о чём-то только им понятном и смешном. И догадалась: они, в самом деле, вспомнили доверительную беседу в поезде о девчонках-лего.
 —Не без этого, — пожал плечами Захар. — Не люблю привязчивых, занудных и халявщиц и сильно умных понторезок на минималках.
 —На минималках? — расхохоталась Агнесса, — был женат или разведён, Захар бывалый?
 —Бог миловал. Насмотрелся на друзей, да и на папашу Ивана Грозного, деловую сестру и затюканную маманю с вечно мокрыми глазами.
Агнесса посмотрела на него долгим задумчивым взглядом, нервно вздёрнулась и повернулась к Сафрону, а он напрягся, ожидая от неё таких же личных вопросов, но она вздохнула:
 — Не рябит ещё в глазах от золота, коллеги? В Золотую гостиную сходим? — спросила Агнесса.
— Стряхнём с себя золотую пыль в каком-нибудь кафе, есть дико захотелось, — бросил Захар.
 —Дельное предложение, я не против, — кивнула Агнесса, — но давайте намного озолотимся.
 У Сафрона от густоты ощущений и стремительной смены экспозиций разболелась голова, болезненные молоточки пульсировали в висках. Роскошь зала поражала: вызолоченные стены, двери, пилоны с орнаментом, мраморный камин с барельефом и яшмовыми колонами и очередной прекрасный паркет. Агнесса рассказывала о работе брата живописца Брюллова над этим залом. В Парадном салоне со сводчатым потолком, смеясь, говорила, что здесь устраивались царские дискотеки. В Белом зале подвела друзей к окну, отсюда открывался вид на Дворцовую площадь. Её окликнула смотрительница зала, привстав со стула:
 —Нессочка, дорогая, дай-ка я тебя обниму, фея наша пропавшая.
 Агнесса извинилась, оставив друзей, подошла и обняла старушку.
 —Видал? — шепнул Сафрону Захар, — как дома. Оказывается она, в натуре, здесь работала гидом, прикинь. Слушай, я уже это золото видеть не могу, в глазах рябит. Идём, я тебе трупак древний покажу, пока она со старухой говорит.
Он взял Сафрона за руку, проходя рядом с Агнессой, бросил:
 —Мы на Египетские курорты слетаем.
Агнесса кивнула, она оживлённо беседовала с женщиной.
Захар притащил Сафрона к мумии египетского жреца, наклонившись, прочёл вслух:
 — Па-ди-ист, жил примерно в 10-том веке до нашей эры, ну и кликуха, — ухмыльнулся, — жил, жил человек, а умереть по-человечески не дали, лежит, глазеют на него кому не лень. Мы тут прикалывались с пацанами, типа, вот так бы нашу зануду завуча Ирину Александровну забинтовать, сунуть в ящик и написать: любимый мучитель детей школы № 169.
Сафрон сомлел, кружилась голова. Он глянул на Захара непонимающе, мотнул головой, словно прогоняя наваждение.
 —Ты чего? Бледный такой? — толкнул его Захар. — Тебе плохо? Мутит?
Сафрон проглотил подкативший к горлу комок.
 — Немного. Представляешь, Захар. Это всё вещи из такой глубины веков, из такой могучей цивилизации! Я совсем обалдел, не ожидал такого, у меня кружится голова. Ты читал «Над пропастью во ржи?»
— Чё-то такое вроде читал.
— Там главный герой размышлял в музее, что самое лучшее в музее то, что там всё оставалось на местах, ничто не менялось, а менялся только ты сам.  Вот я сейчас чувствую, что меняюсь…
Захар внимательно на него посмотрел.
 —Давай завяжем? Скажу, что тебе плохо, уговорим Агнессу свалить отсюда, хавать хочется и расслабиться.
 —Нет, нет, я ещё хочу Рафаэля и Микеланджело посмотреть, я недавно про этого гения читал.
 К ним спешила Агнесса, извинилась, пытливо глянув на Сафрона:
 —Дрожите от страха, устали? Сафрон, а тебе, не плохо ли?
 —Он покойников боится, — брякнул Захар.
 Сафрон через силу улыбнулся.
 — Мне хорошо, а они не кусаются. Но зал мёртвых…
 — Ночью говорят, бродят, пугают сторожей, — вставил Захар.
 —Агнесса, а до Микеланджело и до Рафаэля далеко? — озираясь, спросил Сафрон.
 —Да  тут, за углом, — рассмеялась она, — пошли, страдальцы.
У «Мадонны с младенцем» Сафрон остолбенело замер, рассматривал вблизи, отходил на шаг, что-то бормоча. Какой-то парень с девушкой помахал Захару рукой: «Захарий! Какими судьбами?» Захар оставил Сафрона, они с парнем обнялись. Проводив Захара взглядом, Агнесса повернулась к Сафрону. Он нервно ломал пальцы, не отрывая взгляда от картины.
 — Огромное полотно Сикстинской Мадонны, собирающее толпы людей в музеях и маленькое чудо Рафаэля! — повернулся он к ней. — Сколько им было создано на эту тему полотен, да и другими гениальными мастерами. Казалось бы, что здесь гениального в этой маленькой картине, что притягивает? Вечная тема, непререкаемое величие и авторитет автора, устоявшееся мнение специалистов, флёр эпохи Возрождения? Стою и не знаю, что думать, но глаз не могу оторвать. Что-то перетекает в меня, будит смутные, туманные, какие-то родные воспоминания. Почему-то думаю сейчас о своей матери, представляю себе её молодой образ со мной голеньким на руках. Ведь должна была, должна, в жизни любой матери быть точно такая сцена, такой миг, как на этой картине? Точно такая, и не раз! Счастливый ребёнок, умилённый взор не менее счастливой матери?! Это написать мог только человек, видевший материнское счастье, обобщивший этот образ в десятках картин, признавая в матери Небесную божественность.
Будто обессилив, он уронил голову на грудь, щёки зарделись, пальцы подрагивали. Агнесса смотрела на него странным задумчивым взглядом, тихо спросила.
 —Твоя мама в здравии?
Сафрон вскинулся, хлопнул ресницами.
 — Умерла. Давно, я несмышлёнышем ещё был…
 —А отец? — осторожно и ещё тише проговорила Агнесса, не сводя с него глаз.
 — Отец…  ушёл к ней.
 Сафрон смотрел на картину, она на него.
 — Какие у тебя прекрасные волосы, — ещё тише  сказала она.
 — Бабушкины, к старости она поседела, — Сафрон не сводил глаз с картины, — но совсем не растеряла их, поседели, но остались густыми и волнистыми. Я любил смотреть на неё, когда она у трюмо расчёсывалась старинным гребнем из слоновой кости. В полутьме волосы чуть потрескивали, иногда искрились. За три дня до смерти она так же сидела у трюмо и расчёсывалась, а я смотрел, но почему-то в этот раз волосы не потрескивали. Позже мне думалось, что из неё в эти три дня уходила жизнь, уходила и из волос. Волосы — они ведь живые, правда. Агнесса?
 Он всё ещё смотрел на картину, она ответила не сразу и совсем тихо, запинаясь:
— Живые… в человеке всё живое, извини, Сафрон, а… гребень? Он остался у тебя?
Сафрон повернулся к ней.
 — Гребень? Здесь, в кармане, моя память и наследство, — хлопнул он себя по жилетному карману.
 — Покажи, пожалуйста, — жадно блеснули глаза Агнессы.
Гребень она взяла осторожно, как хрупкую вещь. Вернула, вздохнув, потух малахитовый огонь глаз, потемнел и повлажнел, произнесла еле слышно:
 — Волшебный гребень, береги его.
Сафрон посмотрел на неё удивлённо. У скульптуры Микеланджело «Скорчившийся мальчик», их догнал Захар, сказал, что встретил одноклассника. Настроение Агнессы резко изменилось, она выглядела уставшей и утомлённой. Коротко рассказала историю создания скульптуры, а Сафрон оживился, говорил о том, что недавно прочёл книгу «Жизнь замечательных людей» о Микеланджело, рассказывал подробности его жизни, о соперничестве с Рафаэлем. Он не замечал нового настроения Агнессы, но его заметил глазастый Захар, поглядывая на неё, он в очередной раз предложил закончить вояж и сходить в кафе, но Сафрон с жалобным лицом прижал руки к груди:
 —Давайте ещё пройдёмся.
Захар недовольно поморщился, глянул на помрачневшую Агнессу, смиренно вздохнув.
 Сафрон опять останавливался у экспонатов, читал таблички, спрашивал у Агнессы, она сдержанно объясняла. Захар смирился, но иногда ненавязчиво, взяв под руку, оттягивал недоумевающего Сафрона от очередного экспоната.
У «Трёх граций» Антонио Кановы, Агнессу окликнула очередная смотрительница зала. Она подошла к женщине в этот раз без особой радости, оставив друзей у скульптурной композиции.
Сафрон застыл с лицом ребёнка, увидевшего чудо, а Захар, улучив момент, когда смотрительница была загорожена Агнессой, быстро погладил бедро грации, и, отдёрнув руку, будто его щипнуло током, повернулся к Сафрону.
 —Как живые! Неужели бывают такие женщины?
Сафрон очнулся.
 —Что, Захар?
 —И ты сомлел, пробрало Колумба, говорю, были же женщины. Блин, мне показалось, что она горячая.
Агнесса подошла к ним, натянуто улыбаясь.
 —Ну, господа, может на сегодня закончим? Не нужно перегружать головы и психику, идём на выход.
Она быстрым шагом пошла впереди. Захар толкнул Сафрона в бок, показал глазами на быстро удаляющуюся спину Агнессы.
 —Чего это с ней? Давай догоним.
В гардеробной он галантно помог ей надеть шубку, она поблагодарила и опять пошла впереди.
 —Да, что с ней такое? — повторил Захар раздражённо. Погружённый в свои мысли, Сафрон, непонимающе глянул на него.
 —А с тобой-то что? — зло дёрнулся Захар. — Что это вы закислились? Давай, прибавь шаг.
На набережной Агнесса извинилась, отошла в сторону, переговорив по телефону, вернулась к ним.
 — В эту субботу у меня день рождения. Я очень хочу вас видеть у себя дома. Подъезжайте часам к семи, адрес я пришлю на телефон, а сейчас, простите, покину вас, я заказала такси.
 —Агнесса, а кафе? — растерянно затоптался Захар. И тут только Сафрон пытливо глянул на неё и «прозрел», увидев другую Агнессу. Она будто постарела, морщинки собрались на лбу, с бледного лица исчезла яркость глаз, они потемнели, в них металась боль, губы были сжаты, как пружина, готовая распрямиться.
 —Я чувствую себя неважно, честное слово, извините, а вас накормлю вкусностями у себя. А вот и такси, — быстро проговорила она, подавая холодную и безвольную руку друзьям, пытаясь улыбнуться. Быстрым шагом она шла к такси, друзья проводили взглядами удаляющуюся машину, Захар повернулся к Сафрону, прожёг его злым взглядом.
 —Что ты ей ляпнул, восточный дурилка? Опять мистической дури навёл?
 —Захар, Захар, честное слово, я только сейчас заметил, как изменилось её настроение. Не знаю, я не мог ей ничего такого сказать, говорили только о музее и экспонатах, она спрашивал о моей семье, я коротко рассказал. Всё… провинциальный Сафрон просто ошалел от увиденного…
Скривив рот, Захар потянул холодный воздух.
 —Блин, а у меня зуб заныл, от вас заболеть можно. Как ты там говорил про свои болячки… хочется свернуть горы, а желание пропадает? Короче, есть рядом уютный подвальчик, перекусим, может тогда захочется свернуть горы, мне это иногда помогает.
Сафрон замялся.
 —Ну, что теперь-то? — заиграл желваками Захар.
 —Захар не пойду я, устал…ошарашен увиденным, а сейчас ещё расстроен настроением Агнессы. Не могу понять, что случилось…
С минуту Захар смотрел на него.
 —Ну, и катись к своим книжкам! Иди, иди, пострадай. Блин, как с вами умниками тяжело!
 Круто повернувшись, он уходил быстрым шагом
— Захар! Погоди, — Сафрон догнал его.
— Ну, что ещё, детсад?
— Ты заграницей бывал?
— Ну, был, в Таиланде, Турции, Италии.
— Чувствовал себя не в своей тарелке?
— Не особо, неделя быстро пролетала.
— А я нигде не был, представь, тридцать три года прожил, никуда не выезжая. Детство, юность, взросление прожил совсем в другом мире, в другой культуре, всё, что ты мог видеть здесь каждый день, я мог видеть только в книгах, телевизоре, интернете. И вдруг, вдруг — Эрмитаж, дворец, где собраны творения гениев… нет, ты меня, наверное, не поймёшь. Есть такое выражение «культурный шок», кажется, я его сегодня испытал в полной мере, почувствовал себя канаком, живущем на острове на краю земли. Новая Каледония называется остров, там круглый год тепло, женщины ходят в парео, куда не глянь океан. Вот я таким аборигеном себя почувствовал, не злись, бро.
Глаза Захара лукаво блеснули.
— Какой ты чувствительный, блин, барышня восточная. Ну, иди, пострадай, пострадай, подготовься к новому шоку. О поездке нужно подумать, не на мальчишник пойдём, стопудово у Агнессы цвет культурной питерской элитки соберётся. Короче, я пошёл, а ты приоделся бы поприличней. Сходи в Торговый центр, не жмись.
Сафрон растерянно провожал взглядом крепкую фигуру друга, какой-то мужчина толкнул его плечом.
 —  Чего столбом-то стал, зелёный горит.
Сафрон перешёл зебру и побрёл домой. В голове был сумбур, подкатывала тревога. Дойдя до площади Труда, хотел зайти к Голубятниковым, но не зашёл.

12.

За день до дня рождения Агнессы Головчин провёл вечер с Белоцерковским в его квартире на Московском проспекте. Они уютно устроились в креслах у восьмиугольного ломберного стола красного дерева с инкрустацией, рядом стоял подкатной двухъярусный столик с напитками, льдом, закуской, фруктами и сигарами. Играли в нарды, мыслительный процесс стимулировали дорогим виски «Окентошан», закусывали и играли «помалу» — сто долларов партия.
 Обычно играли пять партий, но Белоцерковский неожиданно предложил закончить игру, если кто-то выиграет подряд три партии, мол, что-то давление поднялось, болит голова. Головчин посмотрел на него с саркастической усмешкой, пожав плечами. Белоцерковский играл отлично и обычно его обыгрывал, но в этот раз удача отвернулась от него. Головчин выиграл три партии подряд, а последнюю, ещё и с позорным «марсом», положением равным цугцвангу в шахматах.
 Подмигнув обескуражено почёсывающему затылок партнёру, он весело хохотнул:
 —Гони монету, Мишаня, сам напросился.
Михаил лениво достал бумажник, отдал деньги, раздражённо захлопнул нарды, плеснув в стакан виски, буркнул:
 —И на старуху бывает проруха.
 —Да ты, вижу, расстроился и обижен. Не войну же проиграл, успокойся, — засмеялся Головчин, оскаливая лошадиные зубы, — давно я заметил, что когда дело касается денег, у вашего хитроумного древнего народа, Мишаня, просыпается некое нервное горение и томление, а в голове суетливая перетасовка наработанных за века вариантов. Правда, из-за спешки поскорее подержать бабло в руках, вы частенько выбираете не лучший вариант. Знаешь, почему ты предложил так играть сегодня, стратег? Хотел по-быстрому поднять три сотни в трёх партиях, считая себя мастером, а меня лохом. Но ты забыл, что после тройки, семёрки, туза, запросто может выпасть тройка, семёрка, дама.
Михаил скривился.
 —Глупости говоришь, ничего я не думал. И что-то, Иван, у тебя в последнее время частенько проскальзывают нотки непонятного сарказма, как ты выразился, к древнему народу. Чем тебе он не угодил или может быть обидел?
 —Брось, из песни слов не выкинешь, — житейский опыт, не первый год живу на свете. Служил со мной один товарищ, недоучившийся математик, почти мой однофамилец, хе-хе, с русской фамилией Головчинер Илья Валерьевич. Однажды он принялся всех горячо уверять, что вывел некую железную формулу, по которой стопроцентно можно выиграть крупную сумму в Спортлото, но для этого нужно ставить на кон не менее двухсот-трёхсот билетов. Сам он жался вкладывать деньги в авантюру и принялся активно агитировать однополчан играть в складчину, а выигрыш, естественно крупный, после разделить. Пару раз несколько человек подписались и влетели — не сработала формула. Побить не побили, но охоту к математическим выкладкам грубовато, по-солдатски, отбили.
 —Понесло тебя, Панкратыч. Ты к чему рассказал эту банальщину? — не дал ему договорить Белоцерковский, лениво откинул голову на кресло и закурил сигару.
 —Всё к тому же. Блеск золотых дукатов ослепляет, заставляет делать необоснованные поступки, — закурил и Головчин. — Умные люди советуют число сущностей при выборе не увеличивать, а хлипкие отсекать. А мой — почти однофамилец, выбрал самую хлипкую, но дьявольски привлекательную его сердцу сущность, как и ты, Эдуардыч, в сегодняшней игре. Слышал я, что этот фрукт в девяностые пытался какую-то финансовую пирамиду создать, говорят, присел на несколько лет.
 —Ну, конечно, конечно, ты наш мудрый, безошибочный и отсекающий, сама святая сущность, — ядовито хмыкнул Белоцерковский, — город взял, спалил и разграбил, женщин увёл в полон. Расквитаемся, расквитаемся, трепещи, за мной не заржавеет.
Всё это было бы похоже на обычные дружеские посиделки двух немолодых преуспевающих мужчин, давно знающих друг-друга, непринуждённо высказывающих свои мнения, если бы не незримо витающая в этой уютной на вид атмосфере скрытая напряжённость и недосказанность в словах. Хотя такая дружественность отношений опытному свежему глазу со стороны вполне могла дать повод думать, что обстановка всё же натянута, даже враждебна и фальшива.
И это было правдой — партнёры давно не любили друг-друга. Но как это часто бывает в жизни, когда люди долгое время находятся в одной среде и их связывают общие интересы, по нужде они притираются. Притереться-то они притёрлись, но что называется, не до прорех. О полном доверии между ними не могло быть и речи, поскольку они вообще никому не верили, да и слишком каждый из них был тщеславен, самоуверен и хитёр.
Притирали их не только дела, но и делишки. Оба следили за здоровьем, молодились, посещали массажные кабинеты, много времени уделяли внешнему виду. Головчин бегал, любил посибаритствовать и пошалить в холостятской квартире Белоцерковского, а иногда и в саунах. Но и в этом строго сохранялась деловая атмосфера без прений сторон: шалости финансировались вскладчину — дружба дружбой, а табачок пополам.
 Сегодняшнее приглашение Белоцерковским Головчина сыграть в нарды, было формальным поводом обсудить с ним неожиданную и взбудоражившую его новость. Он не находил ей объяснения: после громкого разрыва с ним и многих лет остракизма Агнесса приглашала его на своё тридцатилетие, правда не лично, а через Матвея. В голову Михаила лезли всякие страшноватые мысли, поэтому он пригласил Головчина, чтобы обсудить с ним ситуацию. При давней неприязни к напарнику, его циничные анализаторские способности он не мог не отмечать, он хотел узнать его мнение.
Михаил трусил быть откровенным с Головчиным. Трещина между ними давно углубилась, но ему не с кем было посоветоваться, а такого приглашения Агнессы он осмыслить не мог: слишком хорошо помнил мерзейшее варварство, совершённое им над Агнессой и изжить из себя это воспоминание не мог.
 Память могла неожиданно подкинуть ему кадр того дня, где Агнесса сидит прислонившись к спинке кровати, глядя мёртвым остановившимся взглядом поверх его головы,  прикрыв обнажённую грудь одеялом, вцепившись в него тонкими пальцами, а слёзы медленно скатывались по окровавленному лицу на одеяло.
 Этот кадр мог возникнуть в Михаиле в самый неожиданный миг и тогда он впадал в ступор и тупо напивался. Но алкоголь не только не тушил воспоминание, он подкидывал ему и счастливые, как бы в контрасте со страшным воспоминанием, чудесные мгновения тех лет, когда он был счастлив с ней, жил нежностью к ней и его любили. И от этого хотелось выть, осознавая, что кульбит судьбы, скинул его на обочину жизни, где уже никогда не будет счастья, такого счастья.
Если Головчин отнёсся к приглашению небедной, красивой женщины и полезной клиентки бодро, то Михаила Эдуардовича приглашение взволновало, насторожило, заставляло нервничать. Любовные отношения с ней у него прервались давно, а после разрыва двери её дома для него закрылись. Изначально заниматься своим немалым имуществом и финансами, будучи несовершеннолетней школьницей, позже студенткой, молодой и неискушённой девушкой, она не могла, этим негласно продолжил заниматься Белоцерковский, держа руку на пульсе. Однако после размолвки, где-то около месяца, она исчезла, на телефонные звонки Головчина (просил его об этом Михаил),не отвечала, но после позвонила Головчину, заявив, что расторгает договор с Михаилом и хотела бы заключить договор с ним. Михаил впал в ступор и на неделю ушёл в запой.
Договор оформили, на побегушки Головчин определил Матвея. Вот тогда-то у Михаила возникло желание уйти их фирмы. К работе он охладел, собираясь уйти на вольные хлеба, но свою долю Головчину, давно желавшего стать полновластным боссом, пока не продавал.
Пока был жив Пшек, Белоцерковский старался выглядеть добросовестным юристом. После его смерти он осторожно расслаблялся, хотя тень Пшека всё ещё вызывала в нём животный страх. Время шло, из могилы не прилетали демоны мщения и он стал успокаиваться, хотя иногда ему всё же снились страшные сны с ожившим Пшеком, и он просыпался в холодном поту.
 Изначально он имел в руках документ об опекунстве девушки до совершеннолетия. Он не отказывал ей ни в чём, работал чисто, но через некоторое время после смерти Пшека по-тихому стал отщипывать от «каравая». Пускал её деньги в выгодные дела, пополняя свои закрома. Незадолго до разрыва, когда она была уже совершеннолетней и у них ещё некоторое время сохранялись любовные отношения, он подсуетился, убедив её в том, что поскольку она совсем не разбирается в юридических закорючках, будет лучше довериться ему и подписать документ, по которому он продолжил бы быть её поручителем и адвокатом и дальше.
 Привыкшая жить на всём готовом, она подписала документы с очень соблазнительными для вора условиями. О, нет, он не обирал её до нитки, не отнимал имущество, она ни в чём себе не отказывала, счета её пополнялись, но её деньги приносили и ему выгоду и немалую.
 Свои дела с ней он не доверял ни Головчину, ни Матвею, вёл сам сопровождение. Наварчик делил разумно, по-честному: как же, он приумножает, живёт девушка, не ударяя палец о палец, а он пашет, как вол и рискует! Но этот документ потерял силу, после её перехода под крыло Головчина.
После разрыва с Агнессой и её перехода к скользкому, всегда готового на подлянку Головчину, предвидя раскрытие своих афер и бунт со стороны взрослеющей и озлобившейся на него Агнессы в будущем, он, что называется, решил закруглить круг, разузловать узлы.
.Решение продать долю напарнику вызревало. В деле были его 60%, фактически он был хозяином. Несколько раз он говорил Головчину, что работёнка ему надоела, хочется пожить вольнее без просиживания задницы в опротивевшем офисе, что состояние позволяет ему жить беззаботно. Головчин готов был выкупить его долю и стать полновластным хозяином, но в цене они не сходились. Эта тема Головчиным поднималась неоднократно, но Белоцерковский тянул время, не давая ясного ответа.
 Вообщем-то теперь он мог жить на «свои», дела его прекрасно обустроились. Акции Ирландской фармацевтической компании и доходных отечественных компаний позволяли пополнять счета в оффшорах, отдыхать в своём жилье в Черногории или в доме на Ладожском озере. Но в последнее время, мрачно разглядывая по утрам себя в зеркале, настроение у него портилось: волосы со лба заметно поредели, чуть поседели, «гусиные лапки» у глаз стали рельефней, щёчки подвисали, подглазья впали.
 Иногда он подумывал о женитьбе. Не показной, как у некоторых его знакомых с деньгами на профурсетках-моделях, эскортницах с нажёванными губами, мелькающих на экранах в модных тусовках, а тихо и надёжно — на чистенькой, конечно же, и — эх! Ещё бы на девочке пубертатного возраста! О проклятые демократические законы, эх, кабы мать с отцом решали судьбы юных дочерей, как в старые добрые времена! Какая лафа была у помещиков с выводком дворовых девок, или вечная услада с юными девами у умных и мудрых мусульман, знающих как продлевать мужскую силу!
 Долгая кротиная жизнь в подполье вынуждала его бояться света, жить в нём, опасаясь засветиться, а неумолимо подступающая старость и одинокая смерть в подполье страшили. Вообщем, выглядел он к своим годам неплохо и респектабельно, но он старел, как бы изнутри из-за болезненно мучившей его мысли, что прожил жизнь впустую, а изменить что-то уже невозможно.
Интерес Головчина к Агнессе был совсем другого рода. Давно уже он воспылал к ней страстью. Любовные фантазии неопытных, подрагивающих от вожделения юношей — это экспромт на заданную тему: «Как это будет?» Для видавшего же виды немолодого воспламенившегося мужчины, циника, эта тема не была актуальной. Зажёгшись, он сам пишет будущий роман, прокручивает в голове мизансцены и свои действия. Бес сладострастия разжигает в его голове пожар фантазий, дурная кровь бросает в дрожь, а мысли о старости часто подгоняют к необдуманным действиям.
 Головчин давно написал свой роман и не терял надежду добиться исполнения его сюжета, А сюжет предполагал (в случае реализации), не только постель, но и близость к деньгам Агнессы, Его тоже мучили мысли о быстро уходящих годах, но на какой козе подъехать к этой гордячке, он до сих пор не придумал. Время шло, девочка превратилась в независимую, мыслящую женщину и он поостыл, хотя последуй удачный случай, он бы его с удовольствием использовал, для сатисфакции, так сказать, несбывшихся желаний.
То. что поручитель Агнессы стал делит с ней постель ещё, несовершеннолетней, он просёк давно. Поскольку Михаил Эдуардович на протяжении ряда лет лепил юридические акты, связанные с девочкой, через общую контору,, Головчин, имея привычку хорошо принюхиваться, определённые выводы сделал. Тёмные земельные делишки Пшека тоже проходили через него, отлично оплачивались в смутные времена, работал он и с дорогими приобретениями Михаила на имя несовершеннолетней девочки, а какой масти её отец он давно разобрался. Когда Пшек умер, а Белоцерковский остался попечителем Агнессы, картина для него стала совершенно ясной. Мучила его зависть и злоба к удаче партнёра, а его разрыв с полезной клиенткой на некоторое время вселил надежду на то, что Михаил продаст ему долю.
Когда Михаил ещё не был любовником Агнессы, в его приезды в Питер, по делам своего южного хозяина, он не отказывался от шалостей в дуете с Головчиным.. Посещали и термы, но на период, когда он сошёлся с юной Агнессой, от шалостей с партнёром он стал категорически отказываться.
 Этот девственный период растянулся на несколько лет. Когда же он неожиданно согласился «пошалить» в его обществе, Головчин сделал однозначный вывод: Мишель лишён постели принцессы.  Причину разрыва выпытать у Михаила не получалось, он вилял, уходил от прямого ответа. Головчин стал грубо пошучивать, прямо заявляя ему, что он уверен, что ему отказали в постели в связи с несостоятельностью, как мужчины. Михаил Эдуардович обижался и отмалчивался.
 Кровавая выходка Михаила случилась за неделю до очередного дня рождения Агнессы.  Но он, труся, пришёл в  день её рождения с цветами, дорогими украшениями, надеясь на примирение. Букетом он получил по уху. Дверь захлопнулась перед его носом. Пакетик с дорогими подарками, отступая от неожиданности, он выронил в лестничный проём. Он слишком хорошо знал Агнессу, чтобы не понять — дверь её квартиры закрыта для него навсегда. И вот теперь, после столь долгого разрыва и остракизма, она приглашает его на свой юбилей. Это занозой застряло в нём.
 Приглашён был и Головчин с Матвеем. При встречах с Агнессой Иван Панкратович до сих пор продолжал показывать свою симпатию и, конечно, не могла зрелая женщина не заметить, тот свойственный загоревшемуся мужчине облизывающийся взгляд, но только улыбка была до сих пор наградой пожилому мачо.
 Последнее время ему приходилось с ней часто встречаться, поскольку сейчас она собиралась выкупить арендованное для своего салона помещение, тяжба длилась давно и никак не разрешалась. Головчин был с ней сердечен, расшаркивался, медоточил, целовал руку при встрече и прощании, говорил комплименты. Оставить свою идею ему было обидно, он продолжал надеяться, что называется из принципа —  народное присловье: «Я не такая, я жду трамвая», он относил ко всем женщинам. Нужно сказать, что его страсть со временем деформировалась. Усилия за эти годы не принесли успеха, но, несмотря на это, он продолжал показывать свою симпатию Агнессе откровенно и открыто, мало ли, женщины — элемент непредсказуемый!
Разговор начал Головчин, спросив зевая:
 — Ну, что дождался мира?
 —Я в шоке, Панкратыч, всякая дрянь лезет в голову — сокрушённо вздохнул Белоцерковский. — Что-то задумала, задумала, гордячка.
 —Время лечит. Пригласила же, женщины продукт тающий, — опять зевнул Головчин.
— Зачем позвала? Непохоже на неё — если отрезала, то отрезала, гордячка. Хотелось бы думать, что простила, но не знаю, не знаю… чуйка притормаживает.
Головчин посмотрел на него испытующе.
 —Мандражируешь? Чуешь неладное? Чуйка у тебя, как у сеттера, давно в этом убедился. Всё, по-моему, устаканилось, лет десять прошло, она спокойно согласилась перейти под моё крыло и патронаж, ничего за эти годы не случилось, жить тебе есть на что, поживи в своё удовольствие и забудь, жизнь продолжается. Разрыв лишил тебя постели, тебе обидно, как мужику, понимаю, из-за чего лишен, не знаю и знать не хочу, но это бывает в жизни: полюбились, полюбились и разлюбились. Забей, как молодёжь сейчас бает, мелочи жизни… или не ходи, я скажу, что заболел, ковид ещё бродит.
 —Странные предчувствия, мой локатор ловит тревожные сигналы, — начал Белоцерковский, налил себе полстакана виски, льда не бросил, плеснул в стакан Головчину, сам выпил до дна, как водку,  Головчин лениво чистил апельсин и продолжил.
 —Мелочи, говоришь? Я до сих пор на расстоянии её ненависть кожей ощущаю. Ты не видел её лица, когда она швыряла мой букет в лестничный проём, если бы у неё в тот момент был нож, она бы точно меня пырнула.
Головчин пожал плечами.
 — Жив же, время лечит. Баба молодая нашёлся уже какой-нибудь по её статусу молодой и высоколобый бесштанный интеллектуал-искусстовед, который собаку съел на Матиссе с Ван Гогом и не подавился. Проза жизни, Мишель, баба всегда баба.
Белоцерковский долго прикуривал сигару, Головчин ждал, а тот, закашлявшись, раздражённо ткнул сигару в пепельницу.
 —Ну, не знаю, не похоже. Ты же с ней общаешься, глазки строишь, да строишь, строишь, опусти грозные брови, Сам же недавно говорил, что она какая-то совсем потухшая, не похоже, что счастлива. Да и не шикует она, не гуляет, живёт более, чем скромно, в Мадрид и Амстердам одна летала, ты же билеты бронировал, был на её последнем дне рождения, говорил, что всё пристойно прошло.
 —  Мне показалось, что она с одним хлыщом, как его… Аркадием, одним из этих высоколобых эстетов, чрезмерно была мила, да и он глухарём ходил перед ней. Крепкий такой мужичок из её круга, то ли искусствовед, то ли дармоед пристроившийся, хе-хе, к благополучной бизнес вумен, среди них таких полно. Мишель, ма белл, всё когда-нибудь кончается и это пройдёт, — с заскучавшим видом сказал Головчин.
 —О, да, — ухмыльнулся Белоцерковский, физиономия его выражала страдание. Опять плеснув в стакан виски, хотел выпить, но скривился и отставил стакан на стол.
 —Ты не знаешь эту женщину и всего не знаешь, а я не могу всего рассказать. Она копила ко мне ненависть все эти годы, накопила ушат и желает его выплеснуть при людях, получить полную сатисфакцию. Это женщина-вулкан! Тлеющий вулкан! Умная, гордая, не прощающая обмана, обид, мстительная, коварная, способная любить и ненавидеть. Ваня. И мстить может, пышет достоинством — дворянская кровь польско-грузинского разлива, за словом и делом в карман не полезет, Выкинет фортель, Ваня, выкинет, — чуть не вскричал Белоцерковский. — И скрытная, думаю, что этому хахалю она могла рассказать о своём горе, бабы пострадать любят, по пьяни, да в постельке горячей.
 — Ну, так, вообще не ходи, — совершенно спокойно проговорил Головчин, закуривая, Ревнуешь, хе-хе. Баба в соку, говеть ей незачем, да и вредно, хе-хе, для здоровья. Если хахаль чем-то её и накачивает, то не тем, о чём ты думаешь. Достал ты меня своими страхами, блин. Всё твоё при тебе, что за хрень ты несёшь?
 —Да пусть трахается, мне всё равно, — скорчил кислую рожу Белоцерковский, — только… к чёрту!
 —Она в контору несколько раз с подругой приходила, за ручки мило держались. Может она того… современной, эмансипированной стала? — ухмыльнулся Головчин.
 —За ноги не держал, — раздражённо бросил Белоцерковский. — Что ты несёшь?
 —Что ты всё крутишь? Главное боишься сказать. А я тоже нюхач и догадываюсь, чего ты боишься, — лениво произнёс Головчин, рассматривая ногти на руке.
Белоцерковский уставился на него напрягшись.
 —Вся эта история с деятельностью её мутного папаши закончилась, ты успел в мутной воде рыбки наловить. Папаша в земле, дочкой попользовался, всё прошло и ладно, что жив, здоров и при делах. Проканало, Мишель, я-то знаю, что к потным твоим ручатам прилипало не только то, что гангстер от земли подкидывал тебе за грязную работу, но и из девичьего сундука немало прилипло…
Белоцерковский приподнялся в кресле с негодующим лицом и вскинутыми руками, но Головчин презрительно махнул рукой:
 —Да, ладно, брось. Я сам так же точно поступал бы, как ты, если бы возможность такая случилась, деньги не пахнут. Папашка умер, тебя никто до сих пор не дёрнул, хотя можно было этого ожидать, и уже точно не дёрнут. Братва южная увлеклась делёжкой того, что близко лежало, перерезали, наверное, друг-друга, так что, будь спок. Я тебе, хе-хе, может быть, опасен больше, чем они, но я не собираюсь терять рыбку, которая икру мечет. Ты, Миша, боишься огласки из её прелестных губок, славы боишься, она же не дура, о многом должна была догадаться. Гипотетически, конечно, возможно, бабы дуры, что какому-нибудь хитромудрому хлыщу, с кем постель делят, могут довериться, а ушлый хлыщ, может предложить наехать на тебя и подоить. Таких альфонсов сейчас развелось, мама не горюй. Но мне такая повестка то же ни к чему, у меня свой интерес, а ежели хлыщ… у нас есть способы помочь ему успокоиться и заткнуться…
 —Панкратыч, Панкратыч, что ты несёшь?! — испуганно вздёрнулся Белоцерковский, — только не это… войны мне не хватало…
 —Что ты подумал, Миша? Можно и культурненько всё провернуть, не менжуйся, Мишель, чуешь дерьмо — так и не ходи. Отметь её именины с какой-нибудь тёлочкой молодой.
Белоцерковский нервно хрустнул пальцами.
 —Самое странное то, что меня тянет пойти, как кролика в пасть удава… не знаю, не знаю…
Головчин задумчиво глянул на него.
 — К палачу тянет? Об этом уже много написано, как это…синдром какой-то
— Так палач-то сладкий, — Михаил выпил виски, одним глотком.
— Миха, старое быльём поросло. Что же с ней такого страшного ты сделал, чем отвратил от себя и ненависть в Клеопатре возбудил? Исповедайся, легче станет, хе-хе.
Белоцерковский дёрнулся.
 —Что я мог сделать? Не резал, плетью не стегал, всегда её хотел, так как никого и никогда не хотел. Раз только…
Головчин, помолчал, как бы уводя тему в сторону, но он запомнил это не законченное Михаилом раз только, надеясь получить ответ позже, наперев на него.
 —А ты заметил, как она к Моте ласково относится?
 —Брось, не её типаж. Это так, эмпатия, жалость с её стороны. Какой-то он разнесчастный, прибитый, не её герой, таких, она раскусывает на раз.
 —Эмпатия, говоришь, а на день рождения впервые пригласила. Мотя … сучок, тряпичная кукла! Я из него верёвки плету. Деньги любит горячо, горит просто, а он тоже в курсах, что купчиха эта не бедная, но лошок он, не про него такие бабы. Супруга недавно со мной поделилась, что он к моей Надежке клинья подбивал. Жених, блин, присоседиться хотел к деловому тестю, карьеру сделать. На порог не пущу! — сверкнул глазами Головчин и посмотрел на часы.
—   Да, Мишель, ты не закончил,  чего только раз-то ты сделал. Что-то гнусное?
— Ничего, — опустил голову Михаил, побледнев.
Головчин хмыкнул.
 —Ну, ну, ещё часик есть. Не желаешь ли отыграться, Мишель? Партийку. На кон кладу свой выигрыш, ты столько же, соответственно.
Белоцерковский, молча, открыл нарды. Проигрался он и в этот раз, руку уходящему партнёру пожал, как холодную лягушку.
Уходя, Головчин приостановился у двери.
 —Мишель, я тебе уже не раз предлагал выкупить твою долю. Ты подумай, цену я даю хорошую. Если будешь долго тянуть резину, цена упадёт.
— Потом, потом, Иван, голова разболелась, перетрём позже.
Помявшись, Головчин спросил:
 —Так ты пойдёшь?
 —Думаю, да.
Головчин посмотрел на него, будто прицеливается и ухмыльнулся.
—Зовёт Голгофа.
Когда дверь за Головиным закрылась, Михаил стукнул по ней кулаком.
— Абьюзер мерзкий, сучара!
13.
Вечер перед днём рождения Агнессы Сафрон провёл у Голубятниковых. Засиделись допоздна в компании Саши, Геры, Сергея Андреевича и Ольги Николаевны. Матвея опять не было, он позвонил матери в одиннадцатом часу, сказал, что заночует у товарища. Когда Ольга Николаевна сообщила об этом компании, Сергей Андреевич не стал, как обычно негодовать и злословить, только буркнул: «Не жизнь, а сплошной карнавал, где-то мёд — дома дёготь». Сафрон невольно бросил вопросительный взгляд на всезнающего юного кучерявого Шерлока Холмса и получил непроизнесённое подтверждение своей быстрой мысли о том, что Матвей, скорее всего, остался в компании картёжников: их глаза с Сашей встретились, а тот, покраснев, моргнув растерянно, отвёл взгляд в сторону.
Ольга Николаевна организовала замечательный чайный ужин: тающая во рту шарлотка, вкуснейшее варенье из крыжовника и малины с дачи. Настроение за столом царило благодушное. Сергей Андреевич был весел, остроумен, дотошно расспрашивал Сафрона о жизни в Баку, сыпал остротами и анекдотами. Смотрели фильм российского режиссёра «Дурак». После просмотра за столом на некоторое время возникло тягостное молчание, и случился неожиданный диспут. Сергей Андреевич первым нарушил молчание, мрачно проговорив:
 — И что здесь художественного-то, если это художественный фильм? Газетная констатация развала страны и семей, деградации с людьми-тенями в русском городе N, чёрный квадрат — тупик. Герой «дурак», намёк автора понятен, оказался единственным героем на весь город и остался в дураках — зло победило. Реально у нас так и происходит, дома падают, горят, газ взрывается, чинуши благоденствуют, народу лепят горбатого. Но почему-то не проникся я к герою тем состраданием и любовью, с каким мы старое поколение, благовейно относились к подвигу Зои Космодемьянской, Павки Корчагина, воришке-альтруисту Деточкину из «Берегись автомобиля», или даже к нашему советскому сантехнику Афоне, в честь которого, кстати, сообразительные дельцы стали называть сантехнические магазины. На ум приходят и давние герои литературы: Тарас Бульба или пушкинский Гринёв, они вообще жили во времена почерней нашего сытого компьютерного века, но до сих пор благодарно живут в нашей памяти. Человеческого сострадания зрителей с сердцем к герою, режиссер, может быть, и добился, но, ёлы-палы, вывод-то какой? Прогнитесь, что бы ни погибнуть и продолжать ходить в «Пятёрочку»? Бесполезно и гибельно бороться с чинушами-коррупционерами, они покруче поляков, полчищ Пугачёва, гестаповцев с полицаями-предателями? Может быть, может быть… новая погань хитра, людей не вешает, не сжигает на кострах, не рубит головы, она, как когда-то, не наказывает крепостных розгами, батогами, она бьёт по сердцу великого народа, пытаясь сломать его дух и волю, сделать покорным стадом одемократиченных и озабоченных однодневными заботами расчеловеченными существами. К сожалению, у них это получается… почти получается, ибо… ибо… (он удручённо махнул рукой), но поживём увидим. Бумеранг истории, ох как далеко улетел за последние тридцать лет! Но он всегда возвращается и бьёт больно.
 Ольга Николаевна дождалась, когда муж умолкнет, неожиданно горячо и нервно воскликнув:
 — Б-р-р, на ночь смотреть такие фильмы! С этим ужасом в финале, когда на парня накидывается обезумевшая толпа людей-нетопырей?! Это чуть ли не аллюзия на финал гоголевского «Вия», где на Фому набрасывается злобная орава вурдалаков, оборотней и упырей! Что хотел сказать автор? Что мы все стали упырями? Темны и злобны душой? Что свет уже не побеждает тьму? Это же совсем не так! Какой-то мрачный пессимизм. Хотя… и есть в этом горькая правда, есть, страшно новости теперешние смотреть.
 Высказался даже молчун Ге;ра, вызвав улыбки компании. С серьёзным видом проговорив в этот раз, больше трёх слов:
 — Я бы всем героям фильма сделал приличные причёски, чтобы было хоть на чём-то глазу было отдохнуть.
Саша ткнул покрасневшего Геру в бок и расхохотался:
 —Ура! Галчонок Хватайка заговорил! Дедуля, бабуля, не берите в голову. Это такой хоррор-боевичок по-русски, молодняк вообще этот фильм смотреть не будет. Вот если бы дать герою автомат, как в американских фильмах, чтобы он круто мочил всех этих чиновников и продажных полицаев, а в конце, он  такой, врывается в кабинет мэра города, тот валяется у него в ногах, просит пощады и предлагает пачки бабла. А после (Саша рассмеялся), герой мочит главного мафиози, забирает бабло и с подругой уезжает в серебристом «Бентли» на моря, показывая фарфоровые зубы, сказав: «I'll be back». Конец фильма — аплодисменты. Вот это бы наш пипл схавал, вообщем…сочинялка получилась. Может такая жуть, как в этом фильме, где-то и есть в стране, но в ; Питере как бы ни видно.
 —Кудряшка Сью, что ты такое говоришь? — осуждающе покачала головой Ольга Николаевна, с проскочившей в глазах смешинкой.
  Сергей Андреевич многозначительно поднял вверх указательный палец.
 —Вот, вот, солнце русской поэзии, устами младенца! В том-то и дело, что в сытом Питере и Москве, как бы (он нажал на слово «как бы»), этого ни видно, солнышко. Пристойно, как бы, сытно и тихо, доставщики, как муравьи по городу носятся, жрачки в магазинах полно, спиртного — залейся.
 —А вы, что думаете? — повернулся Саша к Сафрону.
Сафрон помялся, начал тихо:
 —Я удручён мраком фильма. Большая скорость развития сюжета в коротком отрезке времени и катастрофа совсем не планетарного масштаба: какой-то аварийный дом должен упасть, благородный и честный молодой человек пытается предупредить и спасти людей. Хорошо, что автор не показал это падение, оставил зрителю право додумывать, но навязчивый символизм автора невольно подводит к ассоциации с Библейским преданием о падении Вавилонской башни, итогом чего стало разноязычие и разобщение народов. Но действие фильма происходит в современной России и это намёк, наверное, с падающим русским домом, разъединёнными людьми, переставшими понимать друг-друга, деградацией. Не знаю, получился ли у автора диалог со зрителем, но даже в нашем маленьком коллективе фильм оставил тягостное впечатление.  И Саша прав, поколению Тик-тока это не зайдёт, как сейчас говорят. Мозги напрягать? Это не наше. У меня с автором диалога не получилось бы. Тем более не получилось бы экзистенционального разговора, поскольку автор видит настоящее именно так, как он показывает. Возможно, я ещё не погружён в происходящее в России, не был в малых городах, видел их только из окна поезда, живу ещё художественными образами русской литературы. И ещё…режиссёр попытался немного подсластить пилюлю, но это выглядело топорно, меня он не убедил. В самом деле: внезапно подобревший милиционер-убийца дарит жизнь главному герою, а благородный заложник перед лицом неминуемой смерти, подсказывает ему это нравственное решение. Там ещё есть правильный отец героя, делающий Сизифов труд, чинит придомовую скамейку, которую все ломают, так себе метафора. Напрягают и карикатурные чиновники-злодеи, будто сошедшие со страниц книг Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Тронутые волшебной палочкой режиссёра они превратились в совершенно злобных зомби. Вот их-то актёры сыграли великолепно, наверное, приходилось с подобными типажами встречаться. Плохое играть, всегда легче? Вывести человека из тьмы трудно? Нет хороших примеров в стране? Конечно, в ситуации, в которую поставил всех сценарий, возможно, было множество решений, но выбранные решения не избавляют от ощущения, что всё происходит полярной ночью и солнце над этим городом никогда не всходит. Метафоры — метафорами, ассоциации — ассоциациями, но это грустно и больно. Я брожу по интернету и какое-то представление у меня сформировалось о процессах, происходящих в России и в мире, я считаю, что всё не так уж плохо в стране… она и не из таких катаклизмов выходила.
Ольга Николаевна зааплодировала.
 — Браво, Сафрон! Мой любимый Гоголь говорил, что если в России останется только один хутор, то и тогда она возродится — история тому подтверждение.
 Сергей Андреевич пожевал губами.
 —История, Оленька, частенько из фарса становиться трагедией. Когда власть, опьянённая роскошью и безнаказанностью, ослабляет вожжи, народ воспринимает это, как амнистию разнузданности и своеволия. И быстро такое положение вещей может привести к, г-мм, последнему хутору, таким вот городкам, как в фильме. Сейчас власть загрустила, взяла в руки вожжи, но только лишь для того, чтобы спасти себя, подгорает у них. Поздновато, фарс с магазинами заваленными товарами и продуктами, может превратиться… (Сергей Андреевич замялся, подыскивая слово), — в фарш, возможно кровавый. Кстати, солнце русской поэзии ёрничал, конечно, но затронул важную вещь, сам того не подозревая. Идеология, которую убрали! Мы прекрасно знаем, что Америка, ещё тот агрессор и душитель, но в их фильмах герой — это борец за свободу и справедливость без раздумий вступающий в битву с нечистью. И когда какой-нибудь несокрушимый Техасский рейнджер крушит ковбойским сапогом с металлическим носом челюсти коррупционера, мафиози, наркоторговца, продажного политика и теневого ловчилу, то американец с ведёрком попкорна на мягком диване, купленным в кредит, восхищённо думает: «Мы великая страна Америка, мы великий народ». Ну, а мы лепим, как пельмени, жвачечные сериалы про наших борцов за справедливость. Этакая тягомотина с умными и деликатными российскими полицейскими с аппаратурой, компьютерами, дамами в форме и неглиже, раскрывающих коварные преступления злодеев, не испортив холёных ноготков, где непременно подкинут танцы в постели. Сомневаюсь, что зритель считает их героями, что гордость за страну возникает, а сами сериалы сделаны, чтобы в прайм-тайм клепать деньги на рекламе, а артисты — челядь продюсеров. Герои фильмов как бы борются за соблюдение закона и справедливости, но ни один режиссёр не решается показать, как герой в красивом прыжке кладёт коррупционера и нечисть на пол ударом крепкого ботинка. Нельзя! Не дай Бог народ зааплодирует или хуже того, начнёт сам разбираться с негодяями подобным образом. Нельзя! У нас честные суды и всё по закону. Один Балабанов решился, Царствие ему небесное, страшную нашу изнанку показать. М-да, русы считали, что в ночного нетопыря вселяется душа злого человека и живёт в нём 300 лет, но после переселяется в человека для нормальной жизни. Что ж, ещё 270 лет ждать перевоплощения нетопырей? Это слишком. И, кстати, Сафрон, ты отлично заметил, что прежнее поколение в нынешней мясорубке, до сих пор находится под очарованием образов нашей классической литературы… а надо бы жёстче, жёстче, подходить к сегодняшнему дню.
Сергей Андреевич встал и рассмеялся.
 —Под Новый год ходил я в магазин. Морозец был порядочный и скользко, а у входа я позорно упал. Нога поехала, шапка с головы упала, я чуть ли не на шпагат растянулся, упал на бок, пытался встать, но не получалось. Напротив меня стоял парень с телефоном он по видеосвязи говорил. И вот, я пытаюсь встать, а он телефон развернул на меня и говорит: «Ксюха, осторожней, скользко, вот мужик только что звезданулся». «Звезданулся» он попроще брякнул любимой Ксюхе, этак, знаете, по-русски, по-солдатски. Вот вам и все скрепы. Старушка подошла, хотела помочь, но я сам справился. Сашок, ты там в интернете пошерсти, думаю, должен был выставить возлюбленный Ксюхи этот редкий исторический кадр, лайков наловил, небось. Не смотрите на ночь российские фильмы, спокойной ночи, господа. Время позднее, ложитесь спать.
 —Дед, Ге;ра у нас останется, — сказал Саша.
Сергей Андреевич посмотрел на ребят внимательно, быстро на жену, пожал плечами.
 —Конечно, конечно, Сашок, спокойной ночи, ребята.
Сафрон наблюдал за ребятами, в который раз уже, думая о том, что эти частые ночёвки Германа у Голубятниковых выглядят странно. Не отпускала мысль, что, видимо, есть какая-то причина в том, что он не хочет идти домой. Конечно, это можно объяснить просто крепкой дружбой мальчишек, но слишком легко с этим всегда соглашается мать Геры. Вот и сегодня после просмотра фильма, Ге;ра, здесь за столом, звонил матери, а на его короткое: «Мама, я останусь у Сани», ответ матери был, по всему, ещё короче и утвердительным, он почти сразу выключил телефон.
Ольга Николаевна собрала Сафрону контейнер с шарлоткой, попрощавшись они ушёл. Долго стоял у ограды канала и думал о завтрашнем дне и встрече с Агнессой, её друзьями, начиная волноваться. Взбудоражили неожиданные мысли о том, что в самом деле придётся, наверное, оказаться в кругу столичной продвинутой богемы, к которой по всему и сама Агнесса принадлежит. Общество будет приличное, по моде одетое для таких торжественных мероприятий, а он явится в джинсах, старенькой водолазке, кроссовках, купленных на барахолке, и будет выглядеть в лучшем случае странно. Тяжко вздохнув (он терпеть не мог костюмы, галстуки и туфли), решил, что завтра, когда они пойдут с Захаром искать подарки для Агнессы, придётся купить костюм и кожаные туфли.
  Заснуть он долго не мог, забылся под утро. Ему явился короткий и странный сон, настолько живой, будто он сам прибывал в нём. Агнесса отмечала свой день рождения в их с Даной бакинской квартире в кругу его близких друзей. Она была ослепительно красива и весела. По одну сторону от неё со счастливым лицом сидел он, по другую Дана, в строгом чёрном платье с белым кружевным воротником, почему-то в том самом, в каком она была на похоронах брата Фила. В центре стола на блюде лежал только каравай чёрного хлеба, солонка с солью и бутылка с вином.
 Друзья один за другим вставали, поднимали за именинницу хрустальные бокалы. Говорили тосты-здравнницы, но с такими строгими и печальными лицами, будто это не весёлый праздник, а горестная тризна. Когда настал черёд говорить тост Дане, она встала,  но тут на стол запрыгнула их чёрная кошка Туя, опрокинула бутылку, а из неё по белой скатерти растеклось густое алое вино. Все вскочили, засуетились, стали отодвигаться от стола и сон резко «сломался». Как на экране телевизора, потерявшего сигнал, с шипением побежали помехи, а Сафрон дёрнулся, вскрикнул, сел на кровати, ошарашено хлопая ресницами, вскочил, и, не включая свет, заходил по комнате, нервно потрясываясь.
Тягостное ощущение беды и нервозность охватили его, он глянул на часы — восемь утра, значит в Баку девять, Дана встаёт всегда в шесть. Он вздохнул облегчённо, когда услышал родной голос. Дана говорила, что теперь постоянно смотрит российские каналы, так как ужасно волнуется за него. По телевизору сообщают, что в Санкт-Петербурге бушует ковид, холодно, она теперь всегда ждёт, когда расскажут о погоде в России, а он должен непременно купить тёплую одежду и беречь себя. Придирчиво расспрашивала о здоровье, как питается, о друзьях, что видел, знакомится ли с девушками. Он, смеясь, отвечал, что познакомился не с одной и все прекрасны. Дана смеялась: «Замечательно, выбери, мой мальчик, самую прекрасную и оставайся жить в Питере. Ты в Баку будешь прозябать, застрянешь в нашем восточном сиропном омуте. Мальчик мой, ты достоин лучшего, мне кажется, что в России больше перспектив для молодых людей. Я хочу успеть увидеть тебя с любящей женщиной, а даст Бог и по;пы расцеловать твоим деткам, тогда и умереть было бы легко. Мне Господь не дал этого счастья испытать, меня ведь хороший человек любил, звал в Москву, а я осталась с мамой, не могла её бросить».
 Сердце Сафрона сжалось. Тяжёлой чёрной черепахой всплыл в голове сон, подняв уровень тревожности до краёв, расплёскивая её вокруг. Расползаясь злой тоской по сумраку комнаты с подрагивающими на стенах тенями, проливаясь за окно, за которым тяжело занималось сырое, мутно-серое мартовское утро и ничего не говорило о том, что грядёт весна.
Они говорили ещё долго, он не стал рассказывать Дане о своём сне, но избавиться от острого предчувствия беды уже не мог: сон-камертон навязчиво задавал тональность тяжёлых мыслей. Отбиваясь от них, он успокаивал себя шаткими мыслями, что Дана ещё не так стара, но перед глазами упрямо вставал образ сильно исхудавшей за последнее время, старчески потрясывающейся женщины, и гнетущая мысль о том, что рано или поздно, то непоправимое, что случается со всеми людьми, обязано произойти и это может произойти в любой миг жизни.
Механически открыв ноутбук, с тоской глянул в экран, нервно захлопнул, встал и подошёл к окну, за которым, казалось, никогда не наступит день. Ему вспомнилась смерть отца и мистический случай перед его кончиной.
За год до своей смерти отец был в Москве и купил ему чёрную приталенную польскую рубашку. Рубашка была хороша, по моде того времени, — с погончиками на плечах и карманами на груди. Почему-то он её не надел, провисела в шифоньере целый год. Однажды он про неё вспомнил и надел на выступление группы. Они репетировали, когда позвонила Дана, и только через минуту смогла произнести, захлёбываясь в рыдании, только одно слово: «Игорь…». Он что-то кричал в трубку, бросив гитару, на такси рванул домой.
Отец лежал на тахте, на табурете рядом с ней стоял стакан-армуды с крепким чаем и колотый сахар в простой стеклянной вазочке. Лицо отца неестественно побелело, рот был страдальчески открыт, рука с длинными музыкальными пальцами свисала с края тахты. «Никогда больше он не возьмёт в руки гитару», — подумалось тогда. «Игорёк, попросил горячего чая, вздохнул и рука упала», — говорила Дана, держась за сердце. Обняла его, а он подрагивал мелкой дрожью и смотрел на эти длинные пальцы отца, вспоминая, как отец иногда запускал их в его густую волнистую шевелюру, взлохмачивал волосы, говоря: «King size — бабулин подарок!».
Дана перенесла к тахте два стула, потянула его за руку и усадила. Они сидели рядом несколько часов, глядя на это белое лицо с впалыми подглазьями, а оно равномерно серело, угасало, как забытый костерок, покрывалось лёгкой пепельной взвесью, кожа натягивалась, желтела, нос заострялся. Ему же казалось, что щёки отца вот-вот разрумянятся, он вздохнёт, откроет глаза и скажет своё неизменное присловье: «Приветствую, камрады, мы так всегда вам рады!»
Сафрон закрыл глаза и потряс головой, прогоняя наваждение. Звонил телефон, это был, тараторивший Захар
 —Привет, я еду к тебе, оденься потеплее, подмораживает и задувает. Как ты?
Захар расспрашивал, что он надумал купить в качестве подарка, ругал торговые центры, в которых для такого случая набор однообразных дорогих вещей. Сафрон отвечал односложно с долгими паузами и Захар, почувствовав его настроение, разозлился:
 —Не понял, чего тормозишь-то? Как робот отвечаешь, заболел что ли? Что за настроение? Опять в себя уползаешь?
Сафрон пытался справиться с апатией охватившей его, но это плохо получалось, он мычал что-то нечленораздельное и Захар оборвал разговор, бросив:
 —Короче, минут через двадцать буду у тебя.
Захар приехал, пристально посмотрел на него, заметил, конечно же, его унылое лицо, но расспрашивать не стал. Когда Сафрон оделся, скептически его оглядев, скривился.
 —Ты в этом пойдёшь на именины? Ну, ты в натуре, Колумб, шпаги только не хватает. В пивбар собрался идти? Другого прикида у тебя нет? Чего до сих пор не приоделся-то, удивить решил всех своей пролетарской скромностью? И где эти колхозные кроссы выдрал, на Апрашке? Деньги в бочке солишь?
Сафрон равнодушно пожал плечами.
 —Да, что не так?
 —Мой папаша хоть и жлобом был, но всегда говорил: жуй сухарь, но марку держи. И, между прочим, держал, когда нужно. Слышь, миллионер из трущоб, так дело не пойдёт. Подарки подарками, а на юбилей идти неприлично в таком виде. По ходу нужно приодеть тебя и не возражай, напарник. Кстати, о подарках… я тут в ломке, не телефон же ей дарить, в натуре? В магазинах ничего достойного, голова опухнет от марафона по стеклянным лабиринтам торговых центров, золотом тоже её не удивить, не кассиром в Дикси работает. Я по дороге прикинул, что нужно бы нам по ломбардам или по антикварным лавкам пошерстить, что-нибудь оригинальное подобрать, запоминающееся, по её профилю, понимаешь? — деловито произнёс Захар, и хлопнул Сафрона по плечу, — Поехали.
 —Да ты ко всему психолог и аналитик, большую исследовательскую работу проделал, — кисло улыбнулся Сафрон.
Они ездили по разным ломбардам и антикварным магазином, Сафрон понемногу оттаивал и приходил в себя. В одном ломбарде среди икон, статуэток, фарфоровых настенных тарелок и ваз увидел гравюру с изображением женщины с длинными волнистыми волосами с овечкой на руках. Он попросил показать гравюру. На обратной её стороне обнаружил оранжевый бумажный ярлычок с надписью: «Святая Агнесса Римская, 1911 год. Неизвестный автор». Без раздумий он купил гравюру, хотя цена была явно завышенной, а магазинный ярлычок вызывал сомнение в дате, но работа показалась ему мастеровитой, да и имя святой здорово подходило случаю.
 Он невольно опять подумал о мистике Петербурга. Об этой святой он ничего не знал, но предположил, что это одна из множества католических мучениц. Захар вначале скривился: «Что за металлом?», но прочитав наклейку на обороте, кажется, расстроился, глухо сказав: «Блин, Колумбам, как всегда везёт и здесь Америку открыл».
Сам он дотошно пересмотрел множество экспонатов, советовался с Сафроном, донимал продавцов и, наконец, купил икону Николая Угодника в прекрасном окладе. Сафрон убедил его в том, что вещь достойная и тоже «по теме», мол, Агнесса полячка, а поляки почитают этого святого.
В огромном торговом центре выбирали одежду Сафрону. Когда же он сказал, что хочет купить костюм, Захар язвительно заявил:
 —Колумб, мы же не на выпускной вечер идём, ни орден в Кремле получать. Пофасонить решил? Сто пудов пролетишь. Там же будет продвинутый народ без комплексов, художники, всякие умники, творческие деятели, дамочки с высшим образованием. Купим что-нибудь брендовое, молодёжное, и не спорь.
Сафрон отчего-то заупрямился, и Захар отрешённо махнул рукой: «Хозяин барин». Долго выбирали костюм. Захара несло, он устроил шоу. Заигрывал с продавщицами, издевательски услужливо предлагал Сафрону двубортные костюмы непременно чёрного цвета и даже уговаривал на смокинг с бабочкой. Советовал, хитро щурясь, купить джентльменский набор из шёлкового платка в кармашек и галстука такой же расцветки, которые стоили дороже, чем вся экипировка Сафрона.
 Когда же Сафрон остановился на сером твидовом костюме, как казалось ему, прекрасно сидевшем на нём и модном полупальто из мягкого драпа со съёмным меховым воротником, Захар куда-то сбегал и принёс ему фетровую шляпу с атласной траурной лентой и «золотой» галстук, глумливо уверяя, что это будет точно «по теме» и дико ему подойдёт.
Сафрон смотрел на себя в зеркало, и настроение катастрофически портилось: из зеркала на него смотрел бледный франт с впавшими потухшими глазами и унылым обескураженным лицом.
 — М-да, ты прав, костюмчик, в самом деле, дико мне подходит, я перевоплотился в Кена, — пробормотал он, — Барби жаль, нет рядом.
 Захар же с фальшивым восхищением цокал языком, еле сдерживая смех, повторял:
 —Ты супер! Ты супер, Колумб! Красаве;ц! Костюмчик тебе идёт, как Господу Богу револьвер с кобурой. Просто кент с обложки модного журнала, все упадут и не встанут.
Сафрон краснел, обижено отбивался, отшучиваясь:
 — Хорошо бы без летального исхода и хватит стебаться, Захар, что взял, то взял, на один раз сойдёт для сельской местности, сил уже нет в этих аквариумах бродить.
Но Захар не угомонился. В обувном отделе предлагал ему лаковые туфли, и даже нашёл чёрно-белые концертные.
 Сафрон чуть не швырнул их в сторону, удручённо мотнув головой.
 —Я не Вертинский и петь не собираюсь, хватить тролить меня.
Он купил чёрные остроносые туфли. Но Захар не успокоился, он оказался практичным человеком. Критически оглядев Сафрона, сказал:
 —Колумб, не будешь же ты всё время ходить, как банковский клерк в костюме и буржуйском пальто? Не жмись, давай, не отходя от кассы, купим тебе норм прикид и для жизни, а твои обноски выбросим.
 Сафрон до такой степени устал и замаялся, что безропотно отдал ему право выбора повседневной одежды и тот быстро справился с задачей. Заставил купить тёплую рубашку и шерстяной жилет, куртку, джинсы, удобные кроссовки, заодно прикупили комплекты носков, белья, носовых платков, дезодорант и шампуни.
Нагружённые красочными пакетами они вышли из торгового центра. Глянув жалобно на еле сдерживающего смех Захара, не выдержав, Сафрон расхохотался и обнял его за плечи.
 —Как же здорово, что мы с тобой ещё такие подростки, Захар джан!
 —Ну, ты и дурик, — толкнул его плечом Захар, — Отдохни малость, я заеду за тобой, Кен.
14.
Через два часа они с ветерком неслись по окружной дороге в Репино. Сафрон с завистью посматривал на друга. Пожёвывающий жвачку Захар, со свежей короткой стрижкой, в белоснежном свитере и спортивной куртке выглядел раскрепощённо, парил парфюмом, а он — в костюме и пальто, чувствовал себя, как в скафандре, а красивые и дорогие туфли жали,
 Захар припарковался за воротами двухэтажной усадьбы рядом с такси с работающим двигателем, в ней дремал водитель, ещё два автомобиля стояли во дворе.  Празднично и ярко горели окна во всём доме. По сторонам широкой каменной дорожки к главному входу дома, почётным караулом выстроились стройные старые сосны в кружевном снежном наряде; на чистом небе ртутно серебрилась луна, отражаясь в небольшом замёрзшем искусственном прудике, в котором зимовала фаянсовая цапля, в небе помигивала одинокая звезда, под навесом пожилой мужчина в солдатском бушлате лущил щепу для мангала.
 Дрогнувшими ноздрями Сафрон жадно втянул морозную свежесть — море! Живое, оно было где-то рядом! Его запах разнился с запахом родного солёного, прокалённого горячим солнцем Каспия с лёгким духом йода и едва ощутимым флёром, глубоко скрытого в толще его дна «чёрного золота». «Душа Балтики — душа сотен русских северных рек, она должна быть холодной — Россия речная цивилизация», — подумалось ему.
Оставив работу, мужчина у мангала, проводил их к парадному крыльцу. Стенной шкаф во всю стену просторного холла был забит шубами, полушубками, пальто и куртками, из него пахнуло крепким парфюмерным микстом. Захар по-собачьи повёл носом, подмигнул Сафрону, весело шепнув: «Вау! Чую аппетитных пушистеньких дамочек».
 — Будем надеяться, что это будут не пластиковые деффчонки-лего, — рассмеялся Сафрон, начиная волноваться, тихо проговорив: «Ну и хоромы, а Захар?» — «Красиво жить не запретишь», — шепнул Захар, озираясь.
  Друзья глянули в настенное зеркало. Сафрону показалось, что пиджак коротковат, и он машинально одёрнул полы, как запыхавшийся школьник, остановленный учителем, одёргивает растрёпанную курточку, с досадой пробормотав: «Ну, просто дико костюмчик мне подходит».
  Посмотрев друг на друга, друзья расхохотались и поднялись на второй этаж, Ступив в просторный зал с сервированным большим овальным столом в центре и выходом на застеклённую веранду, замялись у двери. Музыкальный центр мягко разливал голосом Джона Леннона песню «Imagine», гости, по всему, уже «причастившиеся», с бокалами и стаканами в руках, шумно и весело беседовали, не замечая вошедших.
Захар как в воду смотрел — картина оказалась пёстрой: мужчины оделись свободно, а некоторые даже с претензией на свободу самовыражения. Длинноволосый бородатый мужчина был в косоворотке, фиолетовых брюках, заправленных в ковбойские «казаки», другой — в расстёгнутом, просторном и длинном, ниже колен, не раз по всему одёваном балахоне из лёгкого материала вроде «толстовки» и грубовязаном свитере. Ещё один красивый, бледный и худой мужчина с усами и бородкой а-ля кардинал Ришелье стоял в настоящем чёрном морском кителе советского периода. Две дамы среднего возраста были в нарядных праздничных платья, третья, помоложе, в джинсах и водолазке, у стола суетились две девушки в передниках.
 На диване у стены разместились двое немолодых мужчин в костюмах и при галстуках. Сафрон глянув на них мельком, поначалу не признал в одном Головчина. Глянув ещё раз на солидных гостей на диване, он с оторопью его узнал, а Головчин, — с не меньшим удивлением, — не сводя с него плутоватых глаз, стал что-то быстро нашёптывать соседу на ухо.
 Агнессы не было. Кто-то выключил музыкальный центр. Из лоджии вышли седой мужчина в белой рубашке и жилете и хохочущий Матвей. Увидев Сафрона, он ошарашенно затоптался, Захар намеренно громко кашлянул, все повернулись к новым гостям.
Толкнув Сафрона локтем в бок, он весело брякнул, неуклюже поклонившись:
 —Доброго вечера честной компании. Прошу любить и жаловать питерских Колумбов — Захар и Сафрон.
 Матвей стоял столбом, хлопая ресницами. Вяло помахав Сафрону, он быстро шмыганул в лоджию. Оставив пакет с подарками у стены, друзья прибавили свои букеты к горке букетов на столик ручной работы, и подошли к кругу гостей. Мужчины приняли их радушно.
Руки жали крепко, знакомились изучающе улыбаясь, дамы цепко рассматривали новых гостей. Покрасневшего Сафрона, оценивающе пристально и как-то хищно, а он, краснея, машинально и нервно опять одёрнул полы пиджака, вызвав у них улыбки. Но на развязно ухмыляющегося, атлетично сложенного Захара, дамы смотрели благожелательно, озорно улыбались, переглядываясь. Девушка в джинсах (Сафрон узнал в ней девушку из салона Агнессы), Захара обняла, как старого знакомого.
Из лоджии вышел статный мужчина лет тридцати пяти-сорока в небрежно расстёгнутом пиджаке с кожаными налокотниками и голубой джинсовой рубашке, Оглядев новых гостей, он задержал острый пытливый взгляд на Сафроне и густым баритоном представился, пожимая руки друзьям:
 — Правдатворов Аркадий Платонович. Вынужден всегда говорить правду, дабы не компрометировать мою говорящую фамилию. Ложь во спасение не отрицаю, если спасение экземпляра того стоит. Однако, таковых, по моему скептическому наблюдению, становится катастрофически мало. Нессочка лестно говорила мне о вас, аперитивчик, господа? Зовите меня просто Аркадий.
Взяв друзей под руки, по пути к столику с напитками он сообщил, что виновница торжества немного прихворала, но вот-вот выйдет. Бросая в стаканы лёд, он неторопливо говорил:
 — Разгон праздничного марафона обществом взят слишком стремительно, к финишу можно выдохнуться, а я, каюсь, не остался в стороне от коллектива. Мы тут, по случаю помянули великого и ужасного Леннона, боже мой, сорок лет назад его не стало. Сорок лет! Я тогда ещё не родился. Народ зациклился на его песне «Imagine». Привязчивая мелодия, прикололись и несколько раз прослушали. Песня проста, довольна мила, мелодична и душевно исполнена покойником, но текст до банальности по-детски наивен. Можно, конечно, вообразить, что нет ни Бога, ни религии, ни денег и голода, рая и ада, ни стран даже, и что все люди братья, как Джон поёт. Можно даже представить, что и самого Джона Леннона никогда не было, как ехидно переиначивал слова этой песни его убийца Дэвид Чепмен, но ничего не изменится в подлунном мире — он стремительно катится в пропасть. И всё же помянем Джона, великого мечтателя, упокой, Господи, его мятежную душу, неплохого художника, между прочим, — поднял он бокал.
Захар сделал большой глоток, Сафрон чуть пригубил. Ему понравился слог Аркадия, мягкий баритон, достоинство и уверенность, сквозящие в осанке и идеально выбритом чистом лице. Новый знакомый вызывал симпатию и интерес, его многословность он отнёс на счёт, по всему, уже изрядно выпитому.
 Он смущённо на него глянул.
 —Довольно пессимистичный взгляд на мир, Аркадий. Моя бабушка любила говорить: мир держится на добрых и честных людях и он будет жить, пока живы такие люди. Текст песни, согласен, утопичен, но такими они были, — рокеры, хиппи, «дети-цветы», мечтатели с прекрасным битловским кредо — «всё, что тебе нужно это любовь». Но их грёзы с треском провалилась под новой глобальной реальностью, сами дети-цветы постарели, а иных — и многих, любителей марихуаны, кокаина и ЛСД уже нет в живых. Собственно, их иллюзии не изменили мир, иллюзии не могут его изменить. Но Запад — есть Запад, там из всего извлекают деньги. Хозяева мира отнеслись к воображаемой революции молодёжи снисходительно и довольно прагматично. Сообразили, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало, в смысле, не брало бы в руки оружия, булыжников и арматур, как в Париже в мае 1968. Пусть себе рядятся в анархистские одежды, скандируют Make love, not war, аве Кришна, аве Рама, строят из себя леваков, большевиков, анархистов, буддистов, поют протестные песни против войны, ищут Дхарму, затуманивают мозги грибами и марихуаной, расширяют сознание…
Правдотворов ласково тронул его за плечо, останавливая.
— Не само собой, не само собой движение родилось, его прогнозировали, вели. Над технологиями манипулирования сознания ещё с 60-х работал Тавистокский институт человеческих отношений. Цель — отвлечь молодёжь от политической борьбы. Пусть наркотики, мистика, культы, свободная любовь, убивайте время и жизнь — мы переведём ваше инакомыслие и протест на безопасные для власти рельсы, отвлечём от политики.
Сафрон кивнул.
— Ещё раньше Тавистокского института над этим же работала Франкфуртская школа.
Правдотворов, согласно качнув головой, улыбнулся, а Сафрон продолжил:
— Джон Леннон был из когорты того послевоенного поколения, мыслил соответственно, а сдвинутый человек из этого же поколения Дэвид Чепмен, решив, что этого от него хочет Бог, выпустил в него пять пуль, взяв перед убийством у Джона на память автограф. Это так по-американски!
Восхищённо глянув на него, Захар перевёл победный взгляд на нового знакомого. Если бы можно было бы перевести его взгляд в слова, то вышло бы: «Съел, умник? Знай наших!»
 — Интересно, интересно, — Правдатворов смотрел на Сафрона пытливо. — Так, так, так, Сафрон здравомыслящий, ход твоих мыслей мне нравиться. Надеюсь, что у нас ещё будет повод поговорить.  — Музыкант? — сузил он умные карие глаза.
 — Самодеятельный, — улыбнулся Сафрон.
 —Хорошо. Хорошо, что самодеятельный, отлично, что молодой, — молодые тоньше чуют новое и прогрессивное в музыке, искусстве и ломают стереотипы. Профессионалы частенько замшелые и брезгливые буки порабощённые догматикой и жлобством. Знаком, знаком с такими.
Он не договорил. Увидев, как открылась дверь и из комнаты под аплодисменты гостей, выходит в гостиную Агнесса в строгом тёмно-фиолетовом платье с жемчужным ожерельем на шее и с такими же серьгами, он оставил друзей и, расталкивая гостей, поспешил к ней с раскрытыми объятиями.
 Болезненно бледная, она виновато улыбалась и извинялась. Головчин с Белоцерковским, — а это был они, — привстали с дивана с почтительным видом. Агнесса расцеловала женщин, мужчины целовали ей руки. Сияющий Правдатворов с возгласом: «We have a queen», протиснулся к ней, став на колено поцеловал ей руку, что-то говорил, жестикулируя, приобняв, она поцеловала его в щёку. Захар локтем больно толкнул Сафрона: «Видел? А конь-то этот говорливый, кажется, фаворит королевы. Классно ты его отбрил, брат, по-нашенски».
 Агнесса заметила скромно стоящих в стороне друзей, помахав им рукой, решительным шагом двинулась к ним. Поцеловала в щёки Захара и зардевшегося Сафрона, жадно вдохнувшего запах её парфюма, окинула их пытливым и ласковым взглядом.
 — Извините, мальчики, я немного прихворала, но сейчас чувствую себя получше. Замечательно, что вы пришли.
Она повернулась к гостям, захлопав.
 — За стол, за стол, друзья, я вас голодом заморила.
 Все стали шумно рассаживаться. Друзья уселись в конце стола лицом к стене, увешанной картинами и светильниками в виде свечей. Сафрон быстро обсмотрел картины и заворожено замер, вглядываясь в акварельный портрет зрелой женщины с пышными каштановыми волосами с прямым пробором и седоватой прядью. Восточная кровь выпирала в ней гордыми бровями, миндалевидным разрезом тёмных ласковых глаз с пушистыми ресницами и белым лицом. Немного великоватый нос не портил её миловидности, в полных, сжатых губах тлела задумчивая улыбка. Невольно он подумал о Джоконде: пробор в волосах, глаза явно прорисованы методом «следящего взгляда», лицо слегка развёрнуто вправо, но грудь не оголена — на женщине строгое закрытое платье. Он посмотрел на Агнессу — явное сходство с женщиной на портрете, но разбавленное молодостью и улыбкой в глазах.
 Так случилось, что Матвей за столом оказался рядом с Сафроном. Вяло пожав ему руку, поёрзал, он наклонился, прозаично и буднично шепнув на ухо:
 —Не подгорает у тебя пока? Я по поводу долга, подожди, пожалуйста, ещё немного, я скоро отдам.
 Сафрон тронул его за плечо.
 —Матвей, всё нормально, ради Бога, не волнуйся, не к спеху.
Головчин с Белоцерковским уселись напротив них. Сафрон поздоровался, Белоцерковский исподлобья бесцеремонно разглядывал друзей. Глаза Головчина лукаво блеснули.          
 — Привет, привет, дорогой заморский гость. Удивительный и редкий дар у тебя моментально находить друзей в чужом городе, ты бы и на необитаемом острове, наверное, с людоедами сошёлся, хе-хе. А нас, шалунишка, и свою благодетельницу совсем забыл, вечно юная фея сильно беспокоится о тебе, вся семья только о тебе говорит, ты их очаровал.
Сафрон вспыхнул, растерянно улыбнулся. В этом снисходительно-отцовском «шалунишка» Головчина невозможно было не услышать выверенную порцию ядовитости.
 — Иван Панкратович, мне очень хотелось успеть посмотреть город ведь мне скоро домой, а я так мало успел увидеть. Непременно зайду к вам, я соскучился по вашему семейству.
 —Заходи, заходи, раз заскучал, все будут рады, — усмехаясь при словах «раз заскучал», — оскалился Головчин, — а я девчонок своих порадую, поведаю, что наш гость уже вхож в хорошее общество. Расскажу, всенепременно, расскажу, как ты скучаешь.
Неприкрытая язвительность Головчина больно уколола, краска залила лицо. Сафрон не нашёлся, что ответить, стушевался, мелькнула быстрая мысль: «Первое впечатление о нём было верным — человек с раздвоенным, как у змеи языком»
Тут случился небольшой казус с поэтическим уклоном, который невероятно развеселил гостей, шумно занятых закусками. Несколько натянутая и возбуждённая атмосфера лопнула весёлым дружным хохотом, сразу придав празднеству непринуждённость и расслабленность.
 Правдатворов, пошатываясь, встал из-за стола. Было хорошо заметно, что спурт к богатому ассортименту алкогольных напитков, он взял серьёзный, переоценив свой оптимизм. Подняв бокал, он постучал ножом по бутылке с возгласом: «Silence!» Когда шум стих, предварив разъяснением, что этой бессонной ночью его посетила муза, подарив оду для именинницы, он заговорил стихами.
Ода была длинной, величественной, говорил он рубленными, пафосными фразами с эффектной жестикуляцией. Сафрон наблюдал за лицами гостей, отмечая, что многие почему-то иронически усмехаются, а человек в косоворотке, кажется, едва сдерживает смех. Заканчивалась ода словами: «И величаем лик Агнессы, небесной красоты принцессы!», вызвав аплодисменты и весёлый смех.
Выкрикнув: «Виват», Правдотворов выпил до дна, все дружно прокричали «Виват, виват, виват!», пили за здоровье именинницы стоя. Шумно усевшись к столу, принялись за яства, гостей ненавязчиво обслуживали две девушки в передниках с лейблами какой-то сервисной фирмы. Выбрав момент, когда шум стих, Агнесса со смеющимися глазами сказала, глядя на Аркадия:
 — Спасибо, друг Аркадий, очень мило. Но в финале оды ты несколько перегнул палку с этим пафосным «ликом Агнессы небесной красоты принцессы», даже в краску меня вогнал. Я понимаю, что «принцесса» надёжно просилась в строку к «Агнессе», но согласись, милый, что лик — это образ святого, а я совсем не святая, обычная грешная женщина, шагнувшая сегодня в четвёртый десяток жизни…
Правдатворов растеряно развёл руками.
 — Но, Нессочка…
 Человека в косоворотке распирал смех, не дав ему договорить, он порывисто встал.
 —Господа, господа, не могу молчать! Вы же знаете мою страсть к экспромтам, а оный мгновенно вызрел на прекрасную оду Аркашы.
Давясь смехом, дождавшись тишины, он продекламировал:
 — Шукая рифмочку к Агнессе, в депрессии и жутком стрессе, всё лезли в голову — Одесса, со стюардессой поэтесса и даже праздничная месса. В строку просилась клоунесса, но тяпнув рюмочку шартреза, без лишних слов и политеса, Аркадий трезво заключил: «Принцесса!».
Весёлый и беззлобный хохот сотряс гостиную, человек в косоворотке ёрнически раскланивался, Правдатворов с жалким видом озирался, жалобно мямля:
 —Афоня, друг, это жестоко, без ножа режешь. Господа, господа, я же от души, от души, господа… гипербола, так сказать…
Тот, кого он назвал Афоней, подошёл к нему, обнял и расцеловал троекратно.
 — Платоныч, люблю тебя чертяку. Но, друг Аркадий, не говори красиво, говори правильно, не мной сказано. Думаю, что муза посетила тебя не ночью, а здесь и сейчас после третьего двойного виски, закусывать нужно было. Но то, что от души, согласен, Аркаша, от души! Господа, ведь от души? — смеясь, заключил он, обращаясь к гостям.
Кампания весело и дружно его поддержала:
 — От души, от души.
Краснея, Правдатворов вытирал лоб платком, жалобно бормоча:
 — Господа, не судите Бога ради строго графомана-любителя. Друг Афанасий, критику профессионала принимаю, но, господа, ведь, правда же… от души же, ведь от души же…
Последние его слова потонули в дружном хохоте. Весело смеялся и Сафрон, ему нравилась атмосфера праздника, непринуждённость гостей. Правдатворов смущённо сел, а Афанасий поднял бокал:
 —Друзья, стихами говорить не буду, хотя ещё один экспромт вызрел. Почтительное молчанье муз лучший способ сказать о том, как прекрасна именинница. Дай Бог нам ещё много, много лет собираться в этом прекрасном доме и праздновать дни рождения нашей дорогой Нессочки. Здравия тебе, Станиславовна, пышного цветения твоей красоты и…
 — И любви, — громко вставил Захар, бросая многозначительный взгляд на Агнессу, поднимая бокал.
 — И любви, конечно, — обернулся к нему удивлённо Афанасий, — за Нессочку!
Градус свободы рос лавинообразно. Компания расслабилась, сыпались тосты, осушались бокалы. Смех, шум, остроты, здравницы в честь изменницы произнесли все, кроме мрачнеющего Белоцерковского, хотя он и привставал со всеми с поднятым бокалом.
Сафрон это заметил, думая: «Странный и мрачный свадебный генерал. Сидит в напряжении, будто ожидает какой-то неприятности или ему тошно здесь присутствовать. Что он вообще здесь делает?»
Захар толкнул его плечом.
 — Слушай, чего сачкуешь? Не допиваешь, расслабься.
 —Не принуждай меня, пожалуйста. Я иногда позволяю себе выпить, но становлюсь ужасно болтливым. В компании моих друзей к этому привыкли, здесь же я пока чувствую себе неловко. Срабатывает защитное реле, боюсь выглядеть нелепо и смущаюсь в таком обществе, — наклонился к нему Сафрон.
 —Да, брось. Смотри, все бухают, праздник же, — отмахнулся Захар. — Бухни, расслабься.
Сафрон упрямо покачал головой.
 — Нет, брат, не искушай, не буду.

* * *
Наконец выдался перекур. Разгорячённый и отяжелевший от яств и вина народ шумно перетёк на лоджию, прислуга приводила растерзанный стол в порядок. Захар шепнул Сафрону, показывая глазами на Агнессу, которая в центре гостиной слушала гостя в морском кителе: «Пока именинницу кто-нибудь не украл, давай подарки вручим».
Человек в кителе, поцеловав её в щёку, вышел на лоджию, а она подошла к друзьям. Захар развернул свой подарок, держа икону окладом вниз.
 —Агнесса Станисла…
 — Просто Агнесса, Захар, мы разве не перешли на ты?
 Захар протянул икону.
 — С днём рождения…
 —Николай Угодник! Добрый мой помощник, ему всегда молюсь! Захар, прекрасная икона, работа мастерская и думаю, что не новодел. Откуда это чудо?
 — Объезжали ломбарды и антикварные магазины. Вот, нашли в одном… его в Польше Миколайкой зовут, — щегольнул познаниями, по всему, заглянувший в интернет Захар, — святой дедуля — лучший друг польских детей на Рождество.
—Не только польских. Я католичка только по крови отца, если можно так сказать, мама — грузинка, крестили меня в православном храме. Я была в Бари в бази;лике Николая Угодника, — сказала Агнесса, — спасибо, Захар.
 Сафрона смущённо протянул гравюру. Отложив икону на край стола, она взяла гравюру. Ахнув, долго молчала, наконец, подняла голову, прижимая гравюру к груди.
 — Сафрон … как?! Агнесса! Моя милая святая! Сафрон, Сафрон, это удивительно!  В самом деле, происходит что-то мистическое! Появляешься из ниоткуда, встречаемся в миллионном городе, ты находишь гравюру моей Святой! Я тебя начинаю бояться, Сафрон. Ребята, какие же вы замечательные! Я два раза была в капелле церкви Сант-Аньезе-ин-Агоне, где хранится череп двенадцатилетней мученицы Агнессы.
К ним подходил серьёзный и совершенно протрезвевший на вид Правдатворов. Он с взял со стола икону.
— Что это у нас тут… г-мм, вещь мастеровая, старая. Писана, пожалуй, во времена, когда Бога ещё не гнали, но близко, близко к сумятице двадцатого века или к его началу. Прекрасный оклад, маслом писано, лак преотличнейший, легко можно продать, скажем, тыщ за сто-сто двадцать, рублей, разумеется.
 — Не продаётся, — Агнесса передала ему гравюру, — Аркаша, торгаш часто побеждает в тебе знатока, ты на это чудо посмотри!
 —Так, так, — оживился Правдатворов. — это, конечно, не Дюрер, но мастер знал о гравюрной технике всё, что обязан знать мастер. Время … (он заглянул на оборотную сторону гравюры, с сомнением качнул головой), ну, нет… не знаю, сомнительно. Возможно, работа выполнена чуть раньше иконы, я сужу по следу времени, по патине, она не искусственная. Но гравюра могла жить в каких-нибудь ужасных сырых коммунальных условиях, а в таких случаях вещь может принять довольно старый вид в более короткие сроки. Вот ещё, что…припоминаю, в каталоге видел такую 18-го века какого-то испанского мастера — эта точная копия.
 — А вы специалист? — недружелюбно уставился на него Захар.
 — Искусствовед. Преподаю в университете, по совместительству сборщик старинного металлолома, кушать всем хочется, — обыденно и сухо бросил Правдатворов.
С лоджии в зал втекали весёлые гости, кто-то включил подборку хитов 80-тых. Под разухабистое «Rasputin» «Bony M», дамы, уже близко познакомившиеся с мужским обществом, потянули их в танец. Матвей остался на лоджии, Белоцерковский с Головчиным куда-то испарились. Подбежала девушка в джинсах, потянула за руки Захара, Аркадия и Сафрона на танец. Захар рассмеялся и пошёл за ней, Аркадий посмотрев на Агнессу, развёл руками и тоже пошёл, Сафрон вежливо отказался.
Агнесса всё ещё задумчиво рассматривала гравюру. Вздрогнув, она подняла на него глаза.
 — Спасибо, спасибо, Сафрон кудесник.
 — Я рад, Агнесса, что тебе понравилось, — он повернулся к картине на стене, — это похоже твоя работа? В портрете много любви и боли, мне думается, что это твоя мама, поразительное сходство!
С потемневшими глазами, унёсшаяся мыслями куда-то далеко, Агнесса вздрогнула.
 — Моя бедная, милая мамочка Тамарочка.
 — И мою бабушку звали Тамарой, — остро ощущая перемену в её настроении, сказал Сафрон. — Работа с акварелью, наверное, трудна и кропотлива?
 — Капризна. Мой первый педагог, обычный школьный учитель рисования, фанат-акварелист заразил меня. С маслом я не подружилась, остановилась на акварели. Я видела много выдающихся работ мастеров, была и в Аспене, где видела работы Стива Хэнкса, они потрясают филигранной техникой…
 —В Аспене?! Это так далеко! Его работы я видел в интернете. На экране монитора они кажутся классным фотошопом, могу представить эффект от живого просмотра его картин.
 —Да, но многие он создавал, когда всех электронных примочек ещё не было, хотя умер уже в двадцать первом веке.
 — Какая вы счастливая! Где только не были, столько видели! — Невольно переходя на вы. воскликнул Сафрон
 —Ты, Сафрон, ты. Видела много, но сама особых успехов не добилась, — она опять рассматривала гравюру, словно забыла о нём. На глазах мрачнея, заторможенно подняла голову, вглядываясь отрешённо остановившимся взглядом поверх его головы, опять унесясь мыслями куда-то далеко.
 Сафрону стало не по себе, тревожно и зябко. Подступило необъяснимое предчувствие чего-то тёмного, неожиданного, связанного с резкой переменой настроения Агнессы. Он молчал, не зная, что говорить. Длилось это недолго, она встрепенулась, слепым взглядом окинула беззаботно веселящихся гостей, повернулась к нему, посмотрела, словно видит в первый раз, явно пересиливая себя, улыбнулась.
 — Извини, пожалуйста. Я эту ночь почти не спала, что-то с нервами. Спасибо за подарок моему сердцу, он стал неожиданным катализатором воспоминаний радостных и грустных. Извини, я пойду немного приведу себя в порядок и выпью чего-нибудь успокаивающего.
Быстрым шагом она прошла в комнату, из которой выходила к гостям, Правдотворов хотел её остановить, но она резко отвела его руку. У двери комнаты она оставила гравюру и икону на старинном комоде.
Сафрон затревожился ещё острее. Ни о чём другом кроме этого внезапного и странного перепада настроения Агнессы, он уже не мог думать. Ему вспомнилась такая же резкая перемена в её настроении в Эрмитаже. Мысленно он сопоставлял её настроение до и после того, как она взяла в руки гравюру, приходя к зудящему, не совсем уверенному выводу, что и её весёлость в начале вечера была наигранной и вымученной. «Должно быть, уже тогда её точили какие-то удручающие мысли, — думалось. — Такой эффект настоящей светлой и взрывной радости при взгляде на гравюру, а за ним депрессивный аффект с каким-то затуманиваем сознания, покиданием окружающего мира! Здесь какая-то тайна, спрятанная в чёрном колодце, на илистом дне которого, под тиной лет, дремотно прячется шкатулка с этой тайной. И как же этот эффект-аффект похож на мои проклятые срывы с жизненной орбиты! Мой бич — неожиданные перепады настроения, как на меня особенно сильно влияет настроение людей, я начинаю ковыряться в себе! Будто и не было радостного ожидания встречи, знакомства с новыми людьми, новых впечатлений, всё вдруг рассыпается! Вместо позитива нервозность, апатия, головная боль, ожидание чего-то неизбежно страшного — я не могу видеть расстроенных людей, сам расстраиваюсь».
Гости танцевали, выпивали, выходили на веранду курить, оттуда слышался громкий смех Захара. Сафрон без пальто вышел во двор, посмотрел, как мужчина в бушлате заканчивает жарку шашлыка и баклажан с помидорами, беседуя с водителем такси. Он бродил по двору пытаясь успокоиться. Исчезнувших Головчина и Белоцерковского он не видел, поскольку они были в крытой беседке на другой стороне дома.
— — —
Они улизнули из дома, когда шли танцы. Белоцерковский присел на скамью, Головчин стоял. Закурив, некоторое время они молчали. Когда Белоцерковский от догорающей сигареты нервно прикурил очередную, Головчин гоготнул, оскалив зубы.
 —Хозяйство застудишь, Миша, скамья холодная и влажная.
Белоцерковский угрюмо отмахнулся, достав из кармана фляжку, сделал глоток.
 —Да, что с тобой, Мишель? Весь внутренне взъерошен, это заметно всем, в конце концов, это праздник, сидишь, словно на поминках, как чёрное пятно на белой скатерти, обращаешь на себя внимание. Соберись, успокойся, не дура же она в свой день рождения испортить себе и всем вечер? Вот, хе-хе, отравить тебя, это куда ещё не шло, классика. Шучу, шучу, Эдуардыч, — смеясь, Головчин шутовски прикрыл рукой рот, — шутка юмора.
 —Шутка? Ты её не знаешь! — чуть ли не вскричал Белоцерковский. — Пригласила! Ни разу, ни разу, Иван, за всё время ни разу даже не взглянула на меня, будто я пустое место! Только когда дарил подарок, кивнула головой. Мстительна, мстительна, я её с детства знаю, не воздержанна на язык, без тормозов. Столько времени не приглашала и вдруг смилостивилась, это, знаешь, навевает… на хрена я вообще пришёл, нужно мне это было? Магия какая-то, магнетизм, упирался, упирался, а пришёл!
 — Сладку ягодку забыть не можешь, помню, помню, какой была лет двенадцать назад,… да и сейчас я бы не отказался, хе-хе, с такой пошалить, опыта-то набралась. Брось, Мишаня мало ли чего? Может аккурат в именины женские дела начались, баба в четвёртый десяток идёт, но она же ещё баба. И за что ей мстить-то тебе? За богемную жизнь? Жила за тобой, как за каменной стеной, — сказал это Головчин равнодушно, внутренне потирая руки в предчувствии, что это тот самый момент, когда возможно раскроется истинная правда раскола в отношениях Михаила и Агнессы, так его занимавшая.
Сам он в своих догадках, — так ему думалось, — дошёл до истины. Он хорошо знал, что женщины многое могут простить мужчине, прощают и насилие. Волю многих женщин можно подавить силой, но рано или поздно она всё же, может восстать, если к ней относятся, как собственности, или оскорбят даже словом, хранящееся глубоко в их сердцах нечто, что они оберегают, как святыню, например — память о горячо любимых родителях. Он думал, что его «друг» совершил по отношению к этой гордой женщине что-то мерзостное в таком роде, что и поставило точку в их отношениях.
И «чуйка» его не подвела. Михаил был на срыве, готов был открыться. Он опять достал из кармана фляжку, сделав большой глоток, закурил, простонав:
 —Я был пьян… она упиралась… сильно ударил, повалил на кровать, разорвал бельё…
— И это всё? Что ж такого? Бывает, мы иногда становимся животными, некоторым бабам это даже нравится, да и это же чёрт знает, как давно было, Мишаня, должно было рассосаться, утрястись. Она на тебя не донесла, между прочим. Сколько лет после всего ты занимался её делами, хотя и удалён был от тела. Чего вдруг сейчас ей базар разводить-то? Себе в минус, Мишель, при гостях, в день рождения, испортить себе и всем вечер?
 —Ваня, да вот после этого-то… после этого у нас с ней всё и закончилось. Озверела! Я боялся к ней подходить. Как отрезала! — Белоцерковский нервно встал, — без объяснений: не смей ко мне прикасаться! Подонок, тварь, предатель, ненависть в лице, омерзение, будто перед ней сколопендра какая-то и: предатель, предатель, предатель! Укусила даже меня, до кости палец прокусила. Я на коленях ползал…
 —Нормальная реакция женщины, она не боксёр же. А с чего предатель-то? Ты клятву какую давал?
 — Сам голову ломаю. Ведь на коленях стоял, в ногах валялся, рыдал, — потирая нервно висок, сказал Белоцерковский.
 —Мишель, забудь, времени прошло много. Как говорили древние — nam praescriptio annorum, — сказал Головчин, на недолго призадумался и продолжил дожимать находящегося в прострации коллегу:
 —Но, Миша, прости, некоторая нескладуха выходит. Темнишь, чего ты так взволновался? Давай колись, чего ещё натворил, по-свински надругался над ней?
 Белоцерковский выругался.
 — Думаю, что королева сегодня всех просветит каков я подлец, для этого и позвала. И понимаешь, какой взрыв будет от того, что в её красивой головке столько лет злоба копилась? Она отдалась мне в шестнадцатилетние, почти два года всё было тип-топ. Перед своим восемнадцатилетнем с чего-то она стала мне отказывать. Я перетерпел, но и на свой день рождения она мне отказала. Я с цветами, подарками пришёл, думал, что ей нельзя, ну, там женское, перетерпел тогда. Но она стала мне отказывать и дальше, ничего не объясняя, ну, я и сорвался… поддатый был, решил, изменила мне. В ванной я нашёл упаковку шприцев пузырьки с антибиотиками, наверное подцепила чего, выговорился по этому некрасиво. А она… побелела, затряслась, на дверь пальцем…мерзавец, предатель…вон из моей жизни… я и психанул.
 — Вот это любовь! Самоотверженная!  Ничего не подцепил?
Михаил злобно глянул на него.
— Какой же сукой ты иногда становишься!
— Нет, в самом деле, — скривился Головчин и зевнул, — может правда болела, по женским делам чего, кровотечение, ещё чего-то, ведь бывает же у баб. Но выходит, совершил ты деяния по статье 134 УК РФ ещё до её совершеннолетия. Узнаю твои сексуальные предпочтения, но опять же — nam praescriptio annorum, что означает — в силу обыкновенной давности, если ты подзабыл латынь. Да и не Штаты у нас с Голливудскими историями продюсеров и молоденьких актрис,
Белоцерковский молчал долго. Глядя в небо, вздохнул.
 — По обоюдному желанию у нас было, хорошо было…
Головчин наморщил лоб, Губы шевелились, словно он что-то подсчитывал, и сдерживая ухмылку, скучным голосом бросил:
 — По обоюдному говоришь. Выходит, уже в могилке гнил её папашка. Все денежки при тебе остались, дождался счастья, не страшно уже было…
Белоцерковский со сжатыми кулаками пошёл на него.
— Ну, ну, коллега, спокойно, тут фактология, — перехватил его руки Головчин и оттолкнул.
Михаил выругался, Подрагивая, сел на скамью и закурил.
Помолчав, Головчин продолжил:
 — Ты, Миша, постарайся вести себя прилично, сними с себя чёрную маску, этим ты её можешь завести, если и правда решила пошуметь. Хотя, думаю, обойдётся. Зачем? Не вижу резона, впрочем, женщины … Настасьи Филипповны Достоевского ещё кое-где водятся, но век другой нынче — измельчал народ, такие бабы реликвии.
Неожиданно он призадумался, а после повернулся к Михаилу.
 — Слушай, Миша, думаю, всё это ерунда, никаких проблем от неё не будет. Ну, набухается, по-бабьи пошумит, чтобы тебя перед всеми опустить, потешить себя. Хотя она не дура и должна понимать, что и себя опустит этим, сейчас-то живёт в почёте, чистенькой в глазах света, друзей. Нужно ей грязное бельё на свет вытаскивать? И зачем? А начнёт шуметь… встань и уйти в гордой позе оскорблённого наветом — это лучший способ создать непонятку и разорвать отношения навсегда. У нас не светское общество Петербурга с князьями и княгинями, где потерять реноме было не комильфо, обструкция, пересуды разлетались тогда далеко безо всякого интернета. У них свои стримы были, в гостиных, хиты долго помнились, вспомни романы наших классиков, но это время прошло. По телеку, вон, на всю страну моют нижнее бельё и что? Живут себе герои, хе-хе, и благоденствуют. К Малахову ходят дуры на позор, а свидетели… вот эта её камарилья, малярная шелупонь с писаками? Посудачат в своём кругу и забудут у них свой круг, Жизнь обильна дешёвыми новостями: какой пидор с кем сошёлся, кто богатый заказ получил, кто кого кинул, кто Рембрандта с Малевичем превзошёл, кто в струю попал. А мы с ними не пересекаемся, разве, что когда наследство делят, разводятся или доверенность нужна, а мы дело делаем. Только я вот о чём подумал… в нашем последнем разговоре ты говорил, что все концы обрублены в Ростовской области, всё отжато, поделено, бойцы полегли на поле брани и исключено, что тебе ещё может прилететь оттуда ответка. Или может? Есть у тебя на этот счёт мыслишки? Кстати, куратор твой покойный, папаша её, безродный был?
 —А какое значение это имеет? — Подрагивая, Белоцерковский снова присел на лавку и глотнул из фляжки.
 —Да тут одна мысля пришла, просвети.
 — Мало знаю. Отец был не из блатных, советский офицер, погиб в Литве, во время операции, «Зелёных братьев» что ли зачищали, почитал папашу, могилу летал проведывать. Мать умерла после родов, Пшек был первенцем, воспитывала его мать отца, она давно умерла.
 —А жена?
 —Чья?
 —Пшека.
 —Тут история другая, художественная, шекспировская, как-то по пьяни Пшек расчувствовался. Тамара — грузинка каких-то знатных княжеских кровей. Ну, ты знаешь, там князь на князе и князем погоняет. Её, ещё девочкой в пятнадцать лет, обручили с княжеским сынком хорошего грузинского семейства, это Агнесса знала со слов матери. Со скандалом ей разрешили учиться в Ростовском университете, училась с Мазуром, сошлись. Короче, Ромео и Джульетта, Капулетти и Монтекки в грузинском духе. Родственники узнали —  разрыв, скандал, ну, типа, семью опозорила, семьи рассорились, расплевались, завраждовали. Она со Станиславом сбежала в Литву. Пшек хотел шикарную жизнь княжне обеспечить, голова работала, руки умелые, человек отчаянный, ну и…
 —М-да, — крякнул Головчин, — история. Князья… помню, на рынке в Батуми сцену видел. Один такой князь ларёчник в адидасовском костюме с другим таким же князем сцепился. Один в грудь себя бил и кричал, смешно так кричал: я кнъяз, а ты простой дворьянын, твой дед кидалой был, моему деду проиграл, деньги не отдал, чатлах. Прикинь, князья в Советском Союзе, дедовы дела помнили! Ну, я не стал ждать, когда они за ножи схватятся, свалил. А знаешь, Мишель, а ведь часть этих грузинских князей новой свободной Грузии, родственников Агнессы и их врагов, возможно ещё живы, долгожители, блин. Ну, там внуки, дядья, тётушки, братья двоюродные и прочая родня. Такие легенды у них передаются из поколения в поколение, родства там не забывают, даже огорчительного родства. Ты говоришь, что твоя княгиня мстительна, а как взыграет в ней кровь предков и ринется она искать своих родичей? Что ей стоит сесть в самолёт, найти их и пожаловаться горячим усатым хлопцам на тебя за испоганенную юность. Вот откуда тебе можно ждать, м-мм, воздаяния, а не от какого-нибудь паршивого жиголо, вроде этого пижона Аркадия. Сердце жиголо деньги греют, а за обиженную сестру, тётку, или племянницу чернявые ребятки могут кровью спросить, Мишель. Хотя…столько времени прошло и всё тихо… фантастично… это я так… размышляю.
Жгучая злоба на неуступчивость Михаила в вопросе продажи доли бесила и жгла нутро Головчина. Он обладал отвратительной проницательностью: любые события вызывали в его голове «аналитические буранчики». Мозг начинал поиск плюсов и минусов лично для себя, искал побочные сюжеты, просчитывал дальнейшие ходы и решения. При этом его «компьютер» не откидывал самых невероятных предположений.
 «Буранчик» бурлил и сейчас. Он несколько раз выбрасывал слово «предатель» и, наконец, завис на нём. Головчин вспомнил с каким удивлением и отчаянием Михаил говорил о словах Агнессы в свой адрес, что он не понимает в чём он «предатель» перед ней, соглашаясь, что он поступил с ней отвратительно. Отвратительная проницательность сейчас буксовала, это злило Головчина,  Говорил он это сейчас, пользуясь паникой Михаила, желая насладиться его испугом, не подозревая того, что матрица подкинутого им блефа, может накрепко и навсегда врезаться в сознание Михаила.
 Вообщем-то в жизни мнительных людей случаются встречи с какой-нибудь пьяной кликушей на церковной паперти, которой они не дали подаяние и услышали вслед страшное проклятие, или злая цыганка подкидывала радостное предсказание смертельной болезни. Такие встречи и пожелания с предсказаниями могут отложиться в мозгу говорящей матрицей, которая лишит человека покоя.
Михаил не успел ответить. К ним подошёл человек в бушлате и сказал, что гости садятся за стол есть шашлык.
 —О, боже, — простонал Белоцерковский, — шашлык, скорей бы отравленный кофе подали.
 — Вот что, Мишель, поедим шашлыка и тихо свалим, поздно уже. Прикинь, сколько нам таксист намотает, если до утра останемся. И веди себя нормально, пожалуйста. Чёрт, неужели эта красавица может быть мстительной мигерой, г-мм, пожуём, увидим.               
— — —
Сафрон вернулся в гостиную чуть раньше Головчина с Белоцерковским. Захар с раскрасневшимися щеками, ткнул его в бок.
 —Ты куда пропал, бро? Мы здорово повеселились и поржали. Девочки и мужики классные, я-то думал зануды, богема, носы задерут, а Аркаша — вообще порох! Голова — Дом советов! Я про него, если честно, вначале подумал, — сутенёр болтливый. Мужики настоящие, трое в Чечне были на войне, вообще свои люди.
Сафрон устало ответил, что выходил подышать. Он делал вид, что ест. Отрезал крохотные кусочки шашлыка, шампанское лишь пригублял и наблюдал за Агнессой, иногда машинально переводя взгляд на портрет её матери — он магнетически притягивал.
Она сидела на прежнем месте с лихорадочно разгоревшимися щеками. Улыбалась, к еде не притрагивалась, но шампанское допивала до дна и часто поглядывала на входную дверь. Опять говорились тосты, ей доливали вина, она не отказывалась. Неожиданная её весёлость только усиливала тревожность Сафрона.
Подвыпившие гости болтали, смеялись, не замечая в имениннице перемены, но Сафрон видел, что две её подруги бросали на неё частые тревожные взгляды, а вино не допивали. Компания наслаждались шашлыком и салатом из баклажан и помидоров. Гости пили, восхищались мастерством Потапыча (так звали мужчину в бушлате), мясо с блюд, как по взмаху волшебной палочки невидимого волшебника, исчезало. Мужчины ещё не устали держать в руках бокалы, шутили, непринуждённо болтали с женщинами на ты, как с давними знакомыми.
Появление Головчина с Белоцерковским почти никто не заметил. Никто, за исключением Сафрона и Агнессы. Она проводила парочку взглядом от двери до стола и её весёлость схлынула, хотя она продолжала улыбаться и говорить с гостями. Головчин, подмигнув Сафрону: «Шашлычок», деловито потёр руки, хлопнул водки и с удовольствием вгрызся в сочное мясо. Белоцерковский пить не стал, положил на тарелку салата, ткнул вилкой, скривился.
Тут произошёл неожиданный конфуз, который блаженствующие гости не заметили.  С головой окунувшийся в знакомство с новыми людьми, подвыпивший и расслабленный Захар, ожидавший встретить снобизм и неприятие общества, а встретивший лояльность, доброжелательность и простоту в общении, был в приподнятом состоянии. Заметив состояние Белоцерковского, он сочувственно спросил у него:
 — Болит что-то? Тяпни немного водки и поешь, полегчает.
 —Я с вами на скамейках вместе не пил, чтобы со мной на ты говорить, — чуть ли не прошипел, озлившись Белоцерковский.
Головчин выронил вилку.
 —Господа, господа, Миша, Миша, мы на празднике…нельзя же так… тише, тише, — проговорил он, озираясь.
Побледневший Сафрон приобнял Захара, пытаясь притянуть к себе и охладить его пыл, но тот зло скинул его руку с плеча, перегнулся через стол к Белоцерковскому.
 — Слышь, кисель старый, я к тебе по-людски, а ты рожи из театра мне строить? Сидишь, блин, как негр среди белых людей и уксусом течёшь. Был бы ты помоложе, не говорил бы с тобой так долго…
Белоцерковский побагровел, после кровь отлила от лица, челюсть отвисла., Раскисшими губами он пытался что-то сказать, но выходил лишь булькающий дробный хрип:
 —Я… я…я… я…
 —Ну, да, да, да, четыре я, — махнул рукой Захар и сел.
 —Молодой человек, — укоризненно сказал Головчин фальшиво-строгим тоном, по всему, смакуя унижение «друга», и повернулся к Белоцерковскому. — Ну, а вы, Михаил Эдуардович, совершенно не правы… вообще, чёрт знает что…
 — Михаил Эдуардович, — передразнил его Захар, наливая себе водки, — таких Эдуардовичей на экране обычно забрюливают, чтобы людям настроение не портили.
Сафрон вздохнул облегчённо, бросил взгляд на Агнессу. Она всё видела! Злобное торжество сквозило в её бледном лице. Белоцерковский как-то сразу посерел, осунулся, обмяк и сгорбился.
Шёл двенадцатый час ночи. Несколько пар попытались танцевать, но уже не под ритмичную музыку, а под «медляк», тягучие блюзы в исполнении Гарри Мура. После шашлыка отяжелевшие гости потянулись на веранду курить, вышла с ними и Агнесса. Захар потянул за руку Сафрона, предложил выйти на веранду, но Сафрон отказался. К нему подсел седой мужчина в жилете, представился, протягивая руку:
— Твердохлебов Алексей Данилович. Мне Матвей рассказал, что вы из Баку и несколько дней гостили в его семье, а я с его отцом Андреем Сергеевичем учился в одном военном училище. Нас распределили в разные края, меня на Афганскую границу.  Мы переписывались, сейчас созваниваемся, дачи у нас рядом, летом общаемся. В девяностых довелось мне в Баку побывать, как там наши соседи нынче поживают после победы?
— Ликуют, — сказал Сафрон, — а жизнь… как везде — капитализм, но с восточным колоритом. Трудная жизнь, вертится народ, город похорошел, дороги, удобства, торговые центры, иномарки, это уже совсем не Баку девяностых.
—Я лежал там в госпитале в 1982-м. Меня комиссовали, вечерами бродил по Баку с палочкой, восхищался городом. Днём зарывался в кварцевый песок Пиршаги;нского пляжа, блаженствовал, лёжа в солёной йодистой водичке на мелководье, и опять зарывался в горячий песок. Меня приютил главврач госпиталя, полковник, бакинец, Миша Ширалиев, он же мне и лечение Каспием прописал.
Поглядывая на открытую дверь лоджии, за которой слышался смех, Сафрон сказал:
— Известный и плодотворный местный метод, мой отец как-то разбил голень, надкостница пострадала, долго болел, Каспием и песочком вылечился.
— Да, да, раны все затянулись, коросты отпали, боли исчезли. Сейчас иногда побаливает — старость, подагра. Собираемся с женой в Баку, Миша приглашал, как получится, не знаю — ковидобесие.
— А вы… поискал нужные слова Сафрон, — с Агнессой знакомы, художник?
— Художник, — рассмеялся собеседник, — пишу анамнезы и пытаюсь стирать тёмные пятна в головах больных, я психиатр.
Он встал.
— Компания с перекура выползает.

* * *
 Головчин с Белоцерковским в очередной раз вышли на воздух, когда народ вышел перекурить на лоджию. В этот раз они не пошли за дом, а перекуривали, грея руки под навесом над дотлевающими в мангале углями. Головчин принялся резко ему выговаривать за поведение, опять предлагал от греха подальше по-английски улизнуть. Но Белоцерковский неожиданно успокоился, глотнув из фляжки, криво ухмыльнулся.
 — Мы, Ваня, в своей работе настолько погружены в человеческое дерьмо, что не испачкаться невозможно. Ещё один ушат пахучей субстанции? Мне даже интересно становится, чем эта пьеса закончится, может быть прозрею, узнаю, в чём же основная причина её злобы, что за страшное предательство я совершил. Пишут, что некоторые люди получают наслаждение от унижения. Проверю, случай удачно подвернулся и чему быть, того не миновать. Идём пить, Ваня, отравленный кофе.
Головчин озадаченно крякнул, в который уже раз подумав, что счётчик такси тикает.
 — Мазохист. Не ссы, жив останешься, не растекайся лужей, ты же мужик, в конце концов.
Со своей отвратительной проницательностью Головчин до зуда жаждал развязки, уверенный, что мирно для Михаила этот день не окончится. Они вошли в гостиную, когда гости в очередной раз шумно рассаживались за приведённый в порядок сервированный стол с новой льняной скатертью. На нём стояли керамические вазы с фруктами, ладьи со сладостями, графины с коньяком, блюдо с малюсенькими бутербродами с чёрной икрой, две вазы нарциссов. Девушки подкатили столик с ведёрком шампанского во льду. Мужчины открыли шампанское, разлили его в фужеры дамам, себе наливали коньяк.
Побледневшие скулы Агнессы резко контрастировали с лихорадочно пляшущим румянцем на щеках. В этот раз за столом произошла передислокация: виновница торжества по-прежнему сидела во главе стола, дамы по правую руку от неё. Захар же, когда стали рассаживаться, шепнув Сафрону: «Рожу этого Эдуардыча не могу видеть», за руку потащил его и занял места слева от Агнессы. Мужчины не возражали и расселись на свободные места. Матвея затёрли, он оказался в конце стола, рядом с Головчиным и Белоцерковским.
 Агнесса встала и подняла бокал.
 — Милые мои друзья, я пью за здравие всех присутствующих. Спасибо вам, за верность, дружбу, добрые слова в мой адрес и праздничную атмосферу, которую вы сегодня принесли в мой дом…
Она осеклась, торопливо и горячо поправилась:
 — Нет, нет, ради Бога, не примите эти слова, как на намёк на финиш нашей встречи! Мы можем веселиться до утра, благо не в многоэтажке с заботливыми соседями., места достаточно, чтобы разместить всех уставших. Здесь столько было сказано добрых и тёплых слов в мой адрес, дорогие мои, что моя хандра в этот, наверное, грустный день для любой женщины, переступающей порог тридцатилетия, разлетелась в клочья, как облако под ветром. Спасибо, мои дорогие! Пью за вас всех!
Она выпила бокал до дна и бросила девушке у стола:
 — Оксаночка, попозже принесёшь нам ещё шампанского, я хочу пить и радоваться. Сегодня мой день.
 Афоня, пошатываясь, встал, поднял рюмку, шум стих.
 — Скажу тебе, Агнесса, совсем без политеса, хотя так и тянет к рифме, от сердца скажу. Ты сегодня королевишна, это твой день, так пей и радуйся сегодняшнему дню! И не грусти о годах, они все твои, жизнь только начинается. Давай на брудершафт, Нессочка, а?
 — А давай, друг Афоня! — задорно тряхнув головой, она встала с бокалом в руке.
Афанасий шёл нетвёрдо, чуть не упал, споткнувшись об отодвинутый стул, но не пролил ни капли из рюмки, выкрикнув весело: «Космонавты в невесомости не падают».  Под скандирование гостей: «Пей до дна, пей до дна», они выпили на брудершафт. Озорно притопнув ногой, Агнесса разбила хрустальный бокал об пол. Афанасий потянулся к ней губами, бормоча: «А почеломкаться по-русски, свет Нессочка?» Она расхохоталась и звонко чмокнула его в губы.
  Сафрон хорошо видел, что целуя Афанасия, она скосила глаза на мрачного господина, который встал со всеми, но пить не стал. Присев, она весело проговорила, замахав руками на вставшего с бокалом Правдатворова, по всему, собравшегося превратить начинание Афанасия в ритуал.
 — Дорогие мужчины, я вас всех люблю, но пожалуйста, не повторяйте подвиг Афони. По банальнейшей причине — я столько не выпью. Давайте будем считать, что он представлял весь мужской коллектив в своём чистосердечном порыве.
 Захар умело открыл бутылку шампанского, наполнил фужер Агнессы, её подруги прикрыли свои фужеры руками, Захар рассмеялся: «Сачкуете, девчонки, но от судьбы не убежишь». Таня не отказалась, Захар налил себе полный фужер, он изрядно захмелел, щёки пылали. Уже с ужасом Сафрон поглядывал на него и беспрестанно хохочущую Агнессу, на помрачневшего Правдатворова, Головчина, непринуждённо беседующего с Матвеем, на тревожно позыркивающего на Агнессу бледного мрачного господина, на напрягшегося Твердохлебова и приумолкших подруг Агнессы. Атмосфера сгущалась, электризовалась, как перед грозой.
 Неожиданно Агнесса громко сказала:
 — Михаил Эдуардович, отчего вы такой мрачный, не приболели ли?
Все головы разом повернулись к нему, стало тихо. Захар уставился на него с нахальной ухмылкой, Белоцерковский заёрзал на стуле. Он попытался изобразить благодушную улыбку, но вышло нечто похожее на оскал, промямлив что-то вроде «есть немного, но всё нормально». Гости смотрели на него, как на неожиданно проявившегося человека-невидимку, вдруг проявившегося в человеческом образе. В самом деле, присутствуя, он ухитрялся как бы отсутствовать, не обращать на себя внимания, в общих перекурах, танцах, беседах не участвовал. Все будто прозрели, стало тихо. Головчин решил его выручить.
 — Миша, Агнесса Станиславовна, никакой, переутомился. Всего несколько часов назад вернулся из дальней командировки.
 —Ах, извините, расслабьтесь, Михаил Эдуардович, поешьте, выпейте немного, — повернулась к гостям Агнесса.
 —Я вам уже коротко представляла моих друзей, но ничего о них ещё не сказала. Иван Панкратович мой надёжный деловой партнёр, руководитель крупной юридической фирмы, — показала она рукой на Головчина, тот встал коротко и картинно раскланялся.
 — О Михаиле Эдуардовиче особо скажу. Рекомендую и прошу любить и жаловать. Прекрасный юрист, мой добрый гений и благодетель, телохранитель даже (глаза её сверкнули), большой друг моих покойных родителей, отец перед смертью доверил ему мою судьбу. Если бы не он, я бы до сих пор, наверное, прозябала на чернозёмном Юге, лузгала семечки с подругами на лавочке, а не была бы с вами сейчас в этом прекрасном доме, именно благодаря энергии Михаила Эдуардовича. В детстве я его звала Томом Хагеном и дядей Мишей, чмокала в щёку, когда он появлялся в моём отчем доме.
Белоцерковский напрягся, натянуто улыбаясь.
 —Так чего ж мы за такого хорошего человека-то до сих пор не выпили? — простодушно воскликнул Афанасий, — наливаем, друзья, наливаем.
 —За Михаила Эдуардовича, — встал он с поднятой рюмкой, — друг Нессочки, тем более такой друг — наш друг.
Белоцерковскому пришлось встать. Скромно улыбаясь, он выпил. Выпили и мужчины, в этот раз без Правдатворова. Он мрачно смотрел на Белоцерковского, покручивая на столе рюмку с коньяком, две дамы опять сделали вид, что пьют. За них отдувалась Таня, она бесстрашно не пропускала ни одного тоста. Агнесса смотрела на Михаила Эдуардовича тяжёлым испытующим взглядом, в котором полыхнула неприкрытая злоба, пить не стала.
 Белоцерковский глянул на неё исподлобья и быстро опустил глаза к столу. Головчин шепнул ему на ухо:
 — Да-а-а, женщина-загадка, фам фаталь. Не прелюдия ли началась?
Михаил непонимающе глянул на него, кажется, он впадал в ступор. Головчин раздражённо от него отвернулся. Матвей сидел тихо, часто посматривая на Агнессу. Её весёлость казалась ему всё более зловещей, поведение странным. Он списывал всё на опьянение, но списывал неуверенно, неясно чувствуя какую-то цель в её необычном поведении.
Магия человека-невидимки Белоцерковского испарилась, про него быстро забыли. Человек в морском кителе артистично посы;пал остроумными анекдотами в лицах и приковал к себе внимание гостей. Девушки ввезли тележку с кофейными чашками из тончайшего фарфора, дымящийся кофе в турках, блюдо с крохотными пирожными.  Гости с вздрогнувшими ноздрями жадно потянулись к ароматному кофе. Правдатворов одним глотком опрокинул рюмку коньяка, отпил кофе и принялся нервно разглаживать невидимую складку на скатерти, гости переговаривались, наслаждаясь кофе. Агнесса ласково глянула на Захара с Сафроном.
 —Вижу, мои новые друзья Сафрон и Захар пришлись ко двору. Друзья, я познакомилась с ними недавно. Позавчера мы вместе провели замечательный день в Эрмитаже, ребята изъявили горячее желание культурно просветиться и побывать в храме искусств. И вот сегодня они здесь и неожиданно сделали дорогие моему сердцу подарки и угодили. Оксана, подай мне, пожалуйста, икону, она за моей спиной на комоде, — попросила она девушку.
Головчин наклонился к уху Матвея, раздражённо шепнув:
 —Каков наш любимец вечно юной феи, а? Скромный гость с Востока, всех успевает обскакать, однако, хвалю!
Матвей осовело, кивнул головой.
 — Шустрый, как веник, а что это с Михаилом Эдуардовичем? Будто лопату проглотил, со мной не поздоровался, руку не подал.
— Видимо проглотил, — подмигнул ему Головчин.
 —Захар подарил мне прекрасную икону Николая Угодника — подняла икону над головой Агнесса, — удружил, Захар, удружил, спасибо, дорогой…
Захар расплылся в улыбке, бросив быстрый взгляд на Сафрона.
 — А Сафрон… продолжила Агнесса, передав икону девушке, — Оксаночка, там ещё гравюра, дай мне её, пожалуйста.
Девушка замешкалась у комода, на котором лежали подарки гостей.
—Девочка моя, это такая медная картина, — рассмеялась Агнесса.
 Она прижала гравюру к груди, после, подняв над головой, быстро говорила:
 —Друзья, это удивительно! Сафрон впервые в Питере и даже в России, он из Азербайджана, мистик и верит в чудеса, интересный человек. Какое-то мистическое чутьё привело его в одну из наших комиссионок, где его ждала гравюра моей Святой! Моя Святая, Святая Агнесса Римская мученица! По легенде двенадцатилетняя девочка-девственица с прекрасными волосами жила во времена жестоких гонений христиан и приглянулась знатному римскому вельможе сыну префекта, но поскольку она была тайной христианкой и приняла обет безбрачия, то вельможе отказала. Разгневанный правитель, узнав о её христианстве, выставил ультиматум: или она поклониться римским богам, или её нагой отправят в бордель. Она отказалась поклониться. Времена были суровые! Бедняжку обрили, раздели, но её прекрасные волосы тут же отросли и прикрыли её наготу. Множество мужчин пыталось овладеть девственницей, но их желания исчезали рядом с ней. Её продолжили мучить, решили сжечь, но костёр не разгорался. Римский солдат остановил мучения несчастной, отрубив ей голову.
 — Потерявши голову, по волосам не плачут, — еле слышно пробормотал Правдатворов, глядя в стол. Он был пьян, бледен и взвинчен.
Гравюра пошла по рукам. Савелий, мужчина в морском кителе, рассмотрев гравюру, пожимая плечами, передал её Афанасию.
 — Спору нет, работа мастерская. Понимаю, дорогая Нессочка, и вполне разделяю твой восторг и умиление в отношении святой девочки с твоим именем и совершенно не хочу тебя обидеть. Я человек верующий, неплохо знаком с историей христианства. Без сомнения у католиков было множество великих просветителей и подвижников веры, но меня всегда брала оторопь от количества одинаковых повторений в католических сюжетах о своих мучениках, так сказать низового уровня, людей обычных. К слову, например, святую Катерину казнили за то же, что и святую Агнессу, — она отказалась поклониться римским богам. Головы, конечно, рубили и живыми жгли, распинали, а количество таких мучениц и подобных сюжетов с описанием их подвигов огромно. При этом в новых католических странах Южной Америки эти сюжеты, ничтоже сумнящеся, переиначивали под свой национальный колорит, а своим мученицам давали родные испанские имена. Я сам не лишён чувства умиления, не могу без слёз читать о мучениях подвижников христианства первых веков, но, когда дело доходит до пересказа непременных чудес, связанных с мучениками, во мне восстаёт рационалист и скептик. Все эти излечения больных, до появления пенициллина, общение с прокажёнными с антисанитарными подробностями, чудеса чудные, извините, голова моя отказывается принимать. И сами подвиги мучениц и мучеников, простите, чем-то порой напоминают мне Голливудские блокбастеры о людях со сверхспособностями. Да, западный мир дал нам удивительных поборников веры, но как-то духовные подвиги наших русских святых, уж извините, мне милее, как-то поделикатнее, так сказать, их духовные подвиги. А языческие боги, это знаете, вообще нечто…поклоняться богам с нетрадиционной ориентацией Зевсу и Аполлону, любовников Ганимеда и Нарцисса, или индийской богине Кали с клыками во рту и бусами с человеческими черепами, а уж о Вавилонских жертвоприношениях Ваалу не говорю, увольте.
Афанасий, рассмотрев гравюру, передал её Головчину, говоря:
 —Что тебя удивляет, друг Савва? Людям необходимы чудеса, они жаждут их, а уж в беде и болезнях любой молве поверят, к мощам святых поедет и закоснелый атеист, когда припечёт. Это и в нашем разорванном индивидуализмом безбожном мире до сих пор работает, хотя уже становится антиквариатом. Чудом теперь считают новую модель айфона или голый флешмоб сопляка, пишущего с ошибками, а невидимое мировое правительство возводит чуть не в лик святых дурочку Гретту Тумберг, озабочено пугающую мир пукающими коровами, портящих экологию, изобретают новые гендеры и вирусы. Но соглашусь с тобой, Савва, что наши герои духовных подвигов были поделикатней, х-мм, своих западных коллег, это ты прекрасно сказал. Нам, русским, всегда хотелось не просто чуда — чуда мессианского, вроде града Китежа, хотелось слышать звон колоколов и сладостное пение из озера, Москву утвердить Третьим Римом, даже большевики пытались сказку сделать былью. А сами наши сказки, друзья? Во всех добро побеждает зло, в них, мораль — добра в мире больше. Ты сделай сначала доброе дело и тогда тебе, как в известной русской сказке, помогут и яблонька, и печь, и речка…
 —А мне деликатно должна помочь живая вода, — пробормотал Правдатворов, сидящий рядом с ним, и опять залпом опрокинул рюмку коньяка. Афанасий глянул на него недовольно и продолжил:
… отсюда наши Серафим Саровский, с его проповедью: «Стяжи дух мирен — и тысячи спасутся вокруг тебя», Ксения Петербургская, по ночам таскающая кирпичи в строящийся храм, Пётр и Февронья, Сергий Радонежский и несть числа нашим святым…
Он наклонился к уху Правдатворова.
 —Аркаша, что с тобой? Не разгоняйся, ты уже хорош, мешаешь шампанское с коньяком, окстись.
Правдатворов покорно закивал головой, улыбаясь.
 —Торможу, торможу, торможу, договорились, друг Афоня. Вот только шампанским залакирую, г-мм, между лафитом и Клико, что называется.
Головчин с гравюрой в руках собрался было высказать своё мнение, но с недовольным лицом вынужден был остановиться: с интересом слушавший полемику Сафрон, неожиданно живо проговорил, краснея:
 — Я думаю, что люди всегда люди, среди них есть и жестокосердные и с сострадательными сердцами. Думаю, что само время, в котором появилась новая идея человеколюбия, подогнало простых людей, смотревших на расправы над христианами, вызывать сострадание в сердцах. О римской знати говорить не приходится, уже во втором столетии новой эры, общины христиан были арестованы, истерзаны, преданы смерти, Византия была разорена Септимием Севером. Знаете, какое мнение высокомерных патрициев было в это время на фактический геноцид христиан? Губернатор Цецилий Капелла весело воскликнул: «Какой чудный день для христиан!» Они смеялись над смирением христиан! Думаю, что душевные переживания очевидцев расправ и создавали ореол святости мучеников за веру. Передавались события устно и, естественно, они обрастали сказочными подробностями и нестыковками. Должно было явиться христианству, чтобы изменить мировоззрение. Если не ошибаюсь, случай с Агнессой Римской произошёл во времена Диоклетиана, полководца, завоевателя. Он христиан не щадил, их бросали в амфитеатрах диким зверям, закрывали церкви, жгли книги, Времена были суровыми, жестокими с непрекращающимися войнами, люди привыкали к крови. И только в третьем веке нашей эры Константин I всё же запретил растерзание людей на аренах, а лишь спустя сто с лишком лет, запретили гладиаторские бои, извините за длинноты, исторический процесс медленен … впрочем, вы всё это знаете, — густо покраснев, Сафрон замолчал, бросил быстрый взгляд на Агнессу, она смотрела на него ласково. Захар поймал эти переглядки, недовольно засопел, но ничего не сказал
На спич Сафрона быстро откликнулся Твердохлебов к неудовольствию Головчина, опять не успевшего заговорить:
 — Крови и зрелищ. Правильно мыслишь, друг Сафрон, но кровушки, ой, много пролилось в христианском мире, римская прививка кровью долго ещё работала, да и сейчас работает. Посмотрите, какие грандиозные, так называемые спортивные ристалища с тысячами зрителей и мужчин и женщин устраивают сейчас с трансляциями на весь мир!  На аренах, под лучами прожекторов бьются окровавленные атлеты, молотят друг-друга ногами руками, ногами, душат, под восхищённый ор зрителей, не бесплатно, между прочим — рынок. Новое — хорошо забытое прошлое
Правдатворов хотел выпить, но графин был пуст. Он раздражённо и негромко буркнул:
 — Выпили всю кровь.
Афанасий опять наклонился к его уху:
 —Аркадий, завязывай! Ты ведёшь себя непристойно. Что с тобой?
Аркадий приложил палец к губам.
 — Молчу, молчу, добрый друг Афоня.
Головчин, наконец, дождался тишины, с обиженным видом передал гравюру Белоцерковскому, тот растерянно её взял.
 — Находясь среди профессионалов, насчёт работы мастера скромно промолчу. С древней историей, господа, я вообщем-то, на вы, хотя интересуюсь, так сказать, по-дилетантски. Исторический сюжет трогательный, господа служители Муз, даже козочку автор прилепил для эффекта, Агнца собственно, что такое Агнец в мифологии верующих, надеюсь, не стоит вам разъяснять — символ непорочности, так сказать…
Твердохлебов в этом месте неожиданно громко расхохотался, сказав: «Ох, спасибо, что нас просветили».  Головы гостей повернулись к нему, а он, как ни в чём не бывало, взял с блюда пирожное и налил себе кофе. Головчин посмотрел на него удивлённо и продолжил с недовольным видом:
— Собственно, я ничего не имею против высокого искусства на религиозные темы, это мировое достояние культуры, но век другой. Помните, что Блок сказал ещё о девятнадцатом веке? Век девятнадцатый, железный, воистину жестокий век! Век акций, рент и облигаций экономических доктрин, конгрессов, банков, федераций, м-да …  куда девственному девятнадцатому до нашего двадцать первого космического, компьютерного и мелочного, веку инсталляций, непотребных реалити шоу, Тик Тока и кича. Половина населения ни разу в Эрмитаже не была, поход в торговый центр самое культурное семейное мероприятие А искусство… по законам жанра это теперь отличный музейный и аукционный бизнес, в котором вертятся огромные деньги, где покупатели покупают шедевры для поднятия собственной значимости, не из-за любви к искусству, а потому что это хорошее вложение денег.  Священные лики можно теперь купить в церковных лавках, тоже ещё тот, хе-хе, художественный бизнес…
— Это очень великодушно с вашей стороны, что вы ничего не имеете против высокого искусства, — хмыкнул ядовито Твердохлебов и деловито попросил Еву, — Евонька подвинь-ка ко мне блюдо с пирожными, они просто чудо.
Компания не смогла сдержать улыбок, а Головчин, бросив растерянный взгляд на Твердохлебова, застыл с открытым ртом. Как? Кто-то посмел перебить его в присутствии людей! Но слов он не нашёл, хорошо понимая, что превращать полемику в ссору на празднестве с незнакомыми людьми совсем не актуально. Однако совсем сдержаться не смог и пнул Твердохлебова, оскаливаясь:
— Уважаемый, поосторожней со сладким.
— Вашими молитвами, — промычал Твердохлебов с набитым ртом.
Возникла тягостная пауза. Женщины опустили головы, мужчины недоумённо переглядывались, Аркадий вертел на столе чайную ложечку, Матвей смотрел куда-то в сторону, Захар шепнул Сафрону на ухо: «Чё такое, брат, сбой программы?»
Спасла Головчина Агнесса, сказавшая:
— Вы совершенно правы, Иван Панкратович, вырождение налицо.
Она посмотрела на Михаила. Он до сих пор сидел с гравюрой в руках, не зная, то ли предать её Матвею, который, кажется, совсем этого не хотел, то ли поделиться с обществом мнением, не нарушив возникшую дискуссию. Что сказать он совершенно не знал, но и передать гравюру Матвею трусил, боясь показаться невоспитанным, не высказавшись. И в этот-то момент Агнесса обратилась к нему, застав врасплох.
 — Михаил Эдуардович, а вы помните мою козочку Неську? Вы её любили, капустой из рук кормили…
Белоцерковский вздрогнул. Гости дружно повернули к нему головы, вновь обнаружив человека-невидимку. Весь вечер его не замечали, а глянув на него, быстро отводили взгляд, как от чего-то неприятного, заставляющего ёжиться. Все смотрели на него с интересом, и он был вынужде, прокашлявшись, сказать:
 — Прекрасно помню, Агнесса Станиславовна. Прелестная козочка была…
 — Интересно кто бедняжку съел, — усмехнулась Агнесса, — Михаил Эдуардович, да уж звали бы меня Агнессой, не подлаживайтесь под официальный тон, будто нас связывают лишь деловые отношения. Я вас с детства знаю, дядей Мишей звала, считай, с вами выросла, отец вам доверял, мама уважала. Ах, извините, вы, кажется, хотели высказаться? — усмехнулась Агнесса.
 —Я… я не знаток… понимаю, вещь имеет для вас особое значение, но как о предмете искусства ничего не могу сказать — профан…
 — Ну, ну, не прибедняйтесь, — перебила его Агнесса, — мы с вами в Лувре были, где вы лихо рассказывали провинциальной девушке о некоторых шедеврах.
Белоцерковский покраснел, заёрзал, все смотрели на него.
 —Агнесса Стани… я был молод, тогда у меня ещё оставалось время жить полной жизнью, интересоваться многим, что интересует людей образованных. Но моя бумажная профессия, увы, оставляет мало времени для полноценной жизни. Профессия требовала от меня погружения в зыбкие трясины закона, а в моей практике случались дела, где часто речь шла о жизни моих доверителей, об их судьбах, благосостоянии…
Тут Белоцерковский сбился и замолчал, сообразив, что несёт бред.  Головчин еле сдерживал смех, но смотрел на него уважительно, согласно кивая.
— Зыбкие трясины закона? Конгениально, — рассмеялся Твердохлебов, Головчин уже смотрел на него с перекосившимся лицом. Агнесса усмехнулась.
 —Г-мм, зыбкие трясины закона… интересно, интересно. По мне, так ничего не изменилось с варварских времён Диоклетиана, люди те же, трясины закона остались зыбкими, даже стали зыбче. Мир получил в наследство Римское право и термины-афоризмы, а в сносках к нему право новых сластолюбивых вельмож, префектов и богатеев вести себя так же, как приближённые Диоклетиана. Ну, вот взять историю Святой Агнессы… разве сейчас не повторяются такие же истории с невинными девчонками, про которых теперь не слагают трепетные легенды? Промелькнёт новость в новостной ленте и забыта. Нет, нет, нет, без костров, острых мечей, обривания волос удовлетворяют свою похоть новые патриции, развращая малолетних Настюх, Людмилок, Надюх. Туземцев завлекали блестящими бусами, заманят глупенькую девочку айфоном, обещаниями сладкой жизни. Отвратительно, но ещё отвратительней, когда изверги берут своё силой, поганят чистоту, ломают жизнь, в полной уверенности своей патрицианской неподсудности и, кстати, нередко убивают. Вам, случаем не приходилось, Михаил Эдуардович, участвовать в защите таких нынешних юных мучениц?
 —Это не мой профиль, — стушевался Белоцерковский, в голосе Агнессы он услышал рокот грозового неба, — в основном мне приходится работать по имущественным спорам, с недвижимостью, землёй.
 — Да, да, с землёй, понимаю, земля … это важно, люди после и всё же, — она смотрела на него пристально, — но представить себе ситуацию вы же можете. Предположим, вы берётесь защищать пострадавшую девчонку, видите ясно суть дела, её невиновность и невинность. Сможете ли вы защитить её в нашем… новом Риме? Захотите ли в зыбких-то трясинах?
 —Это, знаете, моделирование ситуации, всё от ситуации, обстоятельств зависит…
— Зыбкие трясины закона? — вытирая рот салфеткой, хохотнул Твердохлебов, удручённо покачивая головой, — надо же, трясины.
Все рассмеялись, Агнесса улыбнулась, глянув на него, Головчин уже кипел, пытаясь собраться.
 — Может в вашей юридической практике, Иван Панкратович приходилось такие дела вести? — посмотрела на него Агнесса.
Головчин глянув на Белоцерковского, скверно ухмыльнулся.
 —Я ещё больше, чем Михаил Эдуардович ежедневно погружён в трясины человеческих имущественных и земельных разборок, таможенных сложностей, что тоже не сахар, иногда и с гладиаторскими боями заявителей. Такими делами, слава Богу, не довелось заниматься, да я бы и не взялся. Обычно такие дела, как горячие пирожки расхватывает особый класс известных и бесхребетных модных и медийныз юристов, набивших руку и бумажник на защите оных обвиняемых. При этом, и обычно, — большая часть юных красавиц совсем не святые, сами и лезут в петлю, предполагая счастливый финал с разводом и получением хорошего отступного куша. Невинно пострадавших, как правило, защищают бесплатные адвокаты, этакая дуэль адвокатов выходит: у одного в руке шпага, а у второго веник. Но возьмись я за такое дело, чего я себе не представляю (состроил скабрёзную рожу Головчин), я бы наперёд учёл прозаичный итог разбирательств. Прошу прощения, это возможно прозвучит цинично, но главное обстоятельство в таких случаях в наши демократические времена, впрочем, как и в прежние, стерилизованные советской нравственностью, всегда наличие денег и общественное положение обвиняемого. Олигарх, бизнесмен средней руки или даже мелкий чинуша районного масштаба против бедной, подчёркиваю, бедной материально и глупой девчонки, г-мм, — танк против охотничьего ружья.
 — Ну, а если вы всё же весь талант свой приложите и принципиально пойдёте до конца, вас же этому учили, вы же присягу давали? По-человечески, — Агнесса смотрела на него пристально.
Головчин пожал плечами.
 — Оппоненты постараются бедную девочку и родителей купить, что частенько и делается с успехом.
 — Ну, а всё же, всё же, если адвокат и пострадавшая упрутся, пойдут до конца? — не отстала Агнесса, — добьются они правды?
 — Разберутся и с адвокатом и девочкой, методы известны. Да что мы обсуждаем? Ведь в большинстве случаев решающий голос у судьи, а он обычно куплен. С чего это у судей и прокуроров особняки и счета, с какой такой зарплаты? Слышали про судью из Краснодара, что дочери недавно свадьбу справила на два миллиона баксов со столичными звёздами эстрады? Где деньги, Зин?
 —Видели, — продолжила Агнесса, — но ведь пишут, что того или иного вельможу всё же иногда сажают. Закон срабатывает? Трясины иногда твердеют?
 — Сажают, сажают, бывает, — ухмыльнулся Головчин, — ненадолго. Или амнистия подоспеет, или пересмотр, или ещё как-то срок скостят, да и сидеть будут с определённым комфортом и без поползновений отщепенцев и насильников. Но за тюремный комфорт им придётся платить. Пожлобятся, дадут им вкусить тюремной жизни в воспитательных целях, чтобы щедрей стал. Господа нынче такие, даже ради своей свободы жмутся, торгуются. Вы забыли про недавний казус с великой, хе-хе, художницей, пассией проворовавшегося и уволенного министра обороны? Мошенницу приговорили к пяти годам. Месяц всего в колонии и она на свободе с чистой совестью! А Собчак, взрослую лошадь, которую почему-то ласково зовут, как пони, Ксюшей? Отняли и тут же вернули изъятые у неё полтора миллиона «зелёных». Говорят… (он ухмыльнулся и многозначительно поднял глаза к потолку), с небес позвонили. И что ж говорить о не святых девчонках-то…вот недавно нам сообщили, что голливудская дива Ким Кардашьян из Лос-Анжелеса слетала в Париж на личном самолёте, чтобы купить в какой-то лавке их фирменный чизбургер, купила, слопала, и домой улетела. Наши девчонки о такой же жизни мечтают, планку ставят высокую.
 —Так зачем вы все нужны тогда, — расхохоталась Агнесса, — если так рассуждаете?
— Зыбкие трясины закона, Нессочка, — сказал Твердохлебов, многозначительно, с усмешкой, подняв руку с вытянутым пальцем к потолку, — антиномия зыбких трясин.
  — Ощущение, уважаемый, что вы нам про какую-то наркострану на задворках земного шара рассказываете, — сказал Афанасий, глядя на Головчина.
 — Отчего же, голубчик. Расеюшка, Расеюшка родная. Перенимаем передовой мировой опыт, — снисходительно улыбнулся ему Головчин и повернулся к Агнессе, скашивая глаза на нервно потирающего висок Михаила. — А что это вас эта тема заинтересовала, Агнесса Станиславовна?
 —Новости читаю, сплошь и рядом подобные случаи. Народ будто сбрендил, пустился во все тяжкие, страшно становится за будущее мира.
 — Бросьте, деффчонки-то нынешние не курсистки благородные, отвязаны от привязи, Агнесса Станиславовна, — весело блеснул глазами Головчин, — сами нарываются, дурёхи, опившись свободы самовыражения и оголения. Я разок как-то заглянул в Тик-Ток глянуть на свободу самовыражения и оголения молодёжи. мировой тренд, хе-хе.
Тут он победно оглядел гостей, горько вздохнул, махнул отрешённо рукой и не смог не козырнуть эрудицией, похоже статус спикера его согревал:
 — Суета сует. Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
Твердохлебов, обведя взглядом гостей, внимательно слушавших неожиданную полемику, сказал:
 —Нового действительно ничего нет, прав мудрец — люди всё те же, только мир в очередной раз вышел из пазов, как говорят американцы, по-нашему — порвалась связь времён.
Сафрон стеснительно заговорил:
 — Мне кажется, что люди до Рима имперского вполне обходились без юридических законов и довольно долго. Жили по законам данных Богом или Бога;ми, по определённым заповедям и разумных требованиях человеческого сообщества. В первом Риме, до императоров и Римского права, сына царя Тарквидия изгнали за то, что он надругался над целомудренной девушкой, так решил народ. Не казнили, а изгнали! Но я уже много раз читал, что оправдательных приговоров в сегодняшней России ничтожно мало, а попадая под эту болотную функцию, у людей практически нет шанса быть оправданным, их меньше даже, чем в царской России. Вспомните, суд присяжных оправдал Веру Засулич, застрелившую Петербургского градоначальника за то, что он устроил унизительную порку заключённого, нарушив закон.
 — Сейчас Засулич дали бы пожизненное, — пьяно мотнул головой Правдатворов.
 —А в СССР бы расстреляли, — перебил его Головчин, — Сафрон, дружище, по каким заповедям жили? Страшно читать Библию, что тогда творилось! Кровища и беспредел! У людей не было юридического сознания, Рим тоже так долго жил, пока это сознание не закрепилось в законах и головах. А Засулич, кстати, слиняла за бугор, понимала, что с ней будет.
 —Юридическое сознание? Оксюморон какой-то. Сознание — философский термин, высшая, свойственная только человеку форма отражения объективной действительности. Каким образом его, это ваше сознание, внедрить в голову каждого человека, чтобы он перестал резать, убивать, насиловать, захватывать чужое, мародёрствовать? Чип в голову вставить? Заставить выучить уголовный и другие кодексы наизусть, экзамен ввести? Как, если люди нашей страны прекрасно видят эту самую объективную реальность, в которой любая власть нарушает ею же писаный закон самым наглым образом и к закону обратиться не могут? — сказал Афанасий
 —Нам ещё расти, и расти до Европы, — пренебрежительно отмахнулся Головчин, глянув на него раздражённо, — процесс осознания долгий.
Правдатворов усмехнулся, рассмешив мужчин.
 —На лагерной шконке он точно долог.
Савелий с сомнением мотнул головой.
 — Юридическое сознание, как вид сознания человечества? Подчинение воли существа букве закона? В племенных древних обществах, закон позволял жертвенные убийства, сжигание детей в Ханаане, Карфагене, а в вильной Украине — це Эвропа, в русской Одессе, орава вурдалаков с современными телефонами, в новом веке восторженно жгла людей в заблокированном здании, добивала спасающихся. По какому закону? По ханаанскому? Законы власть создаёт под себя. При тиране закон будет тираническим, при короле монархическим. коммунисты хотели всех уравнять, отрицая Бога, при практически идеократическом правлении, но продержались лишь на время человеческой жизни. «Меченый» юрист Горбачёв — соглашатель и предатель, Ельцин — под стопочку опёрся на воров либералов. Чем кончится нынешнее положение страны, а оно, ведь, по законам истории — ничто не вечно под луной, — когда-то закончится, попробуй угадать. Задолго до нашей эры возникло отвратительное выражение человек человеку — волк, англичанин Гоббс в новейшее время, через тысячелетия, согласился с этим, наблюдая жизнь своей родины и Европы. Постмодернисты утверждают, что истина не достижима, но сразу же думается: истинно ли утверждение, что истина недостижима? Так же с законами, созданными людьми, вполне тот же вопрос можно задать: истинен ли тот или иной закон? Законы пишутся властью осознанно под себя любимых и окружения. Но закон есть, один и истинный — закон Божественный. Отойдя от него, люди могут стать ханаанянинами, дойти до антропофагии и чёрт знает до чего ещё страшного.
Сафрон, краснея, сказал:
— Согласен с вами. Подкапывали фундамент священного стали задолго до постмодернистов, поработали просветители со своим деизмом. По их теории — Бог завёл механизм часов в первый миг творения и больше не вмешивается в работу механизма, то есть Бог рационален, мир — механизм, разум — единственный критерий познания. Как тут не вспомнить, что сон разума рождает чудовищ?! Вольтер говорил: я не разделяю ваших убеждений, но я отдам жизнь, чтобы вы могли их высказать. Интересно, чем бы он подтвердил своё высказывание в наше время, когда существует так называемая «одобренная» повестка» и «отмена культуры, от которых отклонение в сторону запрещено?
— Вольтер сказал бы хайли лайкли, — рассмеялся Савелий, — или, чтобы он сказал на это великолепное нынешнее black lives matter? — рассмеялся Савелий, — ведь это выражение унижает чёрных! Уже отменено: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию? Хотя… Вольтер ещё тот фрукт был, вывернулся бы.
— Браво, Савелий! — возбуждённо начал Сафрон, — Или, чтобы он сказал об остракизме людей, нарушающих повестку. По мне, все эти новые веяния ногами стоят в релятивизме.  И эта идея, не то же самое, что слова Сократа, который отбивался от своих судей словами: я знаю, что ничего не знаю, смысл разный, — он говорил о многозначности знаний. Мне не раз приходилось спорить с атеистами и что интересно, — они старательно избегали утверждения, что Бога нет. Словно боялись уличения в том, что это тоже будет притязанием на истину. И вообщем-то, закон не всегда справедлив, а справедливость не всегда законна.
— Браво Сафрон, в тютельку, — согласился Твердохлебов, а порядочно захмелевший Иннокентий, подняв руку со сжатым кулаком в знак одобрения слов Сафрона, и повернулся к Головчину.
 —Что ж получается, Иван Панкратыч, — есть древняя функция, которая должна поддерживать порядок. Но она же всегда и создаёт напряжение в обществе, оправдывает мерзавцев и затыкает рот честным людям. А мерзавцы неподсудны, так сказать, приближены ко двору. Сюзерены и вассалы? Чем это кончилось в прошлом веке хорошо известно. Кривоватое это юридическое сознание. Пора уже серьёзно наказывать юристов с кривым юридическим сознанием. Я бы таких за неправомерные решения…
 — На кол? Ссылал бы на Сахалин? — принуждённо рассмеялся, не дав ему договорить Головчин.
 —Почему же на кол? — упрямо качнул головой Иннокентий.  —  Провинившихся юристов пожизненно лишать профессии…
 —И создать ещё один полицейский отдел по надзору за юристами, — опять не дал ему договорить Головчин, — и отдел по надзору за полицией, занимающейся надзором за юристами?! У вас я вижу тут коалиция революционеров от искусства.
 —А насильников кастрировать! И не химически, а натурально, — стукнул по столу Правдатворов с фальшиво строгим лицом, заставив гостей рассмеяться. — Но, господа, ведь нет худа без добра! Представьте, сколько прекрасных дискантов и теноров обретут обедневшие талантами оперные театры страны!
Взяв бутерброд с икрой, он съел и пропел под смех гостей: «Что наша жизнь… икра».
Сафрону показалось, что хотя Аркадий говорил эту саркастическую тираду с претензией на острословие и весёлым тоном, но он напряжён, зол и явно юродствует. Он уже давно заметил, как из весёлого и непринуждённого настроения в начале вечера, он перетёк в угрюмое и подавленное состояние и погружён в какие-то невесёлые думы.
Правдатворов неожиданно добавил:
 — Ну, их к шутам юристов-пофигистов, трясины — у нас праздник. Агнессочка, а нельзя ли нам, наконец, дружно выпить за здравие женской половины нашего дружного коллектива? Так сказать, за ядро человечества, питающее живительной силой сильную его часть…
—Аркаша, тебя опять понесло, «питающее живительной силой?» Это прямо-таки тост каннибала, после сытного обеда. Если ты заговорил таким высоким слогом, значит, скоро услышим от тебя очередные оды, — расхохотался Афоня.
 Аркадий глянул на него рассеяно, голова его клонилась на грудь, он вздёрнулся. Глянув на него внимательно, Агнесса повернулась к девушке, кивнула ей. Минут через пять появился на столе коньяк. Правдатворов тут же оживился, налил себе, встал с рюмкой, по-кавказски высоко отставив локоть в сторону, выдав с грузинским акцентом:
 —Друзья. В лице прэкраснай ымынынницы, хачу выпит за наших жэншин, за красавиц, за украшение нашего стола и жизни. Кстати, нэзамужные, какие нэвэсти, вах, вах! Цвэткы граната! Мушыны! Орлы поднэбэсние, посмотрите какой дабича!
Компания дружно и весело подняла фужеры, рюмки, но уже без прежнего энтузиазма, даже мужчины не допили коньяк. Захар совсем отяжелел. С отвращением мотнув головой, он отставил от себя полную рюмку, а Таня даже не смогла поднять фужер. Икнув, побледнела, закрыла рот ладонью и рысью убежала, опрокинув стул. Проводив её взглядом, Агнесса наклонилась к Еве и Майе, что-то шепнула им, они рассмеялись, согласно кивая.
 —А, в самом деле, девчонки, — весело воскликнула Агнесса, — посмотрите, какие женихи завидные! Молодые, симпатичные, полные сил, достоинства. Захара, Сафрона и Матвея даже не стоит обсуждать. Есть и постарше, ничего себе так мужички. Аркаша — красавец, умница, эстет, эрудит…
Аркадий перебил её.
 — Господи помилуй, конкуренция слишком серьёзная. Я исключаю себя из списка, буду в тайне грезить милостью королевы, уединясь в провинции.
Кажется, это откровенное признание Аркадия не явилось новостью для общества, все заулыбались. Сафрон зачарованно посмотрел на Аркадия: «Грезить милостью королевы? Влюблён давно и без успеха? Вот от чего у него такое настроение! Поссорились?»
 —Ты мой лучший друг, Аркадий, — ласково сказала Агнесса и глянула весело на троицу однополчан, — Вот три прекрасные кандидатуры холостяков. Инннокеша, девочки, сама сила и надёжность, как камень, с которым он работает, памятник при жизни точно любимой изваяет. Савелий — актёр, философ, жизнь семьи приведёт в строгое соответствие науке. Афоня, хотя в сантехнике не разбирается, зато поэт, повар экстра-класса, одна важная проблема в семье точно будет решена…
 —Наша холостятская троица через это счастье уже прошла, — буркнул Иннокентий.
 —Можно в очередной раз попытать счастья, — рассмеялась Агнесса с нервной весёлостью, щёки её горели.
 Сафрон ничего уже не понимал, темы разговора так часто менялись. Ощущение театральности происходящего охватило его, казалось, что словно задана импровизация на заданную тему, а собравшиеся, — актёры и знают свои роли. Он стал вглядываться в лица и остановил себя: «Бред какой-то! Что ты несёшь, какие актёры, какой спектакль? Живые люди, выпили, расслабились, просто Агнесса много выпила».  Он посмотрел на неё: она была напряжена, руки лежали на столе, правой рукой поглаживая левую, глаза потемнели. И неожиданно его осенило: «Да вот же режиссёр! Она же всё время задаёт темы, ведёт к чему-то, о чём никто пока не знает и не догадывается!  Хотя … кто-то возможно и в курсе?»
 —Ну, нет, — Иннокентий хихикнул, — разведённые мужчины — это жестоко травмированные люди. Я уже успел вкусить уксуса супружеской жизни в полной мере. Нет, друзья, к таким акциям я не готов, увольте. А памятник при жизни, хе-хе, — это, пожалуйста, могу. Пока жив — это мой хлеб.
Савелий многозначительно поднял вверх палец с весёлыми глазами.
 — Супружество — лучший антипод дуализма, признающего равными и духовное и материальное начала. Но моя бывшая поколебала мою уверенность в дуализме, нужно сказать, твёрдо и аргументировано, отстаивая верховенство материального. Хорошая женщина, какие пельмени лепила! Я развёлся с ней, хе-хе, во имя науки, разумеется. Говорят, не зарекайся, но я уверен, что, если даже следующая будет терпимой дуалисткой, ни одна женщина долго не выдержит моих философских недостатков. Во-первых, — я заядлый курильщик и везде теряю пепел, прожёг все кресла, во-вторых, по часу моюсь в совмещённой с туалетом ванной комнате и так запариваю пространство, что капает с потолка и заливает пол, а в-третьих, пардон, храплю, — закончил он под смех компании.
 —А я аж дважды вкусил того же, что и Кеша с Саввой, — вступил Афанасий, — на короткий завтрак и долгие пятилетние обеды, которые мне самому и приходилось готовить, поскольку моя вторая берегла ноготочки. Так что и меня увольте, волос у меня на голове осталось на две семейные трёпки. Если и женюсь, то только, пардон, что называется на доброй бабе, именно бабе, без университетского образования, прекрасной розовощёкой поварихе откуда-нибудь из-под Архангельска или Вятки, которая будет заглядывать мне в рот и приносить обеды в мастерскую.
 — Не зарекайтесь, мужчины, — усмехнулась Агнесса, посмотрев на Головчина, — Иван Панкратыч… мог бы быть достойнейшим женихом, но он, увы, обременён большим семейством, женат и мой друг Алексей Данилович. Но есть ещё Михаил Эдуардович, холостяк, не старый ещё человек, спокойный уравновешенный, мудрый и обеспеченный. По мне, так неплохой претендент. Михаил Эдуардович, не приходят мысли жениться? Юные девы, говорят, возвращают мужчин поживших к жизни, глядишь, и зыбкие трясины перестанут затягивать.
Белоцерковский покраснел.
 —Это серьёзный шаг для холостяка. Как-то не думал…
 —Я старый солдат и не знаю слов любви, — явно паясничая, положил руку на его плечо Головчин. — Слышал, Миша? Сколько я тебе о том же твержу? Скиснешь, пробегут годы в одиночестве, не заметишь, как пенсия подкрадётся, а там и некрологи станешь читать.
 Белоцерковский раздражённо сбросил его руку с плеча.
 — В самом деле, Михаил Эдуардович, — продолжала Агнесса, не ставьте крест на себе.
Сафрон сидел, напрягшись, его немного знобило, охватило предчувствие близкого, неминуемо чего-то необычного, а Агнесса озорно посмотрела на подруг.
 — Ну, что дорогие Ева и Майя, невестушки дорогие, покажем товар лицом сонным женихам, не замечающих нашу красоту?
Головчин состроил игривые глазки.
 — Может не нужно, девушки, а?
Мужская половина недоумённо переглядывалась, Правдатворов смотрел в стол Твердохлебов пристально на Агнессу, Сафрон, забывшись, кусал ногти, капельки пота выступили на лбу, он не мог отвести глаз от улыбающейся Агнессы, всё острее ожидая чего-то необычного. Захар непонимающе пьяно вертел головой. Головчин толкнул Белоцерковского в бок с вопросом в глазах, тот раскрыв рот, проглотил комок в горле и ничего не сказал.
 — Сегодня наш день, подруги, так явим же миру инопланетянок. И раз… и три, — сказала Агнесса.
 Подруги подошли к Агнессе, через миг они стояли с поднятыми вверх париками. Сафрон закрыл глаза, тряхнул головой, словно прогонял наваждение, но тут же их открыл. Он дрожал, в первый миг перед ним возникла жуткая картина: три женщины стоят с отрубленными головами в руках! Прекрасные пепельные волосы Агнессы в её руке смотрелись обвисшим неживым комком, но в следующий миг картина изменилась.
 Он увидел, как удивительно изменились женщины: они словно стали бесполыми существами, с нежными детскими лицами, притягивающим центром которых были яркие, живые, будто увеличенные глаза. Они были прекрасны! Глаза Агнессы полыхали влажным малахитовым блеском. Сафрон быстро оглядел гостей, изумление отражалось на всех лицах, кроме Аркадия и Твердохлебова: Аркадий, тяжело вздохнув, пьяно опустил голову на грудь, Твердохлебов переводил взгляд с Агнессы на замеревшего, с выпученными глазами Белоцерковского. Девушки из обслуги в первый миг ошарашенно застыли, после переглянулись и одна из них негромко выдохнула: «Вау!».
Это был первый звук в наступившей тишине. Затем её нарушил Иннокентий, он вскочил, восторженно вскинув руки вверх, и горячо воскликнул, оживив застывшую картину гостиной:
 —Девочки, девочки! Три грации 21-го космического века! Какие черепа! Блеск! Я хотел бы вас увековечить в мраморе. Вот это была бы композиция!
Лицо Захара выражало не просто изумление, у него был вид человека наступившего на змею. Он заторможено повернулся к Сафрону, заворожено, с розовыми пятнами на щеках, смотревшего на преобразившихся женщин, ткнул его локтем в бок, придыхающе шепнув  на ухо: «Wig!».
Сафрон посмотрел на него улыбкой отца, услышавшего мудрость ребёнка: сам того не подозревая, Захар описал истину момента одним словом из молодёжного сленга. Сафрон прекрасно знал, что «Wig» по-английски «парик», а на молодёжном сленге означает — шок, фраза пришла взамен устаревшему «парик слетел» выражающим конфуз человека в обществе.
Головчин, пробормотав: «Однако», скосил глаза на женщин и горячо задышал в ухо заёрзавшему на стуле Белоцерковскому:
 —Мишель, у неё и там так?
Михаил оттолкнул его от себя, вспылив:
 — Не доставай меня, пожалуйста!
Головчин наклонился к Матвею, на окаменелой физиономии которого застыла дурацкая улыбка.
 —Ты видел это?
Матвей хрустнул пальцами.
 —Какое-то японское аниме. К чему этот спектакль?
 Агнесса забрала парики у подруг, отложила их на комод позади себя, разлила шампанское себе и подругам.
 —Господа, если вы не возражаете, мы останемся в своей настоящей ипостаси. Вы представить себе не можете, как ужасно надоедает женщине парик, или в нашем обиходе — парник. За алопетянок, дорогие подружки! Должны же мы выпить за себя, красавиц?
 —Погодите, погодите, я с вами и за вас, — Правдатворов, встал с рюмкой, — за вас грации! Виват!
За ним шумно, приходя в себя, встали все. Звонко перечокались, пили до дна, не сводя изумлённых глаз с троицы безволосых женщин. Иннокентий развёл руками:
 —Вот так каминг аут! Вот так флешмоб! Обалдеть, девчонки! И какие же вы прекрасные. Мужики, вы эту красоту-то видите?  Ёлы-палы, тысячу лет с Нессулей общались, боже мой, и ничего не видели! Ну, женщины, женщины…
В этот миг вернулась Таня. Она пробиралась к своему стулу, смущённо глядя в пол, извиняюще бормоча:
 —Простите, ради Бога.
Когда подняла голову, то изумлённо открыла рот, привстала, обвела гостей безумным взглядом и испуганно закрыла лицо руками, когда их откинула, упала на стул. Напряжение лопнуло невообразимым хохотом. смеясь со всеми, Агнесса говорила:
 —Таня, Танечка, это мы, просто парики сняли, мы девочки мудрые, умеем скрывать свои недостатки. Друзья, надеюсь, вы же не думаете, что мы обрились для флешмоба? Разве мы похожи на глупеньких девчонок, ради хайпа совершающих дурацкие поступки? Это, увы, заболевание, с красивым, как у прекрасного цветка названием алопеция, и в нашем случае, увы, неизлечимое.
Не сводя глаз с Агнессы, Таня пошарила по столу рукой, нашла чужую рюмку, (это был кем-то недопитый коньяк), залпом хлопнула и замахала рукой у рта, опять рассмешив всех.
Головчин опять наклонился к уху Белоцерковского.
 —Что ж ты молчал-то, паразит? Оригинально, конечно, на пару раз для разнообразия с такой. И вот это ты так долго любил, маньяк, и до сих пор любишь? Я бы не смог с таким уродством…инопланетянки не по мне.
 —Чёрт побери, да не знал я, Иван, не знал, я в шоке! — горячо зашептал ему в ухо Белоцерковский, не сводя глаз с Агнессы. — У неё свои волосы были роскошные, золотистые.
 —М-да, — пробормотал Головчин, — Шоу продолжается, ну, очень странная женщина, но это возможно может объяснять ориентацию деффчонок, а? Не каждый мужик решится на подвиг любви с такими, извращенец, хе-хе, разве.
Он наклонился к Матвею.
 — Потрясён? Каково? Инопланетянки, хе-хе.
Матвей пожал плечами. Он пришёл в себя, был странно спокоен.
 — Крышу ей сорвало по-взрослому. А я, знаете, давно подозревал насчёт волос.
 — Неужели? С чего?
— Волосы, как волосы, — пожал плечами Матвей, — только частенько как бы окрас менялся, немного, в деталях. Решил, перекрашивается, а оно проще оказалось.
 Принесли ещё раз кофе, все ещё были в потрясении, тихо беседовали, поглядывая на спокойных алопетянок. Иннокентий, достав из кармана блокнот и карандаш, делал быстрые наброски, периодически поднимая голову.
 —Возвращаясь к сватовству, — Агнесса говорила спокойно. — Я предполагала, что реакция на наш каминг-аут будет неоднозначной. Но поверьте, мы не собирались проверять на практике поговорку, полюби меня чёрненькой, беленькой каждый меня полюбит. И, слава Богу, я не увидела в глазах моих милых друзей самого страшного из всех непроводимостей — жалости. Но часть женихов, кажется, приуныла от нашего неожиданного перевоплощения.
Савелий вскочил и возмущённо проговорил:
 —Это было бы жестоко, Нессочка, испытывать нас любовью! Неужели ты могла подумать, что мы тебя разлюбим? Понимаю, понимаю, это трагедия для женщины, но для меня это не повод для жалости, ты живая, красивая перед нами и это главное.
 — Савва, Савва, пожалуйста, не обижайся, — Агнесса прижала руки к груди с умоляющим взглядом. — Когда-нибудь вы бы стали догадываться, а мне стало трудно это скрывать, я мучилась, честное слово.
 —Меня не спрашивай, Агнесса, — угрюмо проговорил Правдатворов, — я своих мыслей не поменял.
 —Ты мой лучший и преданный друг, — Агнесса смотрела на него с нежностью
С улыбкой она повернулась к Захару.
 —Мой юный друг расстроен, хотя ещё недавно так на меня смотрел, что любая женщина заметила бы трогательное внимание к себе. Я тебе уже не симпатична? Перестала в твоих глазах быть женщиной?
 —Агнесса Стани… зачем вы… Агнесса… я…просто не ожидал, это так неожиданно…я потерялся…
Захар не знал куда себя девать, ёрзал на стуле, отводил глаза.
 —Что ж, ищи себя, ищи, дорогой, жизнь — это дорога и поиск себя. Я тебя понимаю, сама была молодой.
Она перевела взгляд на Сафрона.
 —И ты ищешь себя, Сафрон?
Всё это время после флешмоба он сидел остолбенело, не сводя с неё изумлённых глаз. Вздрогнув, он рассмеялся, отбросив волосы назад, встал. Пятна на щеках разгорелись ярче.
 —Агнесса, — начал он, сбился, закашлялся и заговорил торопясь, словно боясь, что его перебьют. — Я вас совсем мало знаю, Агнесса… я всех вас плохо знаю, но с первых минут всех полюбил, мне так уютно с вами. Мистика, наверное, преследует меня в городе легенд. Ещё когда я ехал сюда в поезде с Захаром, увидев вашу фотографию в его телефоне, я сказал, что такие женщины, как вы, Агнесса, оставляют в сердце отпечаток.
 —Помнишь, Захар? — повернулся он к нему.
Захар что-то промычал, а Сафрон возбуждённо повернулся к Агнессе.
…и если бы вы на той фотографии были такой… такой, как сейчас я всё равно сказал бы то же самое, честное пречестное слово! Отпечаток в сердце — это не отпечаток внешнего вида, это отпечаток другого сердца, невидимый импульс для других, а я верю своему сердцу, оно меня никогда не обманывало, верю его откликам, оно никогда мне не лжёт. Захар тоже этот импульс почувствовал, но ему это было проще сделать, он же вас видел, говорил с вами, тут и голос, и живые глаза говорят о человеке. И он согласился со мной, а после этого… опять мистика! невидимый навигатор привёл меня не куда-нибудь, а к двери вашего салона. Я всегда верю своим ощущениям и порывам, давно убедился в том, что ничего в это мире не случается случайно, всё, всё, всё пересекается невидимыми нитями, главное не пробежать перекрёсток…
Сафрон сбился, закашлялся. В гостиной стояла тишина, взоры гостей были устремлены на него, но он, кажется, не видел ничего вокруг себя, прижав руку к груди, слепым взглядом глянул на гостей, тихо проговорив:
— Простите,  уже в кафе, Агнесса, с вами, я заметил скрытое страдание в ваших удивительных глазах, а после экскурсии в Эрмитаже зрело во мне ощущение, что какая-то боль вас гложет, когда так по-детски восхитились вы моими волосами, так трепетно, с повлажневшими глазами, держали в руках гребешок моей бабушки, куда-то унесясь мыслями. Я люблю людей в таких состояниях, моя бабушка так же иногда уносилась куда-то взглядом, и я, даже ещё маленьким, чувствовал, что она переносится в прошлое, в котором были молодость и любовь, тяготы и смерти, невзгоды и радости. Так и вы уже несколько раз за время нашего короткого знакомства иногда уносились в прошлое, в котором было нечто сумрачное, омрачавшее ваше лицо. Я вас уже тогда любил братской нежной любовью! Был миг в Эрмитаже, когда мне подумалось: как прекрасно было бы, если вы были мне и Захару сестрой! Когда слова из сердца сами идут, их бесполезно редактировать, и я не боюсь своих слов. О, я понимаю, что для женщины значат волосы, всегда помнить себя той… другой! Молчать об этом, не значит не помнить и не страдать. Человек не может долго держать в себе горечь, однажды он обнажится. Я с вами говорил об этом, рассказывая о незнакомых людях, которые делились со мной своими горестями. Не принимайте моё признание за глупую неуклюжую утешительную лесть болтуна, я сердцем говорю, любящем сердцем искреннего, верного друга. Сердцем, Агнесса! И я не вру! Я никогда не вру! Врать, значит, унижать себя. Пожалуйста, улыбайтесь, улыбайтесь, Агнесса! У, вас восхитительная улыбка, она, как река, бурлит на порогах, но успокаивается на равнине, под жарким солнцем, играя новыми красками. В улыбке вы вся, вы прекрасны. И дорогие подруги, улыбайтесь, улыбайтесь, вы все прекрасны. Я вас всех люблю!
Он резко прервался, растерянно окинул взглядом собравшихся, нервно одёрнул полы пиджака, смутился и сел, сказав растерянно улыбаясь:
 —Простите… я странный, да, наговорил…простите, со мной бывает.
Таня хлюпнула носом: «Агнессочка Станиславовна…», и заплакала. Подруга Агнессы дала ей платок, погладила по голове. Все взгляды были обращены на Сафрона. Если вначале его монолога на лицах было удивление, то к его концу они как бы обратились внутрь себя. Когда заплакала Таня, компания будто очнувшись, задвигалась, задумчиво переглядываясь.
 Агнесса смотрела на Сафрона расширенными глазами, в которых плавилась нежность и радость. Заговорила не сразу, в томительной тишине все смотрели на неё, а она тихо произнесла:
— Спасибо, Сафрон милующий и исцеляющий.
 —Браво, Сафрон, я тебя сразу увидел, — поднял рюмку Правдатворов, — друг Агнессы — мой друг.
Афанасий, крякнув по-стариковски, нервно встал, сказав, отводя взгляд в сторону:
 —Сафрон, Сафрон, а я ведь таким же был, как ты, когда-то все мы были такими. Да, жизнь… укатали сивку крутые горки…
Он отрешённо махнул рукой.
 —Савва, Кеша, однополчане, выйдем, покурим.
Нахмуренные и задумчивые, они последовали за ним. Агнесса, проводив их взглядом, посмотрела на Сафрона нежно.
 — Оставайся всегда таким, мужчины иногда становятся детьми, женщины их очень любят такими.
Она посмотрела внимательно на Матвея. Матвей не знал, куда себя деть, ожидая её вопрос. После монолога Сафрона он решил, что тема исчерпана и Агнесса прекратит свой странный эксперимент. Но этого не случилось, она смотрела на него долго, и он выдавил из себя беспокойную улыбку.
 —Матвей, мне показалось, что ты единственный кто не очень удивился перевоплощению. Неужели догадывался раньше? Ты всегда смотрел на меня глазами влюблённого мужчины, но как-то уж пытливо, изучающе, будто пытался прочитать меня, я чувствовала это. Разочарован?
Матвей принуждённо рассмеялся.
 — Ошибаетесь, для меня вы всё та же прекрасная Агнесса, которую я знаю, — легко соврал он, ни какого разочарования я не испытал.
Он ещё раньше реалистично сообразил, что если она и его спросит, то он обязан поддержать мужскую солидарность компании. На этих именинах он очень хотел быть и даже строил кое-какие планы относительно Агнессы, которая по его размышлениям испытывала к нему симпатию. Но пришёл он на день рождения уже совсем с другим настроением.
 В ночь перед ним он проигрался, просадив деньги, занятые у Сафрона, хотя поначалу выигрывал. Выпил он за время игры много, чуть не подрался с партнёрами по игре, а после пришло к нему озлобленное осознание того, что друзья-партнёры шулеры — одна команда, сообща играющая против него. Рассвирепев, он раскидал карты по столу, замахнулся на одного из игроков бутылкой, её у него отняли, обложили матом и прогнали пинками.
 На именины он пришёл с больной головой и без прежнего энтузиазма в отношении хозяйки торжества, когда же встретил здесь Сафрона, сильно помрачнел, ощутив себя униженным должником, вынужденного просить кредитора повременить с долгом. И сейчас он, что называется, высиживал время и не нашёл ничего лучшего для поднятия настроения, как пить без оглядки. Эффект, как водится, был обратным — настроение ухудшилось.
Преображение Агнессы и подруг произошло, когда он уже был в перегрузе. Анестезия несколько притупила впечатление от преображения, а недоумение переросло в раздражение, которое приходилось скрывать, он чувствовал себя неудачником, кругом обманутым, но и быть героем ему не хотелось. Давно привыкнув к вымуштрованной гибкости в отношениях с клиентами, он эту менеджерскую гибкость, когда надо легко переносил и на отношения с людьми и в обычной жизни. Он вообще быстро менял свои планы и мнение о людях и сейчас отвечал Агнессе, сохраняя на лице саму открытость и даже обожание.
 — Ой, ли, — пристально посмотрела на него Агнесса и повернулась к окаменело сидевшему, опустив голову, Белоцерковскому. На него смотрели все, замерев от ожидания чего-то невообразимого. Головчин толкнул его коленом под столом, он непонимающе посмотрел на него, а после на Агнессу. Она смотрела на него так долго, что он заёрзал, а она обвела гостей взглядом, весело сказав:
 —Друзья, но ведь сегодня же мой день, ну, скажите же, мой?
Компания дружно зашумела:
 —Твой, твой.
 Вернувшийся из веранды с друзьями Савелий, поднял бокал:
 —Виват, Агнесса!
В который раз подняли бокалы. Она выпила до дна, устало присела, призадумалась, но резко вздёрнулась.
 —А коли мой… ворочу, что хочу. The show must go on… мужчины, вы все прекрасны, но если бы взаправду нужно было бы сейчас выбрать себе суженного, не обижайтесь, пожалуйста, я бы трезво выбрала…
Она опять посмотрела на окоченевшего Белоцерковского, выдержала долгую паузу и продолжила весело:
… завидная перспектива, согласитесь, жить с надёжным человеком за крепкой юридической спиной, без страха перед «трясинами», с человеком, которого знаешь давно, как верного друга отца и матери и даже моей козочки, почти члена семьи. Это так патриархально, романтично, а может быть даже патриотично… ой, что я такое несу, — рассмеялась она, — кажется, я пьяна, прости, прости, Миша.
Предгрозовое затишье повисло в гостиной, гости заворожено смотрели на Агнессу, недоумевающе переглядываясь, чувствуя, что их, по всему, ждёт очередной эпизод с участием хозяйки праздника. Сафрон невольно дал определение её новой весёлости: отчаянная весёлость человека со шпагой на краю обрыва, перед которым зловеще сверкают клинки врагов. Он внутренне ожидал чего-то страшного, окидывая быстрым взглядом гостей.
 Белоцерковский побелел и выпучил глаза, Головчин испуганно тронул его рукой, он не среагировал, глядя на Агнессу, как в игре замри. Правдатворов мрачно, с презрительно сжатыми губами, разглядывал его исподлобья; Матвей удивлённо вертел головой, однополчане переглядывались недоумевающе, подруги опустили головы, вытирая повлажневшие глаза платками: Твердохлебов, скрестив руки на груди, пристально смотрел на Белоцерковского.
 Тут у Тани выпала из руки ложка. Мелодично звякнув, раскололся тонкий фарфор блюдца, и все испуганно повернули головы к ней, она ойкнула жалобно и затихла. Агнесса провела рукой по голове, расхохоталась почти истерично.
 —Но такой ты меня, тридцатилетней, конечно же, не полюбишь, Миша …дядя Миша, просроченный товар, да? Помнишь, как мне подходила шляпка-таблетка, как у Джеки Кеннеди, как ты восторгался? Что ты дрожишь, вспоминаешь мои волосы, а может быть тот день? Посмотри на моих подруг, у них были прекрасные волосы, и они все стали такими, как я, из-за пьяной скотской похотливости недомужчин вроде тебя, которым сказать люблю, также просто, как сказать привет. Я познакомилась и подружилась с подругами в клинике, где мы делились своими горестями, пытаясь победить болезнь с помощью медицины, увы, в нашем случае мы болезнь не победили. Любуйся своей работой, милый и преданный друг семейства, ты хорошо потрудился. Моя мама, наверное, переворачивается в гробу, а отец, если бы был жив, сначала долго бы тебя мучил, а после убил бы без сожаления. Жалкий приспособленец, адвокатишка, благодаря нему ты обогатился и набрался лоска. И ты, ха-ха, хитрый лис оплакивал его, обнимал меня по-отцовски на его могиле, а малолетняя дурочка верила дяде Мише, которую он приручал, как собачонку. И дурил, дурил, опекун. Да, да, я уже давно догадалась, что из моих денег ты потихоньку откусываешь, крутишься, вошёл во вкус. Но это ладно, думала до времени, хорошая работа должна хорошо оплачиваться, не обеднею. Но я повзрослела, мне расхотелось быть спонсором вора, перешла под крыло Ивана Панкратовича, а ты спрятался трусливо, хорошо понимая, что лафа закончилась. Вряд ли совесть тебя заела, просто слинять решил, обрубить концы, спрятаться, чистеньким остаться, бояться стал... а знаешь ли ты, что мне сказал отец перед самой смертью?
Она бы могла не задавать этот вопрос, Белоцерковский уже был на грани обморока, слабо понимая, что она говорит, но Головчин больно ткнул его в бок локтем: «Приди в себя!» и он очнулся.
 — Спасибо, Иван Панкратович, — усмехнулась Агнесса, — посильнее надо было.
 Сделав паузу, она продолжила, зловеще усмехнувшись.
 —А сказал он мне, что у него нет выхода, что не может он меня оставить одну в  кугутских местах на растерзание бывшими его холопами, что хочет меня видеть образованной и независимой, благословил меня на переезд. Но если ты думаешь, что он тебе доверял, то глубоко ошибаешься. Он никому не верил, жизнь заставляла, верил только моей маме, она его не предавала и мне. Любил, любил меня, верил, что беды меня минуют, но знал жестокость этого мира, надеялся на лучшее. А доверил тебе меня, потому что считал тебя трусом, что трус не отважишься на подлость, что ты будешь бояться его даже в могиле. Он ошибся. Трус может мстительным, жадным и похотливым, но сложная жизнь папу кое-чему  научила…
Агнесса остановилась, отпила кофе, пауза была долгой.
  — Он подстраховался, дядя Миша, Том Хаген. Оставил мне координаты человека, который многим ему был обязан и был готов сделать для меня всё, что я попрошу. Всё, понимаешь? Помнишь же, какие у отца были друзья? Я пока не решилась на это всё, хотя временами страстно желала твоей смерти, а человек этот, Мишенька, жив, здоров, я поддерживаю с ним связь, а он по-прежнему готов выполнить любую мою просьбу…
Агнесса врала умышленно. Не давал отец ей никакого адреса, ей мстительно хотелось вдоволь насладиться страхом и унижением Михаила. Выждав, она зло бросила:
 —Живи теперь с этим, трусливый мерзавец. И вот ещё… дай-ка мне, Оксана, фиолетовую бархатную коробочку со столика.
Девушка в фартуке подала ей коробочку, из тех, в которых продаются украшения. Агнесса встала, яростно выкрикнув:
 — Лови своё мерзкое кольцо, я брезгую всем, чего касались твои руки. Решил дорогим подарочком подмаститься?
Коробочка полетела в Михаила. В воздухе она раскрылась, упала на стол, кольцо пролетело над его головой, он инстинктивно пригнулся.
 —Агнесса Станиславовна… укоризненно и ошарашенно сказал Головчин, — это знаете...
 Но Агнесса уже не контролировала свои действия. Встав, она схватила хрустальный фужер, но к ней успел подскочить Аркадий, придержал её руку, ласково шепча: «Нессочка, Нессочка, всё хорошо, успокойся».
Она упала на стул, опустив локти на стол, обхватила голову и, покачиваясь, разрыдалась. Подруги взяли её под руки, нежно увещевая, повели в спальню.  За ними пошёл Твердохлебов, но остановился и повернулся к Белоцерковскому и Головчину.
— Да уходите же, Бога ради, уходите.
 Головчин бесцельно шарил руками по столу, провожая взглядом уходящего Твердохлебова. Когда за ним закрылась дверь, в которую вошла Агнесса, Правдатворов обвёл онемевших гостей взглядом и остановил его на окоченевшем Белоцерковском.
 —Вам бы уйти, Михаил Эдуардович, Иван Панкратович, помогите ему подняться.
Головчин встал, бормоча:
 —Какой афронт, какой афронт, Миша, да встань же ты, пожалуйста.
Белоцерковский встать не мог.
 —Да что ты, Миша, в самом деле, поднимайся, — уговаривал его Головчин.
 Захар приподнялся, пососал разболевшийся зуб, грубо процедив:
 —Поднимайся, козлище, или я тебе сейчас помогу.
 —Тихо, тихо, Захар, — остановил его Правдатворов, усадил на стул, надавив на плечи. — Мы не на толковище.
Головчин, наконец, заставил Белоцерковского встать, но, сделав пару шагов, тот стал оседать.
 —Да, уходите же, наконец! — выкрикнул Сафрон, сжимая голову трясущимися руками, — черным черно от вас.
Аркадий помог Головчину довести Белоцерковского до гардероба и крыльца, где его потянуло рвать. Аркадий постоял на крыльце с сигаретой во рту, наблюдая, как Белоцерковский, согнувшись, рвёт у забора, а Головчин, бранясь, чистит снегом испачканное пальто. Смотритель дома распахнул калитку и такси, мигнув задними фонарями, скрылось.
Потирая окоченевшие руки, Аркадий вернулся в гостиную. Все сидели в мрачной задумчивости, Сафрон стоял у картины матери Агнессы, сжимая голову руками Аркадий подошёл к нему, молча стал рядом, появилась девушка, сказав:
 —Хозяйка сказала, что сейчас самое время для раннего завтрака, попросила накормить вас, узнать, кто остаётся и устроить на ночлег.
 —Шутит, слава Богу, значит всё хорошо, — облегчённо выдохнул Савелий.
 —Не волнуйтесь. С Агнессой Станиславовной Ева с Майей и врач Алексей Данилович. Подруги устроятся в её спальне. Сейчас покормим вас, — улыбнулась девушка.
  Савелий повернулся к Иннокентию.
 —Да, дела…юридическое сознание, значит…мерзость какая. Пора нам и честь знать, но по рюмашке выпить нам не помешает. Вызовем такси, у меня «косарь» есть.
Сафрон с Аркадием присели к столу.
 —Маловато будет с развозом-то по городу — разные концы. Мне на Пулковское шоссе, Кеше в Девяткино, Афоне на Савушкина — у меня только «катерина», — с сомнением покачал головой Савелий. — Афоня у тебя?
Афоня встал и вывернул карманы брюк.
 —Как у любого поэта России.
—Если с нами, гони посильную долю, — повернулся к Матвею Савелий.
Матвей заёрзал на стуле. На именины его подвезли Головчин с Белоцерковским. Он предполагал, что и домой вернётся с ними, но их бегство было столь поспешным, что про него они забыли. Ехать с однополчанами ему не хотелось, в кармане оставалась всего тысяча, карточка пуста и он сказал, что доедет на первом автобусе или на электричке, ему, мол, не к спеху и проветриться не помешает.
 Сафрон, наконец, сообразил, что у гостей проблема с деньгами, вскочив, полез в карман.
 —Друзья, я же миллионер, сколько ещё нужно?
 Савелий рассмеялся:
 — На пару косарей можем рассчитывать?
 —Но проблемо! — Сафрон положил на стол пятитысячную купюру. — Ребята, мне дико выпить захотелось за то, что с такими прекрасными людьми встретился.
Подошли девушки, расставили приборы, разогретый шашлык, соленья, большую бутылку «Белуги» и шампанское.
Сафрон посмотрел на Савелия, разливавшего водку в рюмки, тронул его за руку.
 —Мне стакан и полный, в Баку мужчины пьют водку. А знаете почему? (он рассмеялся). Однажды я был в гостях у немолодого соседа азербайджанца, он пил водку и большими дозами. Я в шутку его укорил, мол, в Коране запрет на винопитие, а он объяснил мне с самым серьёзным видом, дескать, в Коране запрещено вино, про водку там нет ни одного слова.
 — Философия чистого, незамутнённого догмами разума, — расхохотался Савелий, , — пьём за нашу Агнессочку и — подъём.
Троица однополчан прощалась, пошатываясь. Обнялись с Захаром, Сафроном, Матвеем и Аркадием. Он проводил их за ворота, когда подъехала машина.
15.
 После отъезда однополчан сидели за столом, не пили. Все, конечно, были под впечатлением от недавних событий, но никто, ни разу не заговорил о случившемся, будто на эту тему наложено табу. Говорили о фильмах, музыкальных пристрастиях, Аркадий расспрашивал Сафрона о жизни в Баку, интересовался историей его семьи.
 Беседовали, собственно, Аркадий и Сафрон, Захар быстро стал клевать носом и его проводили в спальню. Матвей почти не поддерживал беседы, вид у него был сонный. В шестом часу утра он ушёл, хотя Аркадий предложил ему прикорнуть.
Из комнаты вышел Твердохлебов сел к столу, говоря:
— Заснула. В некоторых случаях стресс бывает полезен. Бутылку не осилили? А мне нужно выпить, мужики.
Он налил себе полный фужер, Сафрон с Аркадием плеснули в свои стаканы, выпили молча. Твердохлебов выпил, закусывая, начал, усмехнувшись:
— Коли доктор сыт, то и больному легче.  Зыбучие трясины закона, м-да, — воры, оба воры. Больные воры — воры все больные. Воры в прямом смысле и воры, гадящие людям. Уверен, даже когда эти двое уже прочувствовали отторжение компании, а оплёванный юрист загрустил, они подспудно думали о лазейках в возникшей ситуации, как тот юрист в анекдоте. Приговорённый к смерти неизлечимой болезнью, неверующий юрист попросил, чтобы ему принесли библию. Врач спросил, мол, зачем, вы же верующий? «Ищу лазейку», — ответил он. Статус, для таких господ, это презерватив от совести. Партизанские лазейки в трясинах закона ими хорошо разведаны, поводырей тысячи. Вся   жизнь посвящена сохранности презерватива, постоянная тревожность — деньги, где взять, как сберечь, как с умом вложить, приумножить. Рвутся к власти, потому что в ней горизонты воровства. Как психиатр вам скажу, такие прохвосты живут в вечном стрессе, они знают, что воруют чужое, но убеждают себя, что это награда за тяжкий труд, допинг своего рода, который стирает внутренний разлом, Да-а-а, цинизм дельца — заболевание страшное и неизлечимое. В конце концов, они не могут не понимать, что совершают плохие дела, но в их окружении эпидемическая среда и волчьи отношения, сплошь и рядом все живут по воровским законам, а это ещё худшие трясины. Волей неволей это должно вызвать злобу к тем, кто живёт ни как они, по-человечески, а выйти из непременного ощущения одиночества, обязательной понтовой рисовки богатством невозможно. Приходиться совершать большие и пустые траты и это мучает, вечный страх потерять награбленное, быть кинутым, и чем круче богатство, тем страшнее. Все силы и здоровье отдают на то, чтобы соответствовать стадным канонам, гордятся вседозволенностью. Это пока есть здоровье, друзья, но оно с годами уходит. Наступает момент, когда от десятилетнего виски тошнит, юные девы не вдохновляют, а от свинины, испечённой на углях, изготовленных из-под бочек многолетнего виски, болит печень. Измывание над душой приводит к таким же результатам, как и измывание над печенью, но к более страшным итогам. М-да, Миша этот, я за ним пристально наблюдал, пожалуй, близок к распаду и не только потому, что неумеренно пьёт, он выгорает изнутри, но… мне подумалось, — я за ним внимательно наблюдал, — что, г-мм, новость, в самом деле была для него страшной новостью. Стресс был налицо, он будет теперь думать о случившемся постоянно, как о роковой ошибке, что может привести даже и к суициду. А Ивана Панкратовича не вылечить, он слишком здоров, хе-хе, для мёртвого. Весь в себе любимом, двери закрыты на все запоры, похож на дом с заколоченными окнами, но на дом говорящий. Несчастны его жена и дети, если они есть. Короче, юзер, позёр, людоед и… э-э, друзья, да вы же носами клюёте. Аркадий, где бы мне притулиться, покемарить с часок, другой?
Аркадий отвёл его в комнату, сам устроился на диване в гостиной, Сафрона девушка отвела в спальню, где с раскрытым ртом и с выражением муки на лице похрапывал Захар. Сафрон долго маялся без сна, перед ним навязчиво вставали и будоражили картины вечера. Забылся он, когда за окном занималось сырое и туманное утро.
 Ему снилась грустная Дана. Они с ней пили чай на их маленькой кухне, обклеенной клеёнкой с повторяющимся рисунком чашек с дымящимся кофе и тостами на блюдцах. Они вспоминали, что этот непритязательный «дизайн» эконом класса, придумал отец Сафрона, а клеили они клеёнку вдвоём с Сафроном. Они с Даной смеялись, вспоминая, как закончив поклейку, отец оглядел работу и весело сказал: «Когда у нас не будет денег, станем наслаждаться виртуальными завтраками с неисчезающими и вечно горячим кофе и тостами». Дана маленькими глотками пила чай из хрустального стакана армуды, но почему-то стакан оставался полным. Неожиданно она выронила его на пол, и он разбился на мелкие кусочки.
Сафрон закричал, подскочил на кровати, озираясь.
 —Ты чего орёшь? — вернул его к действительности Захар. С хмурым лицом он лежал на спине, подложив руки под голову, уставившись в потолок.
Сафрон обессиленно упал на подушку.
 —Подниматься нужно, двенадцатый час. Блин, прёт из меня, как из пивной бочки, знатная добыча для гайцов, я думал чуть-чуть поддать, но, блин, по ходу нажрался, — сказал Захар и встал.
Они приняли горячий душ, пили чай, Аркадий говорил, что Агнесса чувствует себя неважно, извиняется перед ними и выйдет только к обеду. Захар растворил две таблетки Алка Зельцера, молча, выпил четыре чашки чая и предложил Аркадию подвести его до города, но тот отказался, сказав, что Агнесса просила его остаться. Сафрону ужасно хотелось остаться, увидеть Агнессу, но пришлось последовать мужскому принципу «с кем приехал, с тем и уехал». Да и фраза Аркадия о том, что Агнесса просила его остаться, была более чем прозрачна.
 Разогревая машину, задумчиво пожёвывая жвачку, Захар глянул на него, невесело рассмеявшись:
 — Ну, что братан, отпечаток-то не у нас одних, у Аркаши он поотчётливей, а история длинная и тёмная.
Сафрон быстро и горячо возразил:
 — Отпечаток наш с тобой никуда не исчезнет, даже на камнях остаются отпечатки листьев. Что ж поделаешь — жизнь. Бабушка говорила, что двум медведям не ужиться в одной берлоге, Аркадий… прекрасный человек и достоин счастья, а ты, Захарий, флюгер, не думал я, что так быстро сотрётся в тебе отпечаток.
 — Н-е-е, я в командные игры не играю, трём медведям точно не ужиться в одной берлоге. А сознайся, жмёт костюмчик-то, зря потратился? — нехорошо ухмыльнулся Захар.
 —Дурак, лягаешься, как глупый необъезженный конь, — Сафрон обиженно отвернулся к окну.
До города они молчали, гаишников не встретили. У дома на канале Захар предложил куда-нибудь сходить вечером развеяться, Сафрон отказался, протянул руку на прощание и неожиданно притянул его к себе, порывисто и крепко обнял, быстро отстранившись с повлажневшими глазами.
 —Хорошо, что ты у меня есть, брат.
Захар уныло бросил:
 — Ну и телёнок же ты, бабушкин внучек.

* * *
  Два дня Сафрон никуда не выходил, выключил телефон, не ел, пил крепкий чай, неприкаянно ходил по комнате. Ложился, не пытаясь заснуть, вставал и подолгу стоял у окна, глядя на замёрзший канал, который уже пошёл трещинами. Ощущение тупика, безысходности, космического крушения внутреннего мира, душевной суетливости с быстро скачущими мыслями охватило его. День длился бесконечно долго, а следующий начинался уже с вечера. Как злая мета начала болезни вернулась бессонница, тоска и беспомощность.
Мысли возвращались и возвращались к недавним событиям, он воссоздавал кадры, осмысливал происшедшее. Две Агнессы вставали перед глазами: радостная, весёлая и счастливая в прекрасный день вояжа их трио в Эрмитаж, закончившегося неожиданной и странной сублимацией её настроения. Он вспоминал её сияющие глаза, смех, ласковые и изучающие, будто сравнивающие взгляды на него и Захара. В какой-то миг, улыбаясь, подумал: ах, как было бы прекрасно, если бы Захар был моим братом, а она сестрой. Как весело мы бы проводили вместе время!
 Сейчас вспоминая каминг аут Агнессы с подругами, как назвал его Афоня, он совершенно отчётливо понял суть резкой смены её настроения в конце экскурсии. Ярко вспомнилось её умилённое и неожиданное восхищение его волосами, когда он рассказывал о прекрасных волосах бабушки, и как она попросила показать ей гребень. Это выглядело так, как дети просят что-нибудь у взрослых, умоляюще, с горящими глазами. Взяла гребень, как какую-то хрупкую реликвию, а через миг погасли её прекрасные глаза, полыхнув болью и погружением в себя, исчезла её светящаяся энергия! Не его ли рассказ о волосах бабушки стал отправной точкой её нервного всплеска? Не он ли нечаянно заставил её невольно вспомнить свою беду и прорвал годами скрываемую боль? Конечно, конечно, день рождения… он многое разъяснил, но как же она была красива в ярости, выплёскивая её на этого представительного мерзавца, в миг превратившегося в жалкий сморчок!
 Её было не узнать — это была разгневанная амазонка с мечом, перевоплотившаяся в прекрасную инопланетянку с неизведанной планеты, где живут только такие красивые женщины! Что же сделал мерзкого этот господин, зачем пришёл? На что надеялся? Возможно, думал возобновить отношения, получить прощение за былой проступок? Ясно же, ясно, они знают друг друга давно, ясно, что была связь, она об этом прямо говорила, что он виновник её боли. И он пришёл, зная о её беде, или всё же не знал? Пожалуй, не знал, вид у него, когда она сняла парик, говорил о потрясении. Фу, фу, фу, не хочу его вспоминать, какой слизень мерзкий, как он мог сделать ей больно! Была немая сцена с тупым недоумением Головчина, наклонившегося к уху мертвецки побелевшего Михаила, труса, уже получившего от Захара грубую мужскую словесную зуботычину. Головчин шептал ему возбуждённо что-то на ухо, а он, словно загипнотизированный, не мог отвести глаз от Агнессы. Матвей… странная усмешка бродила по его лицу, он бросил на костюмированную пару быстрый ядовитый взгляд. За этим восхищение однополчан, слёзы Тани, восхищённое вау! девушки из обслуги, пресный ответ Матвея на вопрос Агнессы, растерянность Захара, сохранившаяся до конца вечера.
«Что я подумал о нём тогда? — неслись быстрые мысли. — Что ещё в нашу первую встречу в поезде, я разглядел в нём заблудившего, барахтающегося в путах сегодняшнего мира, наспех одетого в понятийную одежду с чужого плеча, мятущегося мальчика с нелёгким детством и юностью, подростка, прожившего четверть века в безвременье… что я чувствовал? Острое чувство человеческого родства с ним! Захар, Захар, мы с тобой оба подростки, не приспособленные к жёсткой действительности. Ты, правда, самоуверенно думаешь, что всё в этом мире можно потрогать руками стоит только захотеть. Это не так, Захар. Это ринг, схватка без правил, а решение судей за столиком — решение не окончательное. Оно за Верховным, невидимым Судьёй, а он всех рассудит справедливо своей мерой и наградой, а воздаяние обязательно раздаст каждой твари. Но как же славно ты отбрил на своём уличном жаргоне, этих слащавых старых облизывающихся котов, привыкших, брать от жизни всё, что им не принадлежит, оценивающих чужую жизнь в цену жетона в метро. Привыкшие к послушанию людей, рабовладельцы, потеряли себя, превратившись в беспомощных слизней! А что же делал я? Ничего не помню. У меня, наверное, было глупое лицо, оно у меня, конечно же, глупое, когда меня заносит и когда я в ступоре. Что я говорил? Говорил ли, что-нибудь? Наверное, говорил, не помню, не помню. Помню только, что все долго и молча, смотрели на меня, когда я говорил, а Агнесса улыбалась, как улыбаются, слушая детей. Головчин с Михаилом, Матвей? Они таращились на меня, как на идиота, наверное, а я правда выглядел идиотом».
Он посмотрел на выключенный телефон.
 «Боже мой, это же свинство так поступать! Столько людей приняли участие в моей судьбе, были добры ко мне, а я спрятался со своими бзиками в скорлупу. Звонить, звонить живым людям! Агнессе, Захару, Голубятниковым, к Клавдии Дмитриевне сегодня же съездить, но Агнессе звонить первой. А что говорить? Боже мой, как говорить, что? Нет, тревожить её сейчас нельзя. Захару — первому, он вообще первый и должен им оставаться».
Как только он включил телефон, он требовательно взорвался звонком, а сердце оборвалось тягостным предчувствием беды. Что-то шуршало в телефоне, скрипело, голос Гриши прерывался, мычанием, какими-то невнятными прерывающимися торопливыми слогами. Связь некоторое время не могла восстановиться и, наконец, ясно и чётко прорезалось: «Братишка…братишка…», и Сафрон задрожал, уже поняв, что это будет скорбная весть! Ему казалось, что он закричал, но на самом деле только сипло выдохнул: «Когда?» — «Два часа назад в больнице», — Гриша запинался, — мы сейчас там, я тебе звонил много раз».
Сафрон расслабленно опустился на стул, обессиленно опустив руку с телефоном, разжал кисть, он упал на пол. «Сафрон, Сафрон», — кричал Гриша, и что-то ещё кричал, он слышал, но сидел, окоченело, и не было сил поднять телефон. Наконец поднял: «Гриша, я еду в аэропорт, как доберусь не знаю. Может быть на перекладных, братишка. Ждите меня, обнимаю вас всех».
Он горько усмехнулся, вспомнив недавний сон с Даной и Агнессой, пробормотав: «Это знамением было: вечеря, алое вино, хлеб, Дана в том самом чёрном траурном платье, Туя, опрокинувшая бутылку с вином!»
Он позвонил, но не Захару, а Клавдии Дмитриевне. Она разрыдалась, долго ничего не могла сказать. Он слышал, как Тамара Мурадовна просит её упокоиться и, кажется, тоже плачет.
 — Вот она жизнь, вот она! Сафрон, Сафрон, сынок, приезжай к нам сейчас же, пожалуйста, — говорила Клавдия Дмитриевна сквозь слёзы, — я хочу тебя обнять. Ну, как же так, как так! Что за проклятье семьи! Я, да ты остались! Боюсь за тебя, сынок, ты такой чувствительный, рефлексирующий. Пожалуйста, крепись, дорожи жизнью, я буду молиться за тебя. Чем я могу тебе помочь, дорогой мой?
Сдерживая слёзы, Сафрон говорил:
 —Я вас всех очень люблю, я чувствовал, что вы станете моей семьёй, вы и стали ею. Но мне нужно спешить, путь неблизкий, смогу ли вылететь сегодня не знаю, но как-то нужно выбираться, ехать в аэропорт…
 — Сафрон, приезжай к нам, сынок, сейчас, пожалуйста, вызови такси, прошу тебя, — голос Клавдии Дмитриевны дрожал, — а я сейчас позвоню в Баку родственнику моего покойного мужа, он поможет со всем, что связано с похоронами, дам тебе его номер. Тамарочка рвёт у меня из рук телефон…
Тамара Мурадовна плакала.
 — Сафрон джан, миленький, мы сердцем с тобой и скорбим. Боже, боже, упокой душу Даночки. Не забывай нас, ты для нас желанный и родной человек. Как я понимаю тебя и хотела бы обнять! Крепись, земляк, береги себя и приезжай к нам, наш дом — твой дом.  Любаша, Верочка, у Сафрона умерла тётя…
Трубку взяла Люба.
 — Сафрон… не исчезайте, приезжайте в Питер летом, мы вас всегда рады видеть. И простите меня, пожалуйста, за… (она запнулась, засопев по-детски), — держитесь…
Сафрон представил её вечно смешливое личико, и душа наполнилась теплотой.  Саша говорил с ним расстроено, просил не забывать их, что будет писать.
Захар расстроено крякнул:
 —Ты, это, брат, держись. Ну, что тут поделаешь? Я понимаю, один остаёшься, но у тебя есть друзья в Баку, ты хорошо говорил о них, есть мы в Питере. Держись, Колумб, не раскисай, плыви, нам до берега ещё далеко, жизнь продолжается и не дёргайся, я сейчас залезу в инет, посмотрю, как можно улететь, не дёргайся, брат. Я за тобой заеду.
 —Захар, мне нужно увидеться с Клавдией Дмитриевной, завезёшь меня?
 —Завезу и подожду.
  Вопрос о звонке Агнессе отпал сам собой, когда он подумал о том, в каком она может быть сейчас состоянии. Но позвонила она сама, — ей отзвонился  Захар. Спрашивала, чем может помочь, голос был трогательно сострадателен и тих. Говорила, что будет скучать, помнить, просила не исчезать, звонить, приезжать в Питер.
 Сафрон не смог сдержаться, глаза наполнились слезами, вырвалось хриплое:
 — Я вас никогда не забуду, Агнесса, не забуду наши прекрасные встречи, я… я.… вас… я…
 — И я тебя, Сафрон, не забуду, — тихо и нежно сказала она, — ты мой друг, удивительный и дорогой.
Подойдя к окну, он думал о том, что скоро канал освободится ото льда, деревья вдоль него покроются листвой, придёт лето, белые ночи, что народное поверье о поездках на Сретенье дало в его случае вселенский сбой. Совсем недолгая его жизнь в Питере закончилась безотрадно и мрачно, приходится покидать обретённых здесь людей и увидит ли он их вновь большой вопрос.
Захар по дороге к Головчиным деловито рассказывал, что на Баку рейсов на ближайшее время нет. Но можно вылететь в Москву и попасть на рейс в Махачкалу, а оттуда рукой подать до Баку, нужно только сейчас забронировать место, поскольку места есть. Но Сафрон всполошился, вспомнив, что у него ключи от квартиры и для хозяйки квартиры его неожиданный отъезд может стать событием не совсем приятным.
 Захар развернулся. Голубятниковы дома были все, кроме Матвея. Как обычно первым его ласково встретил Карацюпа с Сергеем Андреевичем, крепясь и отводя глаза в сторону, он обнял его, Ольга Николаевна плакала, Саша топтался. Сафрон передал Ольге Николаевне ключи и деньги хозяйке квартиры за два месяца вперёд, просил извиниться перед ней.
Пока ехали к Клавдии Дмитриевне, Сафрон забронировал билет до Москвы. Захар периодически поглядывал на него и молчал. Они ехали по тому пути, по которому совсем недавно он шёл пешком на обед к Клавдии Дмитриевне. Погода была мрачная. Небо заволокло чёрными тучами, проспекты покрылись грязной жижей. Машины тягуче ползли, словно весь поток тащили на тросе, включённые дворники размазывали по лобовым стёклам грязь со снегом; с Невы задувало, бугрился лёд, озябшие и ссутулившиеся прохожие накинули капюшоны, подняли воротники; в окнах домов, хотя ещё был день, угадывалось мутное электрическое освещение.
 Это был не тот город, который ему так нравился в те счастливые ясные морозные дни. Он давил мрачностью, казалось, что больше никогда не взойдёт солнце, опуститься ночь и будет стоять вечно это тяжёлое, сырое и тёмное безвременье, насланное чарами болотных колдунов из окрестных болотистых мест.
Дверь ему открыла Тамара Мурадовна, порывисто обняла. Ничего не говоря, опустив голову, прошла с ним в гостиную. Семья сидела за чаем без Головчина. Клавдия Дмитриевна в своей коляске, когда они вошли, проехала с Сафрону, протянула к нему руки, он нагнулся и обнял её, она гладила его по спине, приговаривая: «Сынок, сынок, сынок». От неё пахло чистой отглаженной одеждой, он жадно вдыхал этот запах ухоженного домашнего гнезда.
 — Присядь за стол, Сафрон, выпей горячего чая, — сказала она, вытирая слёзы платком и подкатилась к столу. Сафрон присел рядом с Верой, ему налили чая. Девушки смотрели на него, поглядывая на бабушку, которая куталась в шаль. За столом воцарилась тягостная пауза
Не найдясь, что сказать, Сафрон, поёрзал на стуле и улыбнулся.
 —Здравствуйте.
И словно волшебное слово сказал! Все ожили, расцветились тихими улыбками, каждая своей: Вера — тихой сострадательной, Надежда, не забыв поправить локон новой причёски — нежной, Люба — живой, яркой и открытой. Тамара Мурадовна промокнула глаза платком, на лице Клавдии Дмитриевны, которая с каким-то необычно пристальным вниманием смотрела на девушек, разбежались скорбные морщинки, она с нежностью погладила дочь по плечу, проговорив быстро:
 — Принят! Ты принят в семью, сынок, всеми принят! Запомни, теперь ты наш, наши двери открыты для тебя. Приезжай, я молюсь за тебя, не замыкайся, звони…
В это время в гостиную вошёл Головчин, не дав ей договорить. Он удивлённо остановился, окинул компанию быстрым прищуренным взглядом, остановив его на Сафроне.
 — Ба, заскучал, милок? На ловца и зверь бежит, ты как раз мне нужен. Зайдёшь ко мне, я буду у себя внизу.
 —Томочка, — повернулся он к жене, — где у нас омепрозол, изжога с утра мучает.
Вера громко хрустнула пальцами, Надежда покраснела и опустила голову, Люба, заливаясь краской, с болезненной гримасой на лице простонала:
 — Па-а-а…
 —Что такое? — наконец осознавая, что здесь происходит что-то необычное и безрадостное, он глянул на жену и увидел хороший ему знакомый блеск флибустьерской ярости в её потемневших глазах, глянул на тёщу — та перекрестилась.
 —Таблетки в секретере в коробке из-под печенья, — глухо произнесла Тамара Мурадовна с играющими желваками на скулах.
Головчин ещё раз глянул на тёщу, Клавдия Дмитриевна смотрел в пол, он пожал плечами.
 —Г-мм, вселенская печаль. Ретируюсь, ретируюсь. Сафрон, так я жду тебя.
Сафрон встал.
 —Меня ждёт внизу Захар на машине, мне нужно спешить. Спасибо вам всем, мы обязательно ещё увидимся, моё сердце остаётся с вами.
Он подошёл к Клавдии Дмитриевне, они обнялись. Девушки встали, у двери он остановился, улыбаясь, помахал рукой. Провожала его Тамара Мурадовна, на первом этаже Сафрон замявшись, повернулся к ней.
 — Меня же Иван Панкратович просил зайти…
Он не договорил, она перебила его и это была не добрая и милая всегда Тамара Мурадовна, это была горянка с гордыми бровями:
 — Перебьётся, пень бездушный, — жёстко бросила она и обняла его.
 —Ангела хранителя тебе в дорогу, дорогой человек. 
— — —
В аэропорт ехали молча. На Песочной набережной, Сафрон тронул Захара за плечо:
— Брат останови, пожалуйста.
Захар удивлённо на него посмотрел и остановился, а Сафрон быстро пробежав к воде, бросил в реку монетку. В зале ожидания аэровокзала они обнялись. Отстранившись, Захар оглядел Сафрона каким-то новым пытливым взглядом и высказался неожиданно новыми для него словами:
 —Вот ведь как бывает, брат! Встретил я тебя с этим рюкзачком и в берете, провожаю с тем же, а вся твоя мистика жизнью разбита. Говорил, что по примете проблема будет с возвращением домой, а вот она жизнь беспощадная, — рулит. Возвращайся, Колумб, мистика мистикой, смерть — смертью, а жизнь — жизнью. Мы ещё должны пожить и ты вернёшься. Питер легко не отпускает людей, думаю, ты ему понравился. Приезжай к белым ночам, вот где мистика. Мы будем ждать тебя, брат.
Он сказал мы, а не я, по всему, обозначая незримый союз с ней, ратифицированный событиями короткого пребывания Сафроне в городе-трясине, городе-ловушке, городе-волшебнике. Именно так Сафрон его понял, посмотрев на Захара блеснувшими радостью глазами:
 — Будет, так как должно быть и в этом и горечь, и прелесть жизни, и её мудрость. Она всё разруливает по своему сценарию, нам неизвестному. Кроме финала, разумеется — он у всех один, но по этому поводу нет смысла переживать, поскольку и это правда жизни. Я благодарен жизни, что встретил тебя…  её…всех… слёзы навернулись на глаза Сафрона
 —Ладно, ладно, говорун, — отвёл глаза в сторону Захар, постукивая его по плечу — Возвращайся. Обнимемся?
Сафрон уходил, оглядываясь. Захар провожал его взглядом, пока он не исчез в толпе пассажиров.
Несколько часов Сафрон провёл в аэропорту Москвы, на несколько часов задержался в Махачкалинском аэропорту. Объявили, что билетов нет, но всё устроилось, когда к нему подошёл грузчик азербайджанец и заговорил с ним. Узнав, зачем ему в Баку, посочувствовал, сказав на азербайджанском фразу, которая, как и на русском означает мир её праху. Узнав, что документы в порядке, сказал, чтобы он подождал и ушёл. Вернувшись, отвёл в уголок, и, озираясь, высказался расхожей азербайджанской поговоркой: ;lin cibind; olsun, что переводится, как — держи руку в кармане. Сафрон передал ему деньги и через какое-то время грузчик отвёл его к кассе, сказав усатому кассиру: «Bizim insan, то есть, «наш человек». В самолёте Сафрон отключился.


Часть вторая

I

Первым человеком, встреченным им в родном дворе, был Салах. Обняв, он придержал его в объятиях, проговорив, отодвинувшись:
— Вай, вай, вай, Сафрон джан, Дана ханум, Дана ханум, ушёл, ушёл, ушёл, да-а-а! —начал он, как всегда путаясь в русских склонениях, иногда добавляя азербайджанские слова. — Забирал Аллах свой сад Тамара ханум. Твой Игорь забирал, Филимон, Иван забирал. Жизнь, азизим, такой вэш — висе, висе, там будэм, да-а-а, там тоже жизнь, Сафрон джан, — поднял он палец к небу со скорбным видом.
Дальше он продолжал на азербайджанском, ободрял, просил крепиться. Сафрону эти пожелания так были милы, что он заплакал и обнял соседа, а тот, поглаживая его по плечу, удручённо бормотал: «Хорошо, хорошо, хорошо, да-а-а».
В квартире была одна Соня. Бросилась к нему, обняла, плача говорила, что Гриша в морге. Обойдя квартиру, он остановился в кухне с болезненно сжавшимся сердцем: на столе лежала закрытая книга Гледис Шмитт «Рембрант». Эту книгу Дана начала читать перед его отъездом. Он обессиленно присел, почему-то совсем забыв о не встретившей его кошке Туе, вызвал такси и поехал в морг.
Панихида прошла в соборе Рождества Пресвятой Богородицы, где когда-то крестили и его. Провожали Дану в последний путь друзья Сафрона и две пожилые русские соседки подруги Даны. Погода была по-весеннему тёплая и безветренная, характерная для этого времени года в Баку. Дождей давно не было, земля просохла, буйно рвалась к солнцу молодая трава. Вагиф Гасанович, родственник покойного мужа Клавдии Дмитриевны, оказал неоценимую помощь. С его помощью разрешили на метр расширить место захоронения, благо этот метр был, и Дана легла рядом с матерью, отцом, братом и отцом Сафрона. Когда рабочие стали забрасывать могилу землёй, глядя, как исчезает гроб с Даной, горькая мысль пришла Сафрону в голову: как же они теперь наговорятся!
Поминали в квартире за раздвижным столом, табуреты и стулья взяли у соседей. Приходили помянуть и соседи азербайджанцы. По традиции, мужчины коротко обнимали Сафрона, не чурались водки, чинно выпивали, поднимая глаза вверх, скорбно произнося: «Allah r;hm;t el;sin», что по сути наше: «Царствие небесное усопшему». Прежде чем выпить, каплю-другую они отливали.
 Этот ритуал всегда его удивлял, пока он где-то не прочитал, что древние греки на пирах отливали на землю немного вина в дань памяти Бога;м. Пазлы сошлись: о как же древна эта благодатная земля, через которую прошли за века сотни народностей, оставляя здесь часть своей культуры, образ жизни, религии, привычки, жесты, переиначенные слова, кулинарные предпочтения, форму посуды, одежду, предметы труда!
На второй день после похорон он почувствовал недомогание. Болела голова, охватило странное состояние, заставлявшее бесцельно бродить по квартире, не понимая цели. И торкнуло так, что пробрал озноб! «Туя! Гриша, Туя где?» — вскричал он. Гриша обнял его: «Когда я приехал из больницы, она лежала на диване тёти Даны уже остывшая. Я её похоронил в роще». Сафрон обессиленно опустился на стул: «Любимица ушла к ней…». Они ходили в рощу. Под маслиновым деревом высился небольшой бугорок с воткнутой в него веточкой.
 Домой возвращались молча. Задумавшийся Сафрон неожиданно остановился: «А ты помнишь Джульку?» — «Я всё из нашего детства помню, брат», — приобнял его Гриша. Джулька — маленькая, лохматая собачонка с отвисшими сосками, как по часам подходила к школе утром и только к отдельной калитке для малышей. Жизнь, по всему, уже научила её выбирать тех, кто не сделает ей зла, видимо, был уже опыт встречи с ногами неуправляемых старшеклассников. От малышни же, ей непременно перепадал или кусочек колбаски из бутерброда, или булочка с маслом, котлетка и ласковое поглаживание.
Неразлучная троица друзей — Сафрон, Гриша и Самир знали, где её лежбище. Ходили с едой к Джульке в подвал, она разрешала им брать на руки её маленьких щенят, они их целовали. Но однажды из подвала вышел мужчина в дворницком фартуке с мешком, из которого слышался писк. Они бежали за ним, плакали, а он, швырнув мешок в зев мусороуборочной машины, будто это обычный мусор, и молча ушёл. Джульки в подвале они не нашли, они шли домой, впервые столкнувшись с беспощадной реальностью жизни.
— Да, Гриша, — говорил Сафрон, — радости и трагедии детей никуда не исчезают, живут в людях.
Он остановился и остановил Гришу.
—Гришан, Сонечке вот-вот рожать, мне страшно представить вашу жизнь с ребёнком в однушке с твоими пожилыми и больными родителями. Переезжайте ко мне, так будет лучше, и машиной моей пользуйся, не;чего беременной Сонечке в автобусах тесниться. Переезжайте, пожалуйста, Гриша.
— Я и сам хотел тебя просить об этом, — просто сказал Гриша, — тебе нельзя оставаться одному, вместе нам будет лучше.
 И потекли однообразные тоскливые дни. Всё в квартире напоминало о живой Дане, незримо жил её дух. Заходя в кухню, он вздрагивал и напрягался, по привычке бросая взгляд на столик у окна, за которым обычно она сидела с книгой. Книги были с закладками из конфетных обёрток, в пепельнице всегда дымилась дешёвая сигарета, про неё Дана забывала и она прогорала до фильтра. Бессонными ночами, забывшись неспокойным сном, он вдруг испуганно открывал глаза, вздрагивая от того, что ему слышались её лёгкие, шаркающие шаги в стоптанных шлёпанцах. Он вставал, чтобы не потревожить спящих в смежной комнате Гришу с Софой, бесшумно проходил на кухню и тихо и бездумно сидел в темноте, глядя в окно.
Друзья поселились в его спальне, он устроился в гостиной, которая при Дане была и гостиной и её спальней. Вечерами Гриша уезжал в ресторан, где играл в оркестре, а они с Софой ждали его возвращения. Приезжал он поздно, вечеряли за кухонным столом, слушали музыкальные новинки, беседовали, часто засиживались до утра.
Софа изъявила желание играть на гитаре, пожаловавшись, что Гриша не хочет с ней заниматься, смеётся, мол, ей слон на ухо наступил. Бесцельное убивание времени угнетало, и он ухватился за её просьбу. Уже после пятого урока Софа брала аккорды, хотя и жаловалась на боль в подушечках пальцев.
 Они готовили сюрприз Грише, договорились ничего ему до времени не говорить. Софа усердно занималась, набила мозоли на пальцах, понемногу осваивала азы на примере простой мелодии «Дом восходящего солнца». В начале апреля, на сороковины, ездили на кладбище, поминали Дану дома вчетвером.
Несколько раз Сафрон заходил в храм, в котором отпевали Дану, поставить свечи за упокой душ родных людей, поскорбеть в тишине, пропитанной особыми успокаивающими запахами. В такие минуты ему думалось, что храм — это место, где происходит особая инициация человека, что это своего рода ЗАГС, в котором не истлевают бумаги о рождении и смерти человека, где при крещении человек обретает новую сущность, становясь членом сообщества миллионов разбросанных по всему миру людей, связанных присягой двухвекового единого мирового родства. И здесь же, когда приходит неминуемый срок, ему не ставят последнюю печать на бланке, а отмечают в новом списке, отправляя в жизнь вечную.
Поскольку, так случалось, что он всегда оказывался в пустом храме и подолгу, пока не догорали свечи, стоял у кануна, в третий его приход к нему подошёл старенький священник с редкой бородёнкой, озорным, — из-за румянца на старческих щёчках, — с молодыми и живыми глазами. Они беседовали в дальнем углу храма у окна. Сафрон рассказывал, что переживает смерть последнего родственника, священник кивал, между делом тихо спросив, когда он причащался последний раз. Краснея, он признался, что ещё никогда не причащался. Когда же батюшка узнал его имя, сеть морщинок на лице разбежалась, он по-детски обрадовался, сказав, что Сафроном звали его деда.
  Смотрел он на него ласково и внимательно, погладив по плечу, сказал: «Помолюсь за тебя, Сафрон. Не впадай, сынок, в отчаяние, если молитв не знаешь, молись просто: «Боже, буде мне милостив» и «Матерь Божья спаси нас». Всеслышаший услышит и приходи как-нибудь на службу, молодёжь совсем в храм не ходит, у свечной лавки висит график Богослужений». Перекрестив его, придержал за руку, остро глянул в глаза: «Глаза у тебя детские, хорошие». Сафрон вышел из храма, будто сбросил с плеч тяжёлую ношу, пока шёл к машине улыбался.
Новости из Питера он получал в основном в сети. Агнесса молчала, раз в неделю звонила Клавдия Дмитриевна и Захар. Он рассказывал о накалившейся обстановке в семье, о том, что сестре и её хахалю он, как кость в горле. Его адвокат, тот самый «подвизающийся» хлыщ Угодников из поезда, юлит и темнит, он ему не доверяет. Рассказал, что два раза был в салоне Агнессы, она его обнимала, спрашивала о нём, передавала приветы, несколько раз повторяла, чтобы он приезжал летом, если у него будет возможность. Выглядит она хорошо, но грустна и подавлена.
Клавдия Дмитриевна последний раз звонила на сороковины. Плакала, говорила, что они поминали Дану, что все за ним скучают, настойчиво повторяя, что ждёт его, скучает, пропишет, поможет с работой и жильём. Во время разговора с ней на глазах наворачивались слёзы, он зримо представлял себе её старческий облик.
Чаще всех писала Любаша или звонила по ватсапу. Она увлеклась гитарой, собиралась создать девичью группу, заразила подруг этой идеей. Но Надежда отмалчивалась, никаких новых историй на её странице давно не появлялось. Он спросил Любашу о странном молчании сестры. Она ответила строкой в своём стиле: «У нас в доме с Надюшей каждый день скандальёзо гроссо. А-ха-ха! (здесь она вставила смайлик с хмурой рожицей), приписав: «Ветер, ветер! Ты могуч, ты гоняешь стаи туч, ты волнуешь сине море, всюду веешь на просторе, не боишься никого, даже Бога самого». Намёк о ветрености Надежды был более чем прозрачен, но не досказан и он тактично не стал любопытствовать.
 Люба умело обошла острый угол, не сообщая прямо о том, что Надя в очередной раз влюбилась. В этот раз в красивого молодого театрального актёра, не питерца, откуда-то из Сибири и стала по выражению бабушки, «выкидывать коленца». Поздно приходила домой, пропускала занятия в университете, грубила матери, отцу и даже бабушке, на что та ей однажды по-свойски заявила за ужином при всех домочадцах. «Ну, заиграл гормон! Правильный порядок раньше был, чтобы детки не закипали, родители их пораньше женили. Ты, дорогуша, ведёшь себя, как молодая кобылица, сорвавшаяся с привязи. Окстись, дура!».
Надежда рыдала, кричала, что бабушка не имеет права так с ней говорить, что она взрослая и самостоятельная, что бросится в Неву, если так с ней будут говорить. Люба весело расхохоталась: «Давай, давай, охладись, может, остынешь». Надя бросилась на сестру, их разнимали, Надежду отпаивали валокордином, она рыдала. Головчин, присутствовавший при этом случае, не преминул «лягнуть» тёщу: «Насчёт кобылицы, Клавде;я Дмитриевна, вы выразились в своём обычном старосветском репертуаре из каменного века, в котором до сих пор живёте. Чувство такта, по всему, малознакомое вам понятие».
 Естественно, сейчас же он получил от тёщи «старосветскую» же ответку, под усиленно сдерживаемые смешки девушек: «Ещё раз назовёшь меня Клавде;ей, конь сферический в вакууме, стану звать тебя лже Иоанном Домкратовичем. Только ржать можешь, врать, да зубы лошадиные скалить. Детьми нужно заниматься, бросил всё на Тамарочку, муж на передержке! Делового строишь из себя, мужа государственного, забыв о семье». Головчин, осклабясь, театрально развёл руками перед девушками, мол, видите, с кем приходится дело иметь.
И это были ещё не все неприятности, о которых Сафрону не говорили ни Любаша, ни Клавдия Дмитриевна: возлюбленный Верочки всё же ушёл из семьи, она собиралась с ним жить в свободной квартире на площади Труда — разгорался нешуточный семейный раздор.
Чуть позже случился в семье ещё один громкий скандал, о котором Любаша Сафрону тоже не рассказала. Однажды за чаем, когда вся семья была дома, заговорили о нём. Вспоминали с подачи Любаши его непосредственное поведение, мягкий характер, пылкий юношеский задор, открытость и прекрасное пение. Тут-то, затаивший обиду на тёщу зять, не утерпел и вставил в разговор свою ложку дёгтя. Подвигла, застрявшая в нём злоба на Сафрона, который перед отъездом в Баку, проигнорировал его просьбу и не зашёл к нему.
 — Этот, Клавдия Дмитриевна, по-царски облагодетельствованный вами восточный любимец с наивно-чистыми глазками агнца, — посмотрел он на тёщу, ухмыляясь победно, — за которым вы все заскучали, без вашего милого общества вовсе не скучал — наш пострел везде поспел. Видели бы вы, как резвился, шалун, в продвинутой тусовке! Дорогую гравюру дарил изменнице, эффектно падал перед ней на колени, руки заламывал, артист, горячо объясняясь в любви. Страшно вспомнить, Шекспировская мини трагедия! А женщина эта, вы только представьте себе! Без единого волоска на голове, лысая! Демоническая женщина с вульгарными вольностями! Парик сняла перед компанией, чтобы узнать, полюбит ли кто её такую. Драма в стиле Достоевского! Ловок, шельма, ловок, такой нигде не пропадёт…»
Клавдия Дмитриевна не дала ему договорить. С прилившей к лицу кровью, оттолкнувшись от пола, как на боевой колеснице, она покатилась к нему. Он испуганно вскочил, Тамара Мурадовна удержала мать, обняла. Она дрожала, что-то пыталась сказать, но долго не могла этого сделать.
Девочки за столом оцепенели. Любаша выронила из рук чашку, Верочка смотрела на отца с ужасом, Надя, навострив ушки, с интересом наблюдала за развитием пикантной ситуации, а Тамара Мурадовна повернулась к мужу, разъярённо выкрикнув:
 — В какой грязной конюшне у тебя хранятся такие гнусности?! При девочках говорить такое…
 — Томочка, — пробормотал он, разведя руками, — я, собственно…
Но Клавдия Дмитриевна неожиданно успокоилась. Глядя на него, она твёрдым тоном произнесла:
 — Врёшь, зятёк, врёшь, как всегда, врёшь, угорь. Облагодетельствовала я мальчика из своих, не тебе считать мои средства, живу в своём собственном доме, денег у тебя никогда не брала и не просила. И если даже и нечто подобное произошло с Сафроном, что мне трудно представить, уверенна, всё было совсем не так, как гнусно ты присочинил. Он чистый мальчик! Да, эмоциональный и порывистый, чистосердечный и наивный, но и умный, умный, добрый, честный и жалостливый. И на колени может упасть, может! Кто-нибудь сейчас из нынешних мужчин на колени перед женщиной упадёт?! Врёшь, всё было не так, не так, присочинил ты всю эту гадость. Ты — подпольщик, от света прячешься, людей не любишь, а Сафрон может любить и жалеть людей, что тебе недоступно и непонятно. Надеюсь, мы когда-нибудь с ним увидимся, и он мне всё сам расскажет, уж ему-то я непременно поверю! Сейчас я его спрашивать не буду, нечего беспокоить глупостями, ему и так нелегко.
Тут она напряглась и уставилась на зятя глазами кобры, приготовившейся к броску:
 —А ты-то, собственно, муж, как оказался на такого рода шабашах?
Головчин заёрзал, метнув быстрый взгляд на жену, изобразил серьёзную мину.
 —Это был юбилей одной нашей влиятельной и важной клиентки. Я был приглашён, отказаться от приглашения было бы некорректно, пришлось отсиживать положенный срок.
Глаза Клавдии Дмитриевны озорно блеснули. Её так и подмывало вставить «старосветское»: «Ничего ни отсидел, зятёк?», но глянув на внучек, она сдержалась:
 —А ты тоже что-то неординарное и дорогое дарил клиентке? — сказала она, нажав на слово «клиентке».
 — Ординарней не бывает, — вывернулся Головчин, — но это вас не касается, это связано с работой и на это деньги были выделены, от семьи ничего не отрывал.
Побледневшая Тамара Мурадовна была на срыве, глаза метали молнии. Мать притянула её к себе, успокаивающе поглаживая по спине, спросила зятя:
 —А Мотя тоже там был?
Головчин напрягся. Момент в разговоре становился щекотливым и опасным. Соврать он не мог, быстро сообразив, что настырная тёща непременно Матвея допросит. Но и быстро прикинул, что у него есть ещё шанс предупредить его по телефону и заставить повторить рассказ в том виде, в котором он преподнёс его семейству. Он не сомневался, что своим авторитетом «нагнёт» Матвея, поэтому с равнодушной миной пожал плечами, недооценив решительности и быстрой реакции ненавистной ему «вечно молодой феи».
 — Был. Пригласили и его, Мотя наша рабочая лошадка и непосредственно занимается беготнёй и делами клиентки.
Клавдия Дмитриевна открыла свой Nokia раскладушку, будто пистолет взвела.
 — Мотя? Приезжай срочно ко мне. Да, да, прямо сейчас. Нет, я сказала — сейчас!
Выслушав его долгое бессвязное бормотанье, она подняла брови, непреклонным тоном повторив:
 — Прямо сейчас, это срочно и важно, жду.
 Головчин пропотел.
 —Я пойду к себе, что же это такое? Суд? Мне не верят …это, знаете, — бормотал он, собираясь встать, — это какой-то…
 — Какой-то позор, — закончила за него Тамара Мурадовна, усмехаясь, и не дала ему уйти. — Тебе лучше остаться здесь. Я тебя не прощу, если ты сейчас сбежишь.
Ему осталось только обиженно крякнуть, а Тамара Мурадовна повернулась к дочерям.
 —Девочки, идите, пожалуйста, к себе, вы довольно уже наслушались здесь всякого бреда и дряни.
 Девушки покорно встали, оглядываясь, ушли. Матвей приехал через полчаса. Глянул на Тамару Мурадовну, на Головчина, смутился до красных ушей и опустил голову. Клавдия Дмитриевна пригласила его в свою спальню и прикрыла дверь. Выехала она минут через двадцать. У Матвея было лицо человека, вышедшего из парилки, которому плохо. Виновато глянув на шефа, он торопливо заспешил к лестнице, даже не попрощавшись.
 — Ну, что, настоящий полковник, — сказала Клавдия Дмитриевна спокойно, — давит грудь подоконник? Плохо ты муштруешь подчинённых. Мотя мне рассказал, как дело было, не все остатки совести ты вытравил из своих сотрудников, враль. Тамарочка, зайди ко мне, лапонька.
Тамара Мурадовна, с ненавистью бросив мужу: «Швондер!», ушла к матери, а он в ярости спустился в свою комнату. Хотел позвонить Матвею и наорать, но швырнул телефон на диван, достал из секретера бутылку коньяка. Шепча: «Старая сука, Салтычиха! Мотя! Кисель, размазня! Пинками, пинками в три шеи прогоню! Уволю чмо сыкливое!», сделал несколько жадных глотков. Тамара Мурадовна в эту ночь спала на диване в гостиной, он правильно оценил ситуацию и не решился «будить лихо».
Хорошие отношения с тёщей разладились у Головчина довольно скоро после женитьбы. Когда Тамара Мурадовна была беременна первенцем Верочкой, он повёл себя неосмотрительно вольно: завёл тайные шашни с молодой актрисой, приходил домой поздно, выпивший, «выезжал» в странные краткосрочные командировки. Мудрая сова тёща не могла не заметить сияющий лик зятя, рассудив по-житейски просто: «Если у мужа через год женитьбы, при беременной жене засияли глаза, значит, прячет грешки», высказала ему в глаза свои претензии.
В первый раз деликатно, мол, беременной супруге нужно уделять больше внимания, мы ждём первенца, а аура в семье в это время должна быть праздничной. Головчин грубо и дерзко, с трагичным надрывом (лучшая защита — нападение!) артистично наговорил ей, мол, он кормилец, времена трудные, пашет, как вол, света белого не видит. Но это не прошло — не на ту нарвался. «Времена всегда трудные, — остудила его фальшивый пафос Клавдия Дмитриевна, — насчёт кормёжки, пока я жива, можешь не беспокоиться, кормилец. Голодными никто не останется, а вести себя, как любящий муж, ты обязан, плохого отношения к дочери я не потерплю».
 Злобясь, он немного поутих, затаился, но явную угрозу в тоне тёщи хорошо услышал и простить не мог. Долго, коротко ли, но противостояние росло, начавшиеся ссоры с женой он относил на счёт тёщи, считая, что вредная старуха накачивает дочь из-за вражды с ним, он даже стал считать жену послушной дурочкой под пятой матери. Но это был не стиль мудрой старухи. Ухудшения ситуации она бы не допустила, но и терпеть наглость зятя не стала бы, за ней бы не заржавело. Но дочь хотела сохранить семью, надеясь на исправление мужа. Не хотелось ей и скандала в доме. Она долгое время лавировала и отмалчивалась в разговорах на щекотливую тему с бдительной и гневливой матерью, не желая разборок, которые та могла устроить с мужем. Но однажды, уже после рождения Любаши, разрыдавшись, не смогла сдержаться: «Мамочка, мамочка, милая мамочка, какая же женщина не догадывается об этом, прожив с мужчиной столько лет? Как горько я ошиблась, мамочка, не вижу выхода и девочек жалко без отца оставить. Я его презираю! Он, мама, во всём фальшивый, фальшив с самым святым — с детьми!». И неожиданно, вскочив, сжимая кулаки, вскричала: «Мамочка! И как же он отвратительно фальшив даже в постели!»
 Мать с дочерью долго плакали, обнявшись. В последнее время Тамара, когда рядом не было дочерей, стала на муже отрываться, остро чувствуя в его действиях и словах фальшь, всегда произносимых с самодовольно-усмешливой маской на лице. Понимая, что это бесполезно, она продолжала корить его за то, что мало проводит времени дома, приходит поздно и часто подвыпивший, постоянно ссылаясь на работу, посиделки с нужными людьми. Её мозг уже давно непроизвольно и уверенно переводил это посиделки в полежалки, она заводилась, накидывалась на него, он с оскорблённым видом защищался. Кончалось это тем, что она уходила плакать на балкон и ложилась спать на диване в гостиной.
 Засыпая один, после последней стычки с тёщей из-за поклёпа на Сафрона, накормленный порцией уничижительного ассорти от Тамары, которая  ушла спать в гостиную, он думал, что пронесёт и в этот раз. Но он ещё не знал, что бочка раздора переполнилась последней каплей: подруга Тамары по университету, по доброте душевной, рассказала ей недавно в телефонном разговоре о недавней его интрижке с одной ветреной замужней знакомой. В этот раз Тамара Мурадовна твёрдо решила разорвать отношения с мужем — кризис назрел. Она посвятила в эти планы мать, та сказала, что нужно всё хорошо обдумать, мол, этот скользкий угорь способен на любую подлость.
 Саша, в своих сообщениях Саша, писал о невесёлых семейных новостях. Недавно Матвей в сердцах рассказал ему, что на него взъелся Головчин и чуть не выгнал с работы, что недавно Матвей рассорился с отцом и обидел его. Неожиданно для всех он продал свою Toyota Camry и пересел на отремонтированный старый Hyundai Solaris. Узнав об этом, дедушка попросил у него сто тысяч, чтобы подготовить дачу к лету, подчинить крышу и поправить забор, но Матвей ему отказал, мол, собирается взять ипотеку на квартиру, деньги ему нужны на первый взнос, а зарплату ему урезали. Дедушка обиделся, напомнил ему, что давал ему двести тысяч на этот Hyundai Solaris и не требовал возврата денег, но ругаться не стал, только тихо сказал: «Бог тебе судья, сынок. Ты вроде вражеского лазутчика в семье. Крышу я починю, а вот сможешь ли ты свою дырявую «крышу» починить, вопрос. Разве что прикроешь своим новым смартфоном, который стоит больше ста тысяч».
В следующий раз Саша написал, что из-за него случился ещё один неприятный случай, опять же связанный с Матвеем. Он решился отчитать его за игры на деньги, попытался убедить, что это добром не кончится, но Матвей, расхохотавшись, показал ему пачку денег и сообщил, что с картами он завязал, поскольку нашёл стоящее дело, что у него появился отличный информатор на спортивном тотализаторе и он уже снял отличные пенки. Саша пытался его убедить в сомнительности любых лотерей, но Матвей отмахивался, смеялся и он всё рассказал бабушке.
 Они говорили с Матвеем, когда деда не было дома. Матвей обозвал его Мальчишом-Плохишом, хотел ударить, бабушка схватила его за руку и разрыдалась. Рассказал Саша и о том, что солнечный мальчик Игорёк часто болеет, а у Геры началась дикая депрессия из-за какой-то страшной семейной тайны, которую ему открыла мать. Друг до конца не открывается, говорит какими-то загадками и даже стал курить.
  Недавно он написал, что они с Ге;рой часто его вспоминают, а Ге;ра говорит, что первый раз в жизни встретил человека, каких никогда не встречал. Заканчивал Саша своё письмо словами: «Ну, обо всём подробно расскажу, когда вы приедете, мы о вас часто говорим. Может быть, Ге;ра вам расскажет о своей тайне, он вас уважает. Солнце русской поэзии. P.S. Видел Любашу с гитарой, она стала такой красавицей! P.P. S.S. Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую вы снимали, жалеет, что вы уехали. Она принесла ваше пальто, костюм и туфли. Решила пока не пускать новых квартирантов и сделать ремонт».
Разговоры с людьми, с которыми ещё недавно он общался вживую, живо воскрешали их облик, манеру говорить, жесты. Часто он мысленно проходил тот свой путь в светлый и морозный день от дома Голубятниковых к дому Клавдии Дмитриевны вдоль замёрзшей Невы по Васильевскому острову, как стоял на площадке у Ростральных колон, изумлённо обозревая открывшуюся великолепную перспективу города, его грандиозность и величие. И теплело сердце, озарялось улыбкой лицо от воспоминаний встреч с такими разными, теперь далёкими, но ещё более близкими людьми.
 Но центром всех его воспоминаний была, конечно, она. Чаще всего в памяти всплывала картина их первой встречи, беседа в кафе, чудился запах её духов, вспоминались глаза, оживающие мгновенной зелёной вспышкой, когда она смеялась. Глаза со странной особенностью: их зелень темнела влажным малахитом, когда она задумывалась, грустила или усмехалась. Но эти же глаза, могли терять свет в ярости, становясь чёрными маслинами, налитыми гневом и слезами. Так было, когда её побелевшие губы, чужим голосом выбрасывали гневные слова в лицо Михаилу. И это была другая женщина — беспощадная амазонка! Это впечатление охватило его в тот миг не только от того, что изменился её облик — это был другой человек, незнакомый ему — другая женщина.
Не мог не думать он и о Правдатворове. Он сразу почувствовал к нему расположение,  уважение и интерес, отмечая, что Аркадий, умён, красив, выделяется на фоне мужской половины празднества некой аристократической статью и манерами и гордо поднятой головой с печальными умными глазами. Ему нравилось, что он никогда не отводил глаз в сторону, когда с ним говорят, смотрит на собеседника внимательно, заинтересованным взглядом. Когда же он немного опростоволосился под воздействием алкоголя, декламируя свою оду Агнессе, то его искреннее смущение от пародии на неё Афанасием и беззлобный хохот гостей, неожиданно обнажили в нём и другие черты: детскую стыдливость, незлобивость, признание ошибки. К тому времени он уже был заметно нагружен, но как же мгновенно взял себя в руки, когда деловито и профессионально оценивал их с Захаром подарки Агнессе!
 К концу именин Сафрон совсем уверился, что у Аркадия с Агнессой не только деловые, но и какие-то давние более близкие отношения. Об этом и сам Аркадий довольно прозрачно намекнул во всеуслышание (грежу милостью королевы!), да и кое-кто из гостей, пожалуй, что-то об этом знал, судя по выражению их лиц и улыбкам, когда он это говорил.
Ревности, чувства зависти к нему, ни на именинах, ни сейчас, когда вспоминались перипетии того памятного вечера, он не испытывал. Однако ощущал смутное чувство, что несмотря на трогательное отношение Аркадия и Агнессы друг к другу, связка их не крепка;. Существовал какой-то незримый надлом в этих отношениях, трещинка, неопределённость, неясная для чужих глаз. Нельзя было понять любовники ли они, а если да, то почему этого не видно на их лицах — на лице Аркадия страдание, а Агнесса несколько раз повторила, что он её лучший друг. Так размышлял Сафрон и кое-что в его размышлениях выглядело правдоподобно. 
2.
Аркадий познакомился с Агнессой на вернисаже молодых художников, где были выставлены и её пейзажи. Ей — двадцать пять, ему тридцать четыре года, он разведён, дочь осталась с матерью и отчимом, но о дочери он заботится. Они встречаются, он покупает ей то, что просит, гуляют вместе, ходят в кино.
Красотой и эрудицией молодой художницы он очаровался сразу. От предложения сходить в ресторан она не отказалась. Они мило провели вечер, обменялись телефонами, перезванивались. Как-то оказались вместе на банкете в честь юбилея одного маститого художника. Сидели рядом, он нежно ухаживал за ней (и не один он), но и в этот раз она уехала одна, а от его объятий при прощании мягко отстранилась.
Он заболел ею. Стал захаживать в её салон, сдавал на комиссию картины, иконы, старинную фарфоровую посуду, раритеты. На её двадцать восьмом дне рождения, в квартире на Васильевском, он познакомился с Иннокентием, Савелием и Афанасием, подружился и с ними, и с молодыми людьми из её окружения, легко вошёл в их круг. В этот вечер ему казалось, что она относится к нему нежно, и хотя никаких намёков остаться с её стороны не было. Он умышленно задержался, когда уже под утро хорошо отдохнувшая компания стала расходиться.
 Выпил он много, воодушевлённо говорил о своей любви, о серьёзности намерений, о женитьбе, а после потерял голову и почти набросился на неё. Исступлённо целовал, сжимая в объятиях, пытался раздеть. Она ослабла, вырваться из объятий не пыталась, но в горячке он не сразу заметил, как она побелела, а стоит на ногах лишь от того, что он держит её. Протрезвев и испугавшись, усадив её на стул, принёс воды. Она пила стуча зубами о стакан, была, чуть ли не в обморочном состоянии. Ему хватило ума понять, что это не женское жеманство (такое изобразить сложно и зачем!), а нечто другое, и в данный момент не нужно больше делать грубых попыток овладеть ею. Просил прощения на коленях, она молчала, растирая руки, на которых остались следы его рук.
 Размякший, протрезвевший и пристыжённый, он сидел рядом с ней, говорили долго. Она просила больше не повторять подобного, что он ей нравится, когда-нибудь всё объяснит и сама скажет ему, когда сможет любить. Это сможет невольно аукнулось в нём мыслями о какой-то её болезни. Но она объяснила, что не может не по каким-то пресловутым женским делам или болезни, а по психологическим причинам, о которых она ему непременно расскажет позже, так как доверяет ему. К тому времени она уже носила парик, после безуспешных попыток вылечиться.
Позже, сняв парик, рассказала ему всё: о матери с отцом, о своём детстве, о связи с Белоцерковским, его мерзком поступке, о бесполезном лечении, о страданиях, страхе перед мужчинами, о том, что не может в себе пересилить панический страх и отторжение к ним.
 Заскрипев зубами, он говорил, что хотел бы убить негодяя, улыбаясь, она же с жёсткой интонацией заявила, что и сама может это сделать. Ошарашенный, он опять стоял перед ней на коленях, предлагал руку и сердце, твердил, что любит ещё сильнее, Агнесса горько усмехалась: «Представь, какой я стану лет через пятнадцать, ты будешь видеть меня такой возвращаясь домой, и даже не так страшно это. Ты никогда не забудешь того, что я рассказала тебе о себе, блудливой глупой кошке, но ещё страшней то, что я сама этого никогда не забуду! Каждый раз, когда ты будешь меня обнимать, у меня в голове будет оживать то, как я себя поругала, поругала своё девство со сладострастным мерзавцем. Несчастная Сонечка Мармеладова отдала своё девство ради спасения своей семьи, а я? Сытая, не бедная, жившая на всём готовом, ради чего на это пошла? По грехам нам воздаётся».
Подавленный рассказом он пытался её переубедить, понимая, впрочем, что его попытки будут безуспешны, по крайней мере, сейчас. Расстались они скомкано, она поцеловала его в щёку, сказав, что он друг, но время покажет, что будет дальше, он же, волен жить, как захочет. Прощаясь, усмехнулась: «Не тронь его. Он мне нужен живым, время ещё не пришло, не накопилась ярость. Когда-нибудь я отомщу». Между ними установился некий вид перемирия, болезненные вопросы сближения они больше не трогали. Их решение осталось за Агнессой, а он со вздохом принял такое соглашение.
Перед именинами она была задумчива, молчалива, нервна, о чём-то думала, а за день до празднества сказала ему, что пригласила и Белоцерковского. Он возмутился, но быстро догадался, что она решила выполнить свою задумку. Просил этого не делать, чтобы не портить гостям и себе вечер, но она усмехалась, говоря, что хочет его увидеть, взглянуть в глаза, посмотреть, как он себя будет чувствовать. И наконец, не выдержав, раскрыла свой план мести, называя его публичной казнью.
 Как мог он отговаривал её, мол, не нужно портить вечер гостям, что мертвецов оживлять опасно, не нужно раскапывать могилы, наказание само найдёт его, но она попросила его ни во что не вмешиваться, поскольку думает, что это возможно поможет сбросить груз с души, что ей надоело жить в маске, а эта месть и каминг-аут, возможно, вернут её к нормальной жизни и её психологические трудности разрешаться.
 Говорила, что её психотерапевт Твердохлебов, посвящённый в её план, долго раздумывал, но сказал, что были случаи в психиатрии, когда метод, так называемого, триггера, возвращал людей к норме, но чаще случалось, что состояние ухудшалось. Настаивал на том мол, шаткое это дело, непредсказуемое, а предугадать финал проблематично.
Аркадий развёл руками, он думал иначе. Считал, что выше справедливости — прощение, что прощение и есть отмщение. Она над его словами раздумывала, но осталась при своём мнении. Неплохо изучив её характер, уверенности в том, что будет так, как она предполагает, у него не было, он надеялся сам вернуть её к жизни своей нежностью, любовью, заботой, а для этого нужно было время. Пришлось жить в ожидании того счастливого мига, когда он обнимет её и она не оттолкнёт.
И вышло то, что он смутно предполагал. Выполнив свою месть, при этом как-то совсем уж сумбурно, она почти сразу осознала, что сотворила ненужную глупость. Стыд мучил её. Она сразу стала ещё скованней, рассеянней, куда-то уносилась мыслями, вздрагивала испуганно, потребовалась помощь Твердохлебова. В итоге, замкнулась, перестала улыбаться, а на месте лопнувшего гнойника образовалась ноющая язва.
Нужно, однако, сказать, что Твердохлебов Алексей Данилович знал о своей пациентке гораздо больше, чем Аркадий и знаком был с ней дольше. После длительных попыток вернуть волосы у наших врачей и за границей она впала в депрессию и по протекции знакомых обратилась к нему за помощью. Случился естественный процесс общения с беседами и откровенностью обеих сторон, в Алексее Даниловиче она нашла понимание и участие. Он не стал ей говорить, что его жену на почве стресса, когда-то постигла та же беда, правда не с полной потерей волос. Он узнал, как всё было на самом деле, она рассказала ему всё: о её детстве, отце, семье, как сошлась с Белоцерковским. На его вопрос — любила ли она его до зверской выходки, долго раздумывала. Но ответила утвердительно, что оставшись без родителей в чужом городе, у неё не осталось никого кроме Михаила, она была одинока, юна и беззащитна, знала его давно, верила ему, он не бросил её.
 Прояснился для Алексея Даниловича и так интересовавший Михаила конкретный вопрос: с чего она стала отказывать ему в близости? Предыстория была такова: это был момент, когда она почувствовала, странные изменения в организме. Началось же, когда она решила освоить коньки и записалась в группу. Однажды разгорячённая, после занятий и горячего душа, она прошлась по зимнему городу, дома поднялась температура.
 С простудой молодой организм справился быстро, но появились странные выделения, нарушился цикл, боли внизу живота. Гинеколог поставил диагноз — аднексит, назначил лечение, прописал обязательные осмотры, антибиотики, на некоторое время запретив секс.
Стыдясь ходить к врачам, она кололась сама. Опыт был: в своё время она колола мать во время её болезни. От Михаила скрывала, стеснялась, придумывая разные отговорки, ожидая разрешения врача. Когда же он накинулся на неё, она защищалась, что, видимо, ещё больше подстёгивало его, и он, озверев, смял её мужественное и совсем не детское сопротивление.
 — — —
В Баку припекало солнце, буйно цвели деревья и клумбы. Уже асфальт раскалялся после полудня, широкие проспекты пахли битумом. Мужчины переходили на майки, летние распашонки, девушки с радостью обнародовали стройность ног. Давно открылись летние кафе и чайханы, шумели восточные базары. Там пахло аппетитным шашлычным дымком, свежевыпеченным лавашом, пряностями и разносимым по рядам громогласными торговцами ароматным чаем в грушевидных стаканах армуды. Прилавки ломились от овощей и фруктов, молодой свежей зелени, усатые продавцы сбрызгивали свой нежный товар водой, весело скалясь зазывали покупателей. Храбрецы уже ездили на пляжи к солёно-йодистой Каспийской воде с горячим лечебным кварцевым пескам. Когда спадала дневная духота, народ шёл на Приморский бульвар к морю, к благодатной прохладе и открытым кафе.
Лето атаковало стремительно, планируя, как обычно, взять город в полон беспощадным июльским и августовским пеклом. В часы бессонных ночных бдений Сафрон с тоской думал об этом и ему вспоминался тихий, будто задремавший исполин ночной Петербург; видел гранитные набережные, бережно обрамляющие замёрзшие вены неподвижной Невы, которая, наверное, уже должна была вскрыться ото льда. Закрывал глаза, а внутри него шло хаотичное движение мыслей и чувств, сотканных из клубка воспоминаний его короткого пребывания в Северной столице. Пёстрой чередой проплывали перед ним лица, вспоминался их говор, такой непохожий на говор жителей его родного южного города.
Воспоминания приходили яркими кусками, как акты пьесы с его участием. Все герои этой пьесы, даже проходные персонажи: — старик, с которым он встретился ночью во время прогулки по городу, или таксист, подвозивший его к дому Клавдии Дмитриевны, были милы его сердцу и дороги. Лишь два персонажа виделись чёрными кляксами на листе с экспозицией пьесы. Ими были погрязший в своём откровенно отвратительном величии и снобизме и амикошонстве Головчин, он представлялся ему слизнем на зелёном листе, полном липкого злоядия. К Белоцерковскому он до сих пор не подобрал эпитет. Он виделся ему отвратительным человеком-невидимкой, зачем-то прибывшим из прошлого Агнессы, которого она осветила, а он, разоблачённый, без возражений выслушав приговор, исчез в какую-то чёрную дыру. Оставалось в осадке: зачем приходил с этим прошлым, чего хотел? Неужели ждал прощения?
Часто вспоминал Матвея, думая о нём без отторжения и даже с жалостью. Его странное поведение, погружённость в себя, закрытость, временами плохо сдерживаемая агрессивность оставили неприятный осадок. Он оставался для него неразгаданным, дать определение его внутреннему мироощущению, он так и не смог. Матвей ему не звонил, молчал, а он, решив, что его звонок может выглядеть нетактичным напоминанием о долге, тоже не звонил. К невозврату долга он отнёсся спокойно: не возвращает, значит, пока нет возможности — так было принято в его дружеской среде, а найти его он сможет легко, ведь Саша знает его телефон.
Мысленно окидывая сюжет Петербургской пьесы и его персонажей, он с удовлетворением заключал: «Так и везде — хороших людей всегда больше, а в моей неоконченной северной пьесе, соответственно, процент отрицательных героев несущественен».
Но, конечно же, главной героиней этой неоконченной, неожиданно прервавшейся для него пьесы, оставалась Агнесса, — её образ матрицей поселился в голове. Пьеса её судьбы продолжалась за три тысячи километров от берегов Каспия без него, какие сюжетные хитросплетения происходят сейчас вокруг неё, были ему неведомы — он мог только предполагать развитие событий. Она сама ему не звонила, позвонить он стеснялся. Единственным человеком, который мог хоть что-то рассказать о ней, был Захар, но и он знал мало.
Сафрон боролся с унылым голосом сердца, говорившим — она не предназначена тебе. Кто ты такой перед ней? Средненький и неприметный человек, школьный педагог без учеников, неуч-музыкантишка безо всяких достижений, бедняк, в принципе, провинциал из южной республики. Избранником этой женщины с горькой судьбой, думалось ему, должен стать, конечно же, долготерпеливый Аркадий, человек её круга, любящий давно и к тому же находящийся рядом с ней. А я… я  рядом с ним слепой щенок.
Он пытался смиряться с этими мыслями, но сердце не смирялось, тихо роптало и обрастало непреходящей нежностью к её образу. Обидчивая и беспокойная госпожа Надежда нашёптывала: финал пьесы туманен, не дописан, всё в жизни возможно, лишь небесам открыто будущее. Тогда он ободрялся и говорил себе: позовёт — помчусь, полечу в тот же миг, чтобы быть рядом, слышать её голос, видеть удивительные малахитовые глаза, но уже через минуту падал духом.
В одно из очередных ночных бдений, ему вспомнилось, всегда казавшееся ему странным, одно длинное высказывание бабушки, звучащее, как некая математическая формула. Его она произнесла в то время, когда он горевал, погрузившись в депрессию.
Однажды за вечерним чаем, погладив его по голове, она тихо проговорила: «Время, мой мальчик, идёт только вперёд, его не провернуть назад. Но оно из-за силы чьей-то неисполненной любви иногда может притормаживать или ускорятся, чтобы дать возможность любящим сердцам встретиться. Оно ускоряет движение любящего человека идущего из точки «Б» в точку «А», где его ждёт любовь, но в то же время притормаживает ход человека, ожидающего любовь в точке «А». Время милостиво, дружочек, оно может себе позволить встретиться любящим сердцам». «Ах, бабушка, бабушка! — проговорил тогда он. — Люди смогли решить гипотезу Пуанкаре, но твоя теорема о движении сердец сложнее любой математической загадки, ведь это сугубо личное, не материальная субстанция, а невидимая метафизика движения душ».
Сейчас ему думалось: «Заветная точка «А», по которой я скучаю, не стоит на месте. Она движется по непредсказуемой дороге жизни и судьбы, не зная о моей любви, а рядом с ней любящий человек. Бабулечка, бабулечка, я наивный мальчик, только тогда понял, что люблю, когда оказался вновь в исходной точке «Б», из которой руки ей не подать, не увидеть этих завораживающих глаз, не сказать заветных слов. И выходит, как у Бродского: «Идя из точки «А», там поезд на равнине стремится в точку «Б», которой нет в помине».
Он призадумался и сказал себе уже вслух: «Хотя, бабушка, ты всегда права! Мы с тобой не реалисты, всё расставляющие по точкам в диаграммах, не математики и мыслим другими понятиями, думающие сердцем. И тлеет во мне, разгораясь, надежда, что встреча с Агнессой не могла быть случайной, не для того мы встретились, чтобы не соединиться. Мы живём во времена, когда расстояния быстро преодолеваются, я должен вновь оказаться рядом с ней. Я непременно вернусь в точку «А»!
Деликатный Гриша давно заметил его состояние, но ничего не спрашивал. Но недавно они засиделись на кухне за бутылкой вина, София спала и Сафрон пылко рассказал ему всю историю своей поездки в Питер. Говорил скомкано и горячо, Гриша слушал молча, а когда он сжал голову руками и простонал: «Я люблю её, Гриша! Тугодум, увалень, нерешительный, стеснительный, живу чувствами, не из тех мужчин, что всегда уверены в себе. До меня, как до жирафа, только здесь в разлуке дошло, что люблю», он остановил его горячечным спичем.
К Грише со школы приклеилось прозвище Одиссей за его не по годам житейскую мудрость и твёрдость в отстаивании своих убеждений, часто пылких и наивных. Он вступал в споры с учителями, директором, со взрослыми; в пацанячих стычках всегда был на стороне слабых, если приходилось биться, никогда не покидал поле битвы,
 Сафрон всегда был на его стороне, хотя и не обладал, как он, навыками кулачного боя, впрочем, упавшего тогда, по твёрдым понятиям не били, а бить со спины было подлянкой. Как и Сафрон, он был из тех русских могикан, которые не покинули Баку во времена кровавых событий распада страны. Обычно молчаливый, иногда он мог разгореться и говорить долго и горячо и остановить его было трудно. И сейчас он горячо заговорил, стукнув кулаком по столу:
 — Брат, твоя бабушка любила говорить, что нельзя сделать омлет, не разбив яйца. Ты меня удивляешь, раскис, растёкся киселём! За любовь нужно бороться, вспомни, как мне пришлось бороться за любовь Софочки, когда за ней стал ухлёстывать наглый городской мажор на «Порше» сынок уважаемых в городе высокомерных родителей толстосумов. Я ходил на разборки один, он — с вооружённой кодлой и мы разобрались! Меня не побили, не убили, не оскорбили, поняли меня, — такую позицию мужчины и в Африке поймут и зауважают. Любить на расстоянии, брат, конечно, прекрасно, но это как-то книжно и нелепо, это в книгах писатель решает судьбы героев, в жизни — ты сам решаешь свою судьбу, в конце концов, никто не отменял естественный отбор. У тебя нет другого выхода, как быть с ней рядом, чтобы добиваться её любви. Что тебя сдерживает? Будь уверен, что мы присмотрим за могилами твоих близких, они и для нас с Софой родные люди. Лети к ней, докажи свою преданность, может быть к тебе никогда больше не придёт такая любовь и до старости будешь локти кусать. Нужно бороться, брат, она должна увидеть, почувствовать твою любовь. На твоём месте я бы уже давно был рядом с той, которую любишь.
 Жадно поедая раскрасневшееся лицо друга заблестевшими глазами, Сафрон схватил его за руки.
 — Ты, прав, Одиссей, я полечу, но я хочу увидеть твоего мальчика, это же вот-вот должно случится.
— Аминь, братишка.
— — —
А время родов Софы неумолимо приближалось. Переваливаясь, как утка, она ходила, поддерживая большой живот, застенчиво улыбаясь виноватой улыбкой. Занятия на гитаре были отставлены, рождения ребёнка ожидали со дня на день. Гриша вечерами уезжал на работу, каждый час нервно звонил, Сафрон нежно ухаживал за женой друга, старался опередить все её желания, всю работу по дому делал сам, ходил в магазины, готовил еду, стирал.
 То что Софа носит мальчика было уже известно. Всё случилось, как всегда случается в таких случаях в непредсказуемый день и час. Гриша позвонил в двенадцатом часу ночи, сообщил, что едет домой, а через минуту после его звонка у Софии начались схватки. Скорая приехала быстро. Сафрон помчался вдогонку за неотложкой на своей машине, Гриша приехал в роддом через полчаса. Во втором часу ночи к ним подошла пожилая медсестра в халате, с цветастым платком на голове. Он был повязан, как у простой сельской русской женщины: закрывал лоб, щёки, обвивал шею и завязан на затылке. Радушно улыбаясь, она сказала им по-азербайджански, что мальчик здоровый, с мамой всё в норме, душевно добавив традиционное «Allah verdi!»
 Сафрон бросился к Грише с возгласом: «Бог дал, дружище! Она сказала — Бог дал! В начале было слово и слово было — Yes! Гриша! Бог дал!». Медсестра смотрела ни них улыбаясь, хотела уйти, но Сафрон, забывшись (хватать за руку незнакомую женщину считалось плохим тоном)), придержав её за руку, спросил по-русски: «Как вас зовут?» — «Айнур», — засмущалась женщина. Он суетливо достал из бумажника купюру в сто долларов, протянул ей со словами: «Айнур — значит луноликая! Вы, принесли нам благую весть с небес, луноликая!»
 Женщина засмущалась, спрятала руки за спину, отрицательно качая головой. Сафрон вложил ей деньги в карман халата, рассмеялся: «Наши кавказские обычаи, требуют подателю благой вести дать посильное вознаграждение, Айнур ханум, мы вас никогда не забудем, будем вспоминать добрыми словами». Женщина покраснела и неожиданно на хорошем русском сказала, улыбаясь: «Поздравляю счастливого папу». Сафрон обнял Гришу: «Это он счастливый папа. Habemus Papam! У нас есть папа!».
Они с Гришей пили на кухне, Сафрон опьянел, обнимал Гришу и повторял часто и восторженно: «Гриша, Гриша, Бог родился!» Когда уже расцветало, спросил: «Бро, а как Бога назвали?» Гриша лукаво улыбнулся: «Отгадай. Первая буква С». — «Сергей? — Прекрасное имя». — «Вторая буква А». — «Савелий? Согласен на Самсона, вес богатыря 3950, не томи, бро». — «Подсказка на миллион, третья буква…», — захохотал Гриша и, не докончив шутливую викторину, обнял его: «У нас новенький Сафрон родился».
Сафрон долго смотрел на него непонимающе, наконец, с повлажневшими глазами обнял: «Спасибо, спасибо, Гриша! Как бы сейчас радовались и Дана, и бабушка, и отец». Он выбежал в комнату, вернулся с кустом картона и кнопками прикрепил его к настенному шкафу, написав на нём фломастером: «У нас не курят! Здесь родился Бог».
Новый беспокойный человечек круто изменил жизнь друзей. Всё теперь вертелось вокруг ангелочка, требующего внимания к себе; осунувшаяся, похудевшая София похорошела, светилась счастьем. Весь дом уже знал о рождении ребёнка, соседи сердечно поздравляли Гришу, но в гости никто не набивался: держались негласной, веками соблюдаемой традиции — вето на сорокадневную изоляцию новорождённого от посторонних глаз. По настоянию Сафрона Гриша перенёс в свою спальню бобинный магнитофон. Теперь в ней тихо звучали классические струнные квартеты
 Больше всех радовался рождению мальчика пожилой сосед по этажу Салах, до сих пор работающий водителем автобуса. У него было шесть дочерей, с двумя из них Сафрон ходил в детский сад. Шесть дочерей для простого водителя в Азербайджане тяжёлое испытание!  По обычаю, их положено выдавать замуж с целым рядом всяких процедур, непременно с приданным, а процедуры эти довольно затратны для семьи девочки.
 Салах грезил мальчиком, а рождались девочки. Когда же родилась шестая дочь, не потерявший иронии Салах, назвал её Басти;, что переводится, как хватит, подтвердив этим глубинную связь и родство всемирного человечества, ведь испанское — basto, французское — baste, итальянское — bastare — это довольно, хватит.
Сафрон настраивался ехать в Петербург, но ему так уютно было существовать в новой реальности, с ощущением тёплой семейственности, воцарившейся в доме ещё совсем недавно погружённого в скорбь, что он откладывал и откладывал свой отъезд.
 В середине последней декады апреля, раздался телефонный звонок.
 — Захар! — вскричал он, глянув в телефон.
 — Привет, Колумб, ну и жарень у вас тут, я в куртке, а аборигены ваши все оголились, — весело трещал Захар. — Обалдеть! Ничего так здесь, симпатично, не ожидал, а девчонки чернявые прям пушистенькие. Такие топчики!
Сафрон обомлел.
 — Как?! Северный брат, ты в Баку?! Почему не позвонил?
 — Образовалась пауза, в кассе были билеты, решил по твоему методу познакомиться с восточным народом. Слушай, аэропорт у вас просто бомбический! Космический какой-то, наш Пулково отдыхает, запашок только здесь странный и не аппетитный…
 — Дыши от себя. Ты герой! Я еду, до аэропорта всего двадцать километров, — засмеялся Сафрон.
 —Тут меня водилы усатые атакуют, цены приемлемые. Скинь адрес, я доберусь, не маленький.
 —Нет уж, жди, я еду.
У Гриши был выходной. Сафрон возбуждённо ему сообщил, что прилетел друг из Питера, и он не знает, как быть: у них тесно, а в доме крохотный малыш. Гриша возмутился:
 —Ты обалдел? Мы же бакинцы, а не жлобьё какое-то, брат, встретим, приветим и разместимся. Твой друг — наш друг. Гони в аэропорт, мы с Софой долму приготовим и всё остальное будет, ничего не покупай.
Крепкую фигуру Захара на площади аэровокзала Сафрон увидел издалека. В расстёгнутой куртке, с перекинутой через плечо спортивной сумкой, он весело беседовал с усатым мужчиной, видимо, очередным страждущим таксистом. С разгона обняв, он затискал смеющегося друга, повторяя: «Брат, брат, брат, прилетел». Схватив его за руку, потащил к машине, заглядывая в глаза.
 — Классная тачка! — рассмеялся Захар, — садясь в машину, — у моего отца такая же была в девяностые с форсированным движком. Лет в пятнадцать я её угнал, но менты не дали погонять, словили быстро. Папаня хотел выпороть, да я его скрутил, не дался, больше он не пробовал воспитывать меня. Чего так похудел-то, тебя не кормят, болеешь?
Сафрон рассмеялся:
 — Пропал аппетит из-за тоски по Питеру, а ты в отличной форме, качаешься?
 — Из стороны в сторону, пятый угол ищу, — проговорил Захар, не отрывая глаз от окна. — Скукотища. Взялся за учёбу, выравниваюсь. Дружбаны все куда-то попрятались, движухи никакой, все уже строят планы на лето. Сеструха с хахалем мозги пудрят, им папанины аптеки приглянулись, пытаются со мной заранее решить вопрос делёжки. Нанятый отцом управляющий тоже не прочь откусить кусочек. Где сядут — там и встанут. Угодникова помнишь?
— Мне он показался довольно скользким угрём, — кивнул Сафрон.
 — А какой ещё масти должен быть юрист? Будущий навар греет сердце хмыря, руки потирает, хорошей работой надолго мной обеспечен. Мама болеет, деньгами меня спонсирует, отец ей хорошо оставил наличкой. Она терпеть не может слюнявого Сонькиного френда, боится его.
 —А лего-девочки, пушистенькие, уже не поднимают настроение? — улыбнулся Сафрон.
 —Во где, зануды! — провёл по горлу ребром ладони Захар, — а чем здесь пахнет?
 —Здесь сто лет нефть качали, кажется, всю выкачали, а запах остался.
 —А у нас корюшкой — самый сезон, — сказал Захар.
На современном трёхполосном шоссе Сафрон прибавил скорость, стрелка спидометра держалась у отметки 110 километров, Захар вертел головой, с интересом рассматривал окрестности, говоря:
 — Нормально водишь. Слушай, я думал, что здесь у вас какая-то Азия, Хоттабычи и Ровшаны в халатах и папахах ходят, а всё, как везде, дороги отличные, но как-то всё необычно, со своим лицом. Чего в Египет-то народ прётся? Здесь и море, и фрукты, и солнце, цены не особо кусаются, я в кафе перекусил — не дорого и вкусно, по-русски говорят, хотя и с акцентом, но смысл понимают.
 — Весёлый, сообразительный, отзывчивый и очень деловой народ. Туристы уже распробовали плюсы путешествий к нам, многие сюда стали ездить, ковид, правда, обламывает этот маршрут. Рек с гранитными набережными у нас нет, но есть Приморский бульвар, пляжи, увидишь местную экзотику, поедим восточной еды. Ты надолго?
 — Послезавтра назад.
 —Захар! Побудь недельку.
 — Сессия, брат, я уже здесь купил обратный билет, — развёл руками Захар.
Сафрон быстро глянул на него.
 —Ты, брат, стал совсем другим, каким-то серьёзным что ли.
 —Пора, наверное, хватит куролесить, я о матери теперь думаю. Умрёт — я один, как ты останусь. Сестра… жадная — в отца, боюсь, что эта делёжка рассорит нас, — с серьёзным лицом повернулся к нему Захар.
Они чудесно провели вечер, Захар в пять минут сдружился с Гришей и Софией, расстроился, что не знал о ребёнке и пришёл без подарка. Его успокаивали, от долмы, домашних солений и азербайджанского вина был в восторге. Гриша с Сафроном играли на гитарах. Пришло время удивиться и Грише, София с Сафроном сыграли выученную пьесу. В два часа ночи Гриша с женой ушли к себе, а друзья остались на кухне. Пили чай, Сафрон рассказывал, как прошли похороны Даны, как он жил всё это время и словно утомившись, неожиданно замолчав, повесил голову.         
 — А что ж ты не спрашиваешь? — выдержав паузу, спросил Захар.
 — О чём, брат? — вздрогнул Сафрон.
 —Дурика-то не включай, о ней, что Ваньку ломать-то, делать безразличный вид. Знаю же, думаешь о ней или забыл уже? Сам же говорил, такие оставляют отпечаток в сердце. Стёрся отпечаток? Притормозил благоразумно? В кусты слинял?
 —Захар, Захар! Я боюсь услышать что-то плохое, мне всё время думается, что с ней может случиться что-нибудь недоброе, а она мне ни разу не позвонила.
 — А у тебя, что руки отсохли? Погоди, — Захар прошёл в гостиную, вернулся с толстой книгой.
 —Это тебе от неё, она подписала, посмотри.
Сафрон побледнел. Бережно взял в руки роскошно оформленную большеформатную книгу об Эрмитаже. Все странницы в ней были с прекрасными иллюстрациями и аннотациями, с замиранием сердца глянул на форзац. Неровным почерком с наклоном вправо она написала: «Чистому и светлому Сафрону. Верю, что тебя ожидает счастье». Он несколько раз перечитал эти короткие строки, поднял на Захара подозрительно повлажневшие глаза.
 —  Я перед отлётом забегал к ней в салон сказать, что лечу к тебе. Она в самом деле изменилась, грустная, улыбается натянуто, будто всё время о чём-то думает. Хотя… когда подписывала книгу, знаешь, ожила, улыбалась мечтательно, мне так показалось.
 —Долго с ней говорил? — спросил Сафрон, машинально поглаживая книгу.
 —Минут пятнадцать. Просила зайти к ней, когда вернусь, рассказать, как ты живёшь. Давай выйдем, курить охота.
Они вышли во двор, уселись на придомовую скамью, под раскидистой ивой. Небо уже розовело, было свежо, в роще кричали проснувшиеся птицы, Захар с интересом разглядывал двор, курил.
 — Старый двор, хрущёвки, похоже на старые Ленинградские дворы. Тихо, чисто, уютно, как-то просто, по старинке, мирно, беседки во дворе со столиком для доминошников и у нас так раньше было. Питер, будто сирота, брошен, рушится, похваляемся фасадами, а за ними дворы-колодцы в старом городе, коммуналки, грязные арки, крысы. Гриша говорил, ты в Питер собираешься, кстати, классный парень и жена стоящая, вот бы такую же встретить. Хочешь её увидеть?
 —Хочу, только…имеет ли смысл, кажется, она сделала выбор …
—Аркадий… ну не знаю … с виду мужик достойный, но не думаю, что она с ним останется. Может быть у них что-то и было, может быть даже и сейчас есть. Он, наверное, любит, она … не знаю, не уверен, счастливой не выглядит, а ведь должна была сиять, как все бабы при любимом мужике-то? И вообще, не вижу я их парой.
 —Почему? Ты в какие-то психологические дебри уходишь, все твои предположения странны по крайней мере.
Захар заговорил горячо и быстро:
 —Э, нет, брат! Я молодой, но зоркий сокол, жизнь научила. На её дне рождения я всё снимал, в смысле просекал, хотя в оконцовке на грудь прилично принял. Просекал, как она на него смотрит, как говорит с ним, как смотрит на тебя, как с тобой говорит, сравнивал картинки. Между прочим, поначалу и свои шансы оценивал, но недолго. Знаешь, на меня она смотрела по-доброму, но как на школьного шалуна смотрит училка. С Аркадием говорила, как со старым добрым другом, все слова с которым давно проговорены, никаких новых, думаю, не будет ими сказано, если сойдутся. Уверен, он мужем путёвым будет, она об этом знает, но что-то, блин, не так, сквозняк какой-то между ними. Ты только не злись, зашёл я как-то в салон, её не было, ну я у Тани и поспрошал, что, да как. Короче, они на постоянке не жили и не живут, встречаются, расходятся по своим углам, а в салон он давно не заходил. Таня удивляется и не понимает, что произошло.
— Зачем ты это сделал!? Это не красиво.
— Что такого? — пожал плечами Захар, — разведка должна работать.  Понимаешь, если они станут жить вместе, это будет как бы продолжением их долгой тусовки, но без новизны, кекс разве что, извини, оживит их на некоторое время. Хотя … он уже не юноша, а у неё скелет в шкафу серьёзный. Надёжность — это хорошо для обычной бабы, но она же баба не обычная, да ещё умная и с историей. Устроит ли её такая болотная жизнь? Да и его тоже, — не сопливый менеджер по продажам, мужик, считай, жизнь прожил. Короче, как-то у них не по-нашему, как в кино, блин, французском.
Сафрон удивлённо вскинулся.
 — Откуда ты стал брать такие слова? Ты меня удивляешь, прямо психоаналитик!
 — Психоаналитик на минималках, — ухмыльнулся Захар, — я много передумал за это время.
 —И как же она улыбалась ему и мне? — сглотнул подступивший к горлу комок Сафрон.
Захар цыкнул зубом.
 — Ему — как к любимым рыбкам в аквариуме. Рыбок, конечно, можно любить, но это всё ж только рыбки. На тебя… (Захар ненадолго задумался) … так на меня смотрела когда-то Катя Сухова, моя первая школьная любовь, так на меня ни одна женщина не смотрела после. Хотя… в её взгляде на тебя было ещё что-то. Как бы это сказать? Вот! Она как бы приценивалась!
 —Захар! — вырвалось у Сафрона.  —  Что ты несёшь?! Она не деревенская баба, не торговка, а я не картошка!
Рассмеявшись, Захар щёлкнул пальцами.
 — Да, ладно, не нервничай. Ни как на кобеля смотрела, а типа, как на хорошую картину в музее. Бро, а в женщинах по твоей теории должны оставаться отпечатки мужчин?
 —Должны, — глухо ответил Сафрон, — может быть даже сильней и крепче, чем у мужчин, такое в романах описывается.
 —Ну, вот. Она же написала тебе: чистому и светлому Сафрону! Чем не отпечаток? Чистый и светлый! За это брёвнышко тебе есть смысл ухватиться.
Сафрон раздражённо повёл головой.
 — О чём ты говоришь, теоретик с жизненным опытом? По-твоему за эти два качества она должна меня полюбить? Один нынешний французский писатель мудро заметил: «Если ты знаешь, почему ты кого-то любишь, это значит, что ты его не любишь». Мало ли чистых и светлых людей? Большинство женщин их даже не замечает. Замечают, как раз, ярких, понтовитых и крутых.
 —Добавь и упакованных, но эта песня, брат, про консуматорш. А когда незаметных и светлых настоящие женщины узнаю;т ближе, брат, их любят сильнее, чем понтовитых, — лукаво блеснул глазами Захар. — Много ли женщин открыто говорят так о мужчине, которого видели всего-то пару раз? Зачем же ты хочешь в Питер? Страдать? Ход неверный. Слушай, пойдем, покемарим немного.
Сафрон разложил диван. Захар лёг лицом к стене, а он долго ещё сидел на кухне. Ребёнок плакал, София на цыпочках выходила в ванную его подмывать Так же тихо возвращалась в спальню, нежно приговаривая: «Тихо, тихо, лапонька», после в спальне тихо запела колыбельную. Малыш иногда похныкивал и тогда Софа ласково пропевала: «Баб-баю-бай, спи, мой мальчик, засыпай».
 Сафрон улыбнулся. Еле слышно звучал струнный квартет ре-минорный № 13 В. Моцарта, София напевала колыбельную в тональности первой части. Он тихо прилёг на спину поверх лёгкого одеяла, чтобы не тревожить Захара, слушал музыку, думал об Агнессе. Между третьей и четвёртой частью квартета малыш заснул, слышно было, как Софа, вздохнув, прилегла, скрипнула кровать. Дыхания Захара совсем не было слышно, но неожиданно он глухо проговорил, не поворачиваясь: «Не тяни резину, брат»
Сафрон лёг на правый бок лицом к нему, помолчав, тихо спросил: «Извини ради Бога, а что с твоей Катей Суховой, вы расстались?». Захар ответил в стену: «Мы не расстались и никогда не расстанемся, хотя она умерла, выпив флакон таблеток». Сафрон лежал не дыша, а Захар продолжил после долгой паузы: «Ненавижу эту масть, резать готов. Ему дали небольшой срок, я собирался его убить в суде, пистолет купил, но тварину в тюрьме свои за что-то пришили.
 — Боже мой, — вскрикнул Сафрон, прикрывая рот рукой.
 — Спи, брат, — сказал Захар, — чего только не бывает в жизни.
Но он не заснул. Через минуту лёг на спину, закинув руки за голову, заговорил, глядя в потолок.
— Знаешь, брат, пацанячья любовь, она, как это сейчас говорят — это другое. Когда тебе пятнадцать, и ты влюблён, тебе всего-всего совсем малёхо нужно. Про пожрачку даже забываешь: хлеба кусок, вода — шикарно, если есть пара яблок, огурец с чужой грядки или ягода с куста — банкет. Кобелиных мыслей нет, дебил в голове смущается, краснеет, взрывы в голове, когда коснёшься хотя бы её руки. Хочешь её увидеть, тоскуешь без неё, подгоняешь время встречи. Если бы Катин здоровенный батя кое-что узнал бы о нас с ней, оплеухой бы я не отделался. Лето без неё — это вообще труба была, — у меня крыша съезжала от тоски. Она с семьёй на всё лето уезжала на дачу. Я к ним ездил электричкой — 90 км от Питера, от контролёров бегал, дома говорил, что тасуюсь с друзьями, домой приходил часа в три ночи, иногда под утро, когда опаздывал на последнюю электричку. Отец врубался, щерился: «Тасуются они — шалавятся балбесы. Ну-ну, играй гармонь!» От электрички до их товарищества ещё километра три пёхом. Пёс у них был на цепи— Рембо. До калитки он не доставал, но на ночь отец Кати цепь распускал, и пёс мог далеко достать. Здоровенный, злобный — смесь кавказской и дворняги. Я его приваживал, подкармливал, колбаски приносил, стал хвостом вилять, скентовались. Катин батя мужик прижимистый — кулачище и жмот, всем в семье командовал. Меня не кормили, а она для меня хавчика дома подтыривала и мы с ней на весь день уходили на озеро. Загорали, плавали, ныряли, целовались под водой, на пляже она смущалась, народу всегда было много. Назад шли через лес, целовались красными от лесной малины губами. . . да. . . целовались. В десятом часу батя меня выпроваживал, щерился: «Ждём завтра, Ромео», в конце августа выпроводил в очередной раз.  Я шёл и так затосковал по ней, что не пошёл к электричке. До часу ночи скитался по линиям и вернулся к их дому. Сердце выскакивало из груди, Рембо вилял хвостом, я крючок на калитке поднял, вошёл. Катя спала в веранде, мы в ней часто в карты там резались, прикрытая марлей дверь была открыта, и я нырнул к ней. Она не спала, лежала в ночнушке, я лёг к ней и мы целовались, целовались…без всего, брат, без всего этого. Как же она пахла! А после мы заснули, а когда открыл глаза — светало. Ладно, я, — я бы претерпел, если бы батя меня поймал и отбуцкал, но ей бы досталось по полной… короче, по-пластунски прополз до калитки, ещё метров пятьдесят по линии полз, что б соседи ни засекли, а после рвал когти с километр… в ноябре после школьной дискотеки я проводил её до подъезда… ублюдку обкуренному всё равно было, кого словить … сука… как вспомню, дышать нечем, будто весь воздух из меня откачали, — Захар дёрнулся, судорожно вздохнув.
Сердце Сафрона бешено колотилось, губы одеревенели. Ему хотелось плакать, гладить волосы Захара, он уже руку протянул, но Захар, хлюпнув носом, резко повернулся лицом к стене, хрипло бросив: «Давай покемарим».
Тихо соскользнув с дивана, Сафрон схватил пачку сигарет, стараясь не шуметь, тихо вышел во двор и жадно закурил. Чёткие и ясные мысли звучали в голове: «У всех в шкафу есть скелет своего Чикатило, он до конца дней будет выходить на охоту за их сердцами. У Захара свой, у Агнессы свой, у меня — свой. Захар, Захар, я тебя угадал ещё в поезде, мой дорогой северный брат, ты страдал и продолжаешь страдать. Кто страдал, тот знает, что такое любовь. Ты сберёг свою любовь. Да, да, да, Захар, любовь юных — ей так мало нужно! Не такие же чувства охватывали тебя, когда ты, ещё мальчиком переходил рубикон от мальчика к преюноше? Какие фантастические мечты возникали после прочитанных книг о любви, как колотилось сердце, когда ты думал об этом! Да, химия в этом была, но это была дистиллированная химия, очищенная фильтром чистого невинного сердца. Как у Гумилёва: «Как мальчик, игры позабыв свои, следит порой за девичьим купаньем и, ничего не зная о любви, все ж мучится таинственным желаньем».
Уже подступало утро, он знал, что не заснёт, но волнение дня и усталость сработали. Он вернулся в дом, тихо прилёг на бок, стараясь не потревожить Захара. На какое-то время, как в море из ваты, он проваливался в чёрную зыбкую трясину сна и он опять к нему явился. Страшный сон, который давно не приходил, прячась в глубинах подсознания: он маленький, только начал что-то говорить, у отца на руках. Отец бежит с ним к подъезду дома, тяжело дышит, на миг останавливается, поднимает голову на детский крик с балкона. На нём трое страшных бородатых мужчин подняли над собой девочку в голубом платье. Она кричит, мужчины смеются и сбрасывают её с балкона.  Она летит всего миг, глухой звук удара об асфальт. Девочка лежит на асфальте, а её платье медленно окрашивается в цвет лопнувшего граната. Мужчины на балконе гогочут, кричат что-то его отцу на незнакомом языке, он больно закрывает ему глаза ладонью, прижимает к себе, бежит, бешено колотит ногой в дверь квартиры, дверь в чудесный мир бабушки, тёти Даны, дяди Фила, его передают из рук в руки, целуют, плачут.
Сафрон вскрикнул, подскочил на диване с бешено колотящимся сердцем. Дверь в кухню была слегка приоткрыта, Гриша с Софой и Захаром завтракали. Застонав, он сел на край дивана, раскачиваясь, сжал голову руками.               
3.

Звонки Агнессы в последнее время вызывали у Аркадия тревожность и напряжение от ожидания неминуемой беды. Он вздрагивал, когда раздавался рингтон, который он установил на телефон для её номера. Это был кусок его любимого «Болеро» Равеля, тот, где уже в накалённую до предела атмосферу пьесы вступают грозные и требовательные тромбоны и литавры. Он даже стал подумывать о смене рингтона, который провоцировал тревожность, но руки не доходили сделать этого.
Истекал двенадцатый час ночи. Он читал «Жизнь Микеланджело» Ромена Ролана, уютно устроившись с книгой на диване. Из музыкального центра тихо лилась подборка пьес Дебюсси, на столике стояла початая бутылка коньяка, наполненная рюмка, остывший кофе и открытая пачка сигарет. Книга не читалась, коньяк не пился, музыку он слушал в полуха, шальные мысли скакали, не давали собраться. Раздражённо отложив книгу, он поднял наполненную рюмку, но не стал пить, закурил.
В последнее время такие состояния случались с ним часто. Часов в пять утра его подкидывало на кровати, он вставал, проходил на кухню, включал ноутбук, курил, бездумно смотрел, что придётся. Помаявшись час-другой, ложился, долго не мог заснуть, на недолго проваливаясь в беспокойный, короткий сон. Сегодняшняя ночь обещала быть бессонной, он уже остро это чувствовал.
 Агнессу он не видел уже неделю. После памятных именин она попросила его на некоторое время расстаться, на звонки отвечала, но встретиться не предлагала. Говорила безжизненным голосом, делая между словами долгие паузы, словно подбирала слова, он знал, что это признак её ненастроения. Раза два вяло заговаривала о том, что не пишется, работа обрыдла, питерская сырость и серость, отсутствие ярких красок, вгоняет в депрессию; о том, что возникает желание рвануть к Югу, хотя бы в Сочи, но жаловалась, что уже через минуту её побеждает вялость и нежелание куда-то двигаться, сваливала всё на проклятую прокрастинацию. Он живо поддержал идею поездки на Юг, говорил, что дней на пять смог бы вырваться вместе с ней, но она уводила разговор в сторону.
 Сегодня он ужасно устал. Лекции читал почти ненавидя здоровые и полные жизни лица студентов, за «гляделки» в телефоны замечаний не делал, а они, почувствовав его настроение, перестали чиниться, —  перешёптывались, посмеивались, ёрзали, смотрели в телефоны, спали. Днём звонила дочь, плакала, жаловалась на мать за то, что часто её ругает ни за что, ни про что, постоянно придирается, хотела недавно ударить, но дядя Вадик схватил её за руку и отругал.
 Не заладившееся с утра настроение испортилось вконец. Догадываясь в чём дело, он осторожно выпытал у дочери, она призналась — мама опять пьёт. Спросил про отчима. Дочь сказала, что дядя Вадик хороший, он не пьёт, её защищает, занимается с ней музыкой, помогает с уроками.
Аркадий познакомился с будущим мужем супруги Вадимом во время развода с женой, невольно отметив про себя, но без злорадства и с жалостью: «Ну, попал ты, мужик!» Это был, в хорошем смысле, рафинированный питерский интеллигент в роговых очках, мягкий, улыбчивый, с умным лицом. Долгое время он работал концертмейстером в театре, где пела его супруга неудачливая оперная дива. В последнее время она почти не получала ролей, а её, и за без того склочный характер под алкогольным дурманом, стал просто невыносимым. Аркадий с ней развёлся сразу, как узнал об её изменах. Тогда её любовником был ещё не Вадим Георгиевич, а какой-то околомузыкальный ловчила или продюсер.
  У него разболелось сердце за судьбу дочери, успокоив девочку, он пообещал, что завтра придёт к ним и поговорит с матерью. Ещё одна обидная неприятность ожидала его в этот день. Он остро нуждался в деньгах, месяц назад отдал отличную старую икону известному барыге перекупщику работающему за процент. Денег он до сих пор не получил, сегодня говорил с ним, тот ныл и жаловался, мол, вещь не продаётся и просил снизить цену. Он снизил, а уже вечером узнал, что барыга давно икону продал и даже дороже, чем они договаривались одному общему знакомому. Телефон перекупщика теперь молчал.
Чувствуя подступающую к затылку тупую боль, он оделся и вышел прогуляться. По Фонтанке дошёл до Аничкова моста. Невский был пустынен, закурив, он смотрел на отсветы перевёрнутых домов в реке и понемногу успокаивался. Звонок Агнессы заставил его вздрогнуть и напрячься. Она нервничала, говорила торопливо, просила приехать, если может. На его тревожные вопросы отвечала, что всё хорошо, здорова, бессонница, просто хочет его видеть. Он остановил такси, на третий этаж вбежал, как счастливый школьник.
Она встретила его в лёгком шёлковом халатике, без парика, с чалмой на голове из цветастой ткани.
 —Здравствуй, Шехерезада! — улыбнулся Аркадий, протягивая руку. Она поцеловала его в щёку. Дрогнувшими ноздрями он жадно втянул в себя аромат её тела, отмечая, что недавно она приняла душ.
 —Шехерезада, — рассмеялась она невесело, — у которой закончились сказки. Раздевайся, проходи в кухню, повечеряем, как говаривал мой папа.
Аркадий глянул на стол, думая: «Художник — всегда художник и его настроение отражается во всём. Как же аскетично она оформила стол: хрустальный графин с коньяком, две хрустальные рюмки, ваза с кистью краснобокого винограда, просящегося на холст, и семь тонко нарезанных дисков лимона на фарфоровом блюдце коньячного цвета. А уложены дольки лимона непросто на глаз: от края одного, до края следующего диска совершенно одинаковое расстояние. Словно штангенциркулем измеряла», — улыбнулся он.
 —У нас ранний завтрак или поздний ужин? —  присел он к столу.
 —У меня запоздалый завтрак, — отводя глаза в сторону, ответила она, — я сегодня ничего не ела, чашка кофе в семь утра, есть не хотелось весь день. Выпьешь?
 —Можно, — пожал он плечами, физически ощущая её напряжение и сам напрягаясь.
Она сама разлила коньяк, подняла рюмку, посмотрела ему в глаза:
 —За тебя, мой верный друг.
 Не ожидая, когда он поднимет рюмку, выпила, не морщась, до дна, оторвала виноградинку.
Аркадий чуть не крякнул озадаченно. Он смотрел на неё пристально: такой он ещё не видел, она явно волновалась, морщинки и бисеринки пота проступили на лбу. Бесцельно разглаживая льняную салфетку с греческим орнаментом, она подняла на него потемневшие глаза.
 —Тебе сложно видеть меня… такой?
 —Брось, мы столько раз уже говорили об этом, для меня это не повод не видеть в тебе прекрасную и желанную женщину. Я никуда не исчезал, не отрекался, уже видел тебя такой, и ничего во мне не изменилось, люблю по-прежнему.
Он смотрел на неё с нежностью, хорошо видел, что в ней произошёл перелом, что она решилась. Этого часа он ждал долго и он, кажется, пришёл, а с ним пришла и внутренняя дрожь и напряжение.
—Люблю тебя за ум, честность и стойкость, выпьем ещё? — она до краёв наполнила рюмки ему и себе, выпила, не дожидаясь, когда он поднимет свою рюмку, опять оторвала виноградинку от кисти.
 — Спасибо, Нессочка, — не сдержал он иронической усмешки, — ты заметила во мне очень похвальные качества.
 —И редкие среди мужчин нашего времени.
— О, да, — он выпил, рюмка дрожала в руке. Глядя в сторону, она потянула его за руку. В полумраке спальни по обе стороны кровати притушено тлели зелёные светильники. Она отпустила его руку. С шёлковым шёпотом халат скользнул с её плеч, мягко спланировав на пол. Она сняла чалму и легла на спину.
Аркадий окаменело замер, жадно поедая глазами белое мраморное тело с маленькой грудью, похожее сейчас на изваяние, неподвижно и контрастно лежащее на тёмно-синей простыне. Белый свет её тела слепил! Глаза остановились на лобке, и ему показалось, что перед ним бесполое существо. С закрытыми глазами она протягивала к нему руки, и он очнулся — пуговицы рубашки посыпались на пол, подпрыгивая. Он запутался в брюках, пытаясь их снять, краснея и нервно топчась по ним, а в голове неожиданно пронеслось саркастическое: «Проклятые Голливудские режиссёры — угадали! Из фильма в фильм показывают этот банальный сюжет скоростного раздевания возбуждённого самца-героя».
В этот напряжённый и нервный момент, когда стучало в висках и потрясывало, он всё же увидел напряжение на лице Агнессы, закрывшей глаза. Забыв про неснятые носки, он стал на колени перед кроватью, целовал её ноги, живот, грудь, лёг рядом, покрывая поцелуями губы, шею, голову, не опыт зрелого мужчины двигал им, а накопленная нежность и страсть, наслаждение этим телом.
 Он шептал какие-то слова, не укорачивал прелюдию, хотя уже изнемогал. Когда застонал, и благодарно целовал её в губы, она не вскрикнула, не содрогнулась. Подрагивая, тяжело дыша, он расслаблено вытянулся на кровати, во рту был вкус винограда. Мозг, отключившийся на время взрыва гормонов, медленно приходил в себя, и медленно приходило осознание, что она не разжала губ в финальном поцелуе, не обняла и не прижала к себе.
«Не оживил я мёртвую царевну, — язвительно застучали в голове злые молоточки.
Агнесса лежала на спине с закрытыми глазами, Положив голову ей на грудь, он тихо прошептал: «Любимая…».
С жалкой улыбкой, будто вот-вот расплачется, она открыла глаза.
 —Я пойду в душ. Прости, пожалуйста…
Аркадий лежал на спине голый, в носках, чувствуя себя пустым сосудом, смотрел в потолок и мрачнел. Сев на край кровати, опустил ноги на разбросанную одежду, усмехнулся, прошептав: «Разбросал всего себя, всё не так, всё не так, Нессочка, милая, всё не так, стигма твоя не зарубцевалась и зарубцуется ли?»
На кухне, раздражённо отодвинув от себя рюмку, достал из шкафа стакан, вылил в него весь коньяк из графина, выпив как воду, присел. Агнесса пришла в чалме и лёгком трикотажном спортивном костюме, с ней вошёл запах лаванды. Бросив быстрый взгляд на пустой графин, присела напротив него и накрыла его руку своей.
 — Прости, Аркадий, кажется, я ещё не готова. Я думала, что созрела… ты хороший.
Он тяжело вздохнул.
 —Хороший, умный, честный и стойкий.
 —Не обижайся, — убрала она руку, — моя непроводимость должна пройти.
Аркадий смотрел в окно, нервно потирая щёку.
 —Курить очень хочется, — нервно дёрнулся он.
 —Кури, — она подвинула к нему пепельницу. — Я надеялась, я этого хотела. У меня страха в этот раз совсем не было, потому что это был ты, я знала, что ты не можешь обидеть, я тебе доверяю. Ты очень хороший… человек.
 —Человек… это звучит гордо. Мы можем попробовать ещё раз и ещё, и ещё раз, — сказал он, жадно затягиваясь дымком. — Что нам мешает это сделать? Ты не умерла, сидишь рядом со мной, мне кажется, глаза у тебя ожили, просто доверься мне, милая.
 —Я надеялась, — повторила она тихо.
 —Не нужно оправданий, — он долго и раздражённо мял сигарету в пепельнице, хотя она уже погасла, — не нужно. И не нужно пытаться любить из жалости, пересиливать себя, из этого редко вырастает любовь, трудно быть подопытными кроликами, а мы оба ими выглядим сейчас.
 —Аркадий…
 —Я никогда не разбужу тебя, не твой я мужчина, Нессочка, в этом всё дело. Тебе нужно встретить такого, с которым ты всё забудешь, тебе нужен твой мужчина, искра нужна. А я… что ж, я не перестану быть твоим другом (он усмехнулся), стойким, умным, честным, хорошим человеком…наверное.
 —Аркадий! — вспыхнула Агнесса. — Я хотела… я надеялась с твоей любовью…
 —Такое бывает, — вздохнул он, — но костёр любви Господь зажигает с одной спички, даже когда льёт ливень. Нессочка, у тебя есть ещё что-нибудь выпить?
Она достала из буфета бутылку коньяка. Аркадий налил полный стакан, выпил, не сказав ни слова, вышел в прихожую и оделся. Она пошла его провожать, у двери он её обнял, поцеловав в губы, улыбнулся:
 —Твои губы до сих пор пахнут виноградом.
4.

Ни Захар, ни Сафрон не возвращались к вчерашнему разговору, не сговариваясь об этом. День посвятили прогулкам по городу. Захару всё очень нравилось, он улыбался девушкам, заметив Сафрону, что девушки в его краях сдержанней улыбаются мужчинам, чем в Питере. Бульваром он восхитился, обедали они в маленьком заведении на узкой и кривой улочке древней Бакинской крепости, его нельзя было назвать ни рестораном, ни кафе в современном понимании. По всему, помещение было построено в позапрошлом веке: сводчатые потолки, отполированный за годы тысячами ног каменный пол, арочные окна восточной формы с коваными решётками.
Зал был разбит на уютные кабинки с деревянными скамьями, перегородки увешаны восточными коврами, стены декорированы народными орнаментами; на одной стене висела большая картина с видом символа города — Девичьей Башней, а на подставке стоял пузатый старинный самовар, отполированный так, что казалось, что он сейчас захохочет. Был здесь и кондиционер, и большой плазменный телевизор. Захара развеселило, что он включён на приглушённо работающий российский канал Муз ТV. На экране приплясывали и менялись полуголые девицы с вульгарными российскими певцами и певицами. Занимаясь работой, обслуга нет-нет, да поглядывала в телевизор, весело переговариваясь. Толкнув друга в бок, хихикнув, Захар шепнул Сафрону, что чувствует себя в этой таверне эмигрантом, тоскующим по России.
Сафрон что-то сказал метрдотелю в национальной одежде на азербайджанском, кивнув в сторону Захара, тот склонил голову и отвёл их в кабинку. Обслуживали их с предупредительным уважением. Стол ломился от восточных яств, после горячих мясных блюд подавали пиалы с горячей водой для мытья рук. Захар решил проверить алкогольный ассортимент заведения и попросил принести российскую водку. К его удивлению, официант предложил пять видов. Захар патриотично заказал питерскую «Русский Стандарт» — мгновенно принесли ледяную.
Когда они уже пили ароматный чай, поданный в фаянсовых чайниках, с белыми конфетами ногул с ароматом кинзового семени, Сафрон решился спросить у Захара о том, что он очень хотел узнать у него ещё вчера.
 —Захар, я часто вспоминаю её день рождения и всё, что там произошло. Я теряюсь в больших компаниях, но как и ты, пытался просекать суть быстро меняющихся событий того вечера. Когда она сняла парик и устроила опрос мужчин, многое прояснилось, но ты меня, право слово, удивил. Это стало шоком для тебя? Неужели её отпечаток, о котором мы в поезде говорили, сразу испарился из твоего сердца? Неужели это так тебя обломало?
Захар ответил сразу и просто:
 — Честно говоря, к середине вечера я уже догадывался о парике. И знаешь, почему? По виду это был тот же парик, что и в Эрмитаже, но чуть-чуть другой, немного светлее что ли — это был совсем другой парик. Когда же она сняла его, таким уж шоком это для меня не стало. Конечно, я тоже растерялся, без волос я её не представлял, думал под париком какая-нибудь короткая стрижка. Знаешь, ещё раньше, пока мы с ней и её друзьями общались на именинах, я оценивал свои возможности и успокоился. «Каждому своё» было написано на воротах одного не бюрократического заведения, брат. Я простой питерский парень, понимаешь? Ни мажор, ни умник с двумя университетами, у неё свой круг общения, свои понятия, в её кругу я никогда бы не прижился. Она не стала мне противна, но я просёк, что у неё своя судьба, в ней для меня место только друга, а поскольку её любит мой друг и брат, значит, тому, кто её обидит, я просто обязан пасть порвать, как друг. Вот я и наговорил те пустые и смешные слова, что-то нужно было говорить, брат. Думаю, она правильно всё поняла.
 —Как же в тебе совмещаются аналитик, реалист, идеалист, воин, сластолюбец и городской рубаха-парень, Захар-джан?! — воскликнул Сафрон и дрожащей рукой разлил водку по рюмкам.
— За нас, братан, — поднял рюмку Захар, — я же тебе в поезде говорил, что во мне куча разных людей живёт. В тебе тоже, думаю… да и во всех людях, скорей всего. А я, правда, пока не нашёл себя, но учусь теперь некоторых козлов в себе душить.
Уходя, Захар дал официанту пятьдесят долларов. Тот принял молча, сунул в карман не глядя на деньги, лишь слегка благодарно наклонив голову, — достоинство сквозило в его облике. На улице Захар расхохотался.
 — Я этого кента никогда не забуду. Каков, а? Народный артист Азербайджана! Слушай, бро, человек принял чаевые, как какой-нибудь английский лорд, которого орденом награждает королева, никакого щенячьего подхалимского поскуливания.
Сафрон рассмеялся.
 —Это хитрющий народ и, между прочим, он сделал их кабачку неплохую рекламу, ты же вернёшься в Питер и будешь рассказывать, как обслуживали, встречали, что ели, пили. Но тут ещё кое-что важное есть: национальная черта — гость здесь святое.
Узнав сколько Сафрон заплатил за обед, Захар присвистнул.
 —Немало, но в Питере и Москве скальп бы сняли. Да. ещё… коляска у твоего тёзки отстойная, я хочу подарок сделать твоим друзьям, а то приехал, как бедный родственник.
В гипермаркете Захар выбрал коляску, набор одежды для малыша, игрушки и кухонный набор посуды с восточным орнаментом, оформил доставку. Они опять весело, почти до утра, провели время на кухне. Перед отлётом съездили на рынок, Захар набрал азербайджанских солений, а Сафрон увесистый пакет восточных специй для Агнессы и иллюстрированную книгу «Кухня Азербайджана», подписав: «Надеюсь когда-нибудь что-то из этой кухни испробовать в твоём исполнении. Дружески обнимаю, Сафрон».
Захар прыснул.
— Нужно было написать — целую крепко, без этого дурацкого дружески.
В аэропорту, обняв друга, он коротко сказал:
 —Ждём тебя, не тяни резину. Блин, иногда мне кажется, честное слово, что ты родился в прошлом веке там и застрял. Брат, возьми себя в руки, выползай из раковины, живи сейчас, жизнь короткая.
— Погоди, брат, — придержал его за плечо Сафрон, — помнишь, как мы встретились?
— Ну, помню.
—Когда мы с тобой расставались на вокзале, меня ужасно томили какие-то ускользающие ассоциации, мучали, вертелись на задворках мозга не проявляясь. Я смутно понимал, что это как-то связано с Питером, с нашей беседой в купе, с твоей историей, этим заслуженником, с фотографией Агнессы, с чем-то из прочитанных книг, но ответа не находил.
— Да что здесь такого? На то оно и купе, чтобы люди общались. В купе много кого было, люди спали, читали, общались.
— Погоди, погоди, уже после того, как я встретился с семьёй Головчиных, дурацкая мысль посетила и захватила меня. Ты ведь практик и не читака и роман «Идиот» скорее не читал.
— Сериал смотреть начал, но не стал, тягомотина, ни какой движухи.
— Ну да, ну да, движуха там после начинается. но помнишь, помнишь же, раз начало смотрел. Вспомни, князь Мышкин едет из заграницы в Питер в купе с мужиком в тулупе и с типом вроде заслуженника, они беседуют.
Захар ненадолго задумался и раздражённо чертыхнулся.
— Помню, ну и что? Опять тебя понесло.
— Но это же точь-в-точь такая же ситуация! Мы в купе, беседуем, ты меня расспрашиваешь, о себе рассказываешь, об Агнессе, фото показываешь, заслуженник подкатывает. Всё, как в фильме!
— По-моему ты погнал, это же кино.
— Погоди, погоди, ладно. Ну, а как тебе следующие кадры моей жизни в Питере, уже без тебя. С корабля на бал, прямо с поезда, я оказываюсь у Клавдии Дмитриевны дома, а там три девушки, сёстры, Головчин, Мотя-Матвей! После встречаю Агнессу, а после, после-то! После! Опять по книге! Её именины с Головчиным с этим типом Михаилом, тобой, Аркадием, Матвеем, со скандалом! Всё как в романе, но только в наше время, в новой обстановке! А теперь я опять собираюсь в Питер, где всё те же персонажи! И в книге князь отлучался в Москву по наследственным делам и вернулся в Петербург, хотел видеть женщину, встреченную им в Питере…а дальше, дальше там, такой трэш начинается
— Хорош, брат, брат, хорош, прекрати, так и кукуха может съехать, фантазёр, — смеясь, обнял друга Захар, — это у тебя, от того, что ты перечитал, и резко попал со своего заторможенного чайного Юга в питерскую кутерьму, в движуху, совсем в другую жизнь. Короче, ждём тебя, не тяни. Кина не будет — кинщик заболел. Будут белые ночи, солнце и новая жизнь.
Сафрон провожал взглядом крепкую спину друга до тех пор, пока она не исчезла в толпе. К своей машине он шёл в задумчивости.  Опустив окно, откинулся на подголовник и закрыл глаза, а в голове продолжалась беседа, так резко прерванная Захаром: «Да-да, князь вернулся в Питер, как и я собираюсь сделать. И — крах жизни, ужас смертей, а он оказывается опять в Швейцарии в руках доктора Шнейдера! Есть теория цикличности истории, теории цикличности судеб людей вроде нет, тем более, как бы, не должно быть повторений судеб литературных героев в судьбах реальных людей, живущих или живших в разных уголках земли в разное время. Ой ли? Писатели черпают сюжеты из жизни, а хорошим сильным писателям люди верят, а кто-то, непременно находит в книге описание своей жизни. История повторяется дважды, сказал поэт: первый раз в виде трагедии, второй — в виде фарса, а наоборот может быть? Неопределённость, что может больней для влюблённого?»
 Кто-то тронул его за плечо, рядом стояла женщина. «Вам плохо?» — спросила она на азербайджанском. «Нет, нет, всё хорошо», — открыл он глаза улыбневшись. Провожая женщину взглядом, он повернул ключ зажигания, тронулся, говоря: «Ты едешь к своей любви, твой сюжет — это только твой сюжет, твоя дорога, только твоя дорога»
И уже вечером он позвонил Голубятниковым. Говорил с Ольгой Николаевной, она обрадовалась, узнав, что он собрался приехать. Сказала, что её подруга, у которой он снимал квартиру, только закончила ремонт и с удовольствием его примет, а она сегодня же ей позвонит. Но следующим утром у малыша тёзки поднялась температура, он тяжело дышал, плакал. Его забрали в больницу, уехала с ним и Софа с Гришей. Сафрон обзванивал друзей. Быстро откликнулись друзья со связями в медицине, приняли участие в судьбе ребёнка, чтобы он получал качественное лечение.
 Соню с ребёнком привезли домой через неделю. Сафрон нянькался с тёзкой, трепетным волнением наполнялось сердце, когда София, улыбаясь, передавала ему малыша. Он держал его, как бесценную хрупкую вазу, ощущая неизъяснимое чувство нежности.
Билет на самолёт был заказан, время бежало медленно, он думал о встрече с Агнессой, волновался, плохо спал. За день до отъезда поехал в храм: ему очень хотелось увидеть священника, он помнил то умиротворение, которое ощутил при встрече с этим милым стариком в скорбные дни после похорон Даны.
 В храме его не было, свечница сказала, что отец Николай на минуту вышел. Священник узнал его, молодо поспешил к нему, перекрестил, улыбаясь. Они говорили у окна, Сафрон рассказывал, что улетает в Петербург и просит его благословить. Священник расцвёл, восхищённо вспоминал Петербург, где он бывал когда-то, с живым интересом поинтересовался причиной отъезда. А он неожиданно для себя начал говорить,  смущённо, рассказывая о том, что его ведёт любовь к женщине, без которой не может жить. Священник слушал внимательно его быструю, взволнованную речь, морщинки на лице разглаживались, старческие щёчки порозовели.
Когда Сафрон замолчал, смущённо опустив голову, он тихо проговорил: «Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Сии три прибывают: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше». Эти слова сказаны две тысячи лет назад и будут всегда верны».
    Проводив его до притвора, сказал, ещё раз перекрестив: «Жду тебя с женой на венчание. Всё у тебя сбудется с Божьей волей».
Выйдя на улицу, Сафрон долго смотрел на купол церкви, невольно сравнивая грандиозные виды храмов Петербурга, их великолепное убранство с этой скромной церковью. И неожиданно к нему пришла фантастическая мысль о том, что если бы все храмы России на территории бывшего СССР, можно было бы волшебным образом переместить в одно место с их прихожанами, то получился бы огромный мегаполис, в котором не нужно было не войск, ни банков, ни властных структур, а люди бы жили, как жили коммуны первых апостолов
Садясь в машину, он ещё раз глянул на храм, прошептав: «Я благословлён, а это уже полдела». попрощаться с ним пришли все друзья. Прощаясь с ними, он сказал: «Я не уехал от вас, с вами остаётся маленький Сафрон и моё сердце. 
5.

Питер встретил его весёлым и шумным дождём. Жадно вдыхая влажную свежесть, расправив плечи, он шёл к стоянке такси, но по воле небесного дирижёра дождь закончился. Ярко брызнуло солнце, улыбнувшись сквозь раздутое влагой сизоватое облако, недовольно отодвинувшееся в сторону. Он никого не предупредил о своём приезде, вопросом, к кому пойти первым не задавался — первой он хотел видеть её.
Как и в первую свою поездку на такси в Питере, он зачарованно вертел головой, поражаясь контрасту между зимним и летним северным городом. После Баку, в котором эта разница не так заметна, где лето и осень долгие, а зима коротка и обычно бесснежна, этот контраст был необычайно ярок. Это был другой Петербург: широкий, помолодевший, буйно зелёный, умытый дождём, с парками и помпезными домами, так называемого Сталинского ампира.
 Он восторженно вертел головой: по правую сторону проспекта проплыл монументальный памятник Ленину, за ним видно было мощное здание с барельефами по фризу явно советских годов, долго тянулся парк с каскадом фонтанов, гуляли люди, проспект был украшен подвесными вазами с цветами.
Через полчаса с колотящимся сердцем он стоял у двери салона. Какие-то бородатые люди толпились у стендов с багетным материалом, Агнессы не было, к нему заспешила сияющая Таня. Чмокнув в щёку, отодвинулась, вглядываясь в его смущённое лицо.
 — Боже мой, Сафрон, какими судьбами!? Так сильно изменился, похудел. Надолго к нам?
—Не знаю ещё, как придётся, — ответил он, поглядывая за её спину на стеклянную дверь салона. Таня рассмеялась.
— Агнесса Станиславовна рядом, в кафе, вот-вот пойдёт, а вот и она.
 С Агнессой впорхнул запах её духов, заставив его затрепетать. Раскинув руки в стороны, она шагнула к нему, обняла, целуя в щёку, отодвинулась, пристально вглядываясь в его смущённое лицо.
 — Сафрон, Сафрон! Да что с тобой! Выглядишь таким хворым, осунулся, похудел.
Взяв его за руку, она подвела к диванчику, усадила, присела рядом, не сводя с него ласковых глаз. Он нервно рассмеялся.
 — Бакинская жарища отбивает аппетит, вот прилетел, белые ночи позвали.
 — Спасибо за книгу и травы, душица, мелисса и чабрец прекрасны, у нас такого качества травки не найти. Надолго? Где собираешься обретаться? — она явно подбирала слова, была напряжена.
 —Там же, на канале, рядом с домом Голубятниковых.
 —Захар восхищён твоим городом, рассказывал о вашей дружной коммуне с маленьким Сафроном. Как это здорово в наше разладное время.
 — Я уже скучаю по моей новой семье и маленькому тёзке ангелочку, — он достал телефон, показал ей несколько видео с малышом и Софией. Она смотрела долго и жадно влажным малахитовым взглядом. Вернув телефон, нервно хрустнула пальцами.
 — Красивая счастливая мама, ребёнок удивительно на тебя похож.
Взгляд её стал рассеянным, она замолчала, будто не знает о чём продолжить разговор. Замолчал и он, смущённо глядя на неё. Благостное настроение испарялось, думалось, что она говорит с ним, поскольку приходиться говорить, что всё не так, как в их первую встречу, — она другая, потерянная, скованная. И куда делся его отважный настрой и надежды, которыми жил! «А ты надеялся, что она броситься тебе на шею? С какой стати, никогда нам не быть вместе, это твоя блажь, в которую ты заставляешь себя верить», —говорил унылый голос в голове. Наверное, эти мысли отразилось в его лице, она заметила это изменение, ласково тронула за руку:
 —Я очень рада тебя видеть, Сафрон чистосердечный. Ты выглядишь уставшим и утомлённым, тебе нужно отдохнуть. Удивительным образом ты приезжаешь, как говорится, к столу: в это воскресенье нашим дружным составом мы планируем в моём доме шашлыки, непременно приезжайте с Захаром, я тебя буду откармливать. Но, ради бога, извини, через двадцать минут у меня деловая встреча. Мы с тобой ещё пообщаемся, а сейчас я должна ехать на рабочую встречу.
 Уже у двери, улыбаясь, она помахала ему рукой. Он шёл к площади Труда пешком, погружённый в раздрайные думы о фиаско своих мечтаний, несколько раз сталкивался с прохожими, вздрагивая, извинялся. Отгонял эту мысль, говорил себе, что всё изменится, теперь он с ней рядом, он ей откроется и тогда только всё станет ясно. Но в следующий миг опять с отчаянием говорил себе: наивный чудак, мечтатель, ребёнок.
У дома Голубятниковых он приостановился и уже, было, собрался радостно окликнуть неспешно выходящего из ворот Матвея, но и он увидел его, ошарашенно замерев. Они встретились глазами, но в следующий миг, суетливо втянув голову в плечи, Матвей юркнул в проулок. Сафрон озадаченно затоптался на месте. «Как же так? — растеряно думал он. — Мы смотрели друг на друга, неужели он не узнал меня? Или не захотел? У него в лице был испуг, чего он испугался? Неужели это из-за долга, решил, что не избежать разговора? Не смешно ли? Ведь встретиться нам всё равно придётся, м-да, займи денег, и ты потеряешь человека. Что же заставит его одуматься на пути, где его с нетерпением ждут беспощадные современные Шейлоки?».
Место во дворе дома, на котором Матвей ставил свою красавицу машину, пустовало, он вспомнил, что Саша писал о продаже им машины и отказе отцу в небольших деньгах. Присев на скамью, и закурив, он смотрел на зашторенные окна квартиры Голубятниковых. Мысли текли безрадостные: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему. Как же верно подметил гений! Голубятниковы… какой-нибудь сторонний человек, познакомившись с этой семьёй, после ужина с этими милыми людьми, посчитает её вполне благополучной.  Не увидит рифов, о которые биты эти люди, не прочувствует, насколько запутана, как безысходна жизнь семьи, задавленной фантомами прожитых лет. Всё наперекосяк, всё неопределённо, жизнь течёт через отмели, водовороты! Безотцовщина Саши, чуждающийся семьи Матвей, ищущая счастья дочь Сергея Андреевича, появляющаяся наездами, всё это впитывающая, пропускающая через своё милостивое сердце, милый сапёр Ольга Николаевна — тягучая беда поселилась в доме хороших людей!».
Сигарета была докурена, вздохнув, он устало встал, пробормотав: «Соберись». За дверью квартиры Голубятниковых его приветствовало нервное порыкивание и поскрёбывание Карацюпы. Дверь открыл зардевшийся Саша, радостно воскликнувший:
 —Вот это да, Сафрон?! Остановись мгновенье, ты прекрасно!
Обняв его, Сафрон потрепал за ушами Карацюпу, трущегося у его колен, повиливая хвостом. Из кухни донёсся зычный голос Сергея Андреевича:
 — К столу, Сашуля.
Саша за руку втащил Сафрона в кухню. Сергей Андреевич в переднике собирался разлить в тарелки дымящийся борщ. Увидев гостя, опустил половник в кастрюлю и пошёл к нему навстречу, раскинув руки.
 —Какие люди! Дорогой гость всегда поспевает к борщу.
Крепко обняв, отодвинулся, внимательно оглядел и остался, по всему, недоволен осмотром, что и выразил, огорчённо почесав небритый подбородок:
 —Что квёлый-то такой? Сам на себя не похож, из Баку и без загара, болеешь? Давай-ка за стол, я тут русскую амброзию приготовил, будем тебя оживлять. Сашок, сгоняй за тарелкой и ложкой для гостя.
Разливая борщ по тарелкам, он быстро говорил:
 — Супруга сегодня у сестры заночует, Марина приболела, я за кормильца. Сало сам солил, рекомендую, соленья свои — дачные, разговоры в строю отменяются, всё внимание к борщецу, Беседовать будем позже.
Тут где-то далеко глухо ухнуло, да так, что дрогнули стёкла. Сафрон вопросительно глянул на Сергея Андреевича, он поймал его взгляд, равнодушно махнул рукой.
— Пушка на Нарышкинском бастионе Петропавловки. Сто пятьдесят лет уже бухает, сообщает, что Питер жив, привыкай.
Присев, он глянул на него, вопросительно и многозначительно, постучав костяшкой пальца по графину с водкой. Сафрон с улыбкой послание расшифровал и отрицательно качнул головой. Сергей Андреевич, вздохнув, наполнил рюмку.
 —Ну, а я славянский традиционалист. Какой борщ без… начал он, выпил водку и докончил, крякнув… проклятой.
Жадно вдохнув аромат борща, Сафрон сглотнул слюну, наконец, почувствовав, как он голоден. Наваристый борщ ели молча, Саша с интересом поглядывал на Сафрона. Когда он вынес тарелки на кухню, Сергей Андреевич положил на хлеб пласт сала, выпил ещё одну стопку водки, закусывая, спросил:
 —Ну, рассказывай, что привело тебя в этот раз в Питер? От жары сбежал или обнаружился ещё один меценат и благодетель в нашем Клондайке?
 — Как говорят в дипломатии — ответный визит. Непреодолимо потянуло к вашим просторам. Зиму я уже видел, захотелось и летом насладиться. Правду говорят, что ваш город трудно забыть. За совсем короткий срок здесь столько друзей нашлось, один даже ко мне в Баку прилетал недавно.
 —Друг — это замечательно. Ты приехал в лучшее питерское время, время корюшки, белых ночей, сирень, соловьи, любовь-морковь, парень ты холостой, кхе-кхе…
Он не докончил предложения, задумчиво проговорив:
 —Значит, дорогой мой, один остался… плохо быть человеку одному, м-да, плохо. Как там у вас ковид? Мы тут все переболели, по два раза шмурдяком привились, но не пронесло — в лёгкой форме прихватило, до сих пор кашляем, бромгексин пьём, хе-хе, звучит, как дихлорэтан.
 Он взялся за бутылку, но отодвинул её.
 —Матвея пронесло. Не прививался и не заболел, слава Богу, богиня правосудия уберегла юриста, наверное. Недавно я видел, в журнале фотожабу. Богиня правосудия Фемида в медицинской маске и со шприцем вместо меча. Как там у Ильфа и Петрова? Фигура, изображающая правосудие. Бронзовая. В полном порядке. Пять рублей. Кто больше? Все переболеют (махнул он рукой), так или иначе. Аглая Фёдоровна оставила тебе ключи от квартиры, ты надолго к нам?
 —Не знаю ещё, видно будет. Мне, наверное, сейчас нужно отдохнуть, чувствую себя в самом деле, неважно, извините, Сергей Андреевич, пойду я. Борщ классный, спасибо, надеюсь ещё увидимся, — встал он из-за стола.
 —Мы тебе всегда рады. Милости просим, супруга моя очень хочет тебя видеть. Лето мы проводим на даче, ждём тебя в гости, шашлычки с меня, соловьи на десерт от природы, — встал и Сергей Андреевич, пожав ему руку.
Всё это время, молча слушавший Саша, хихикнул:
 —Если тебя не посадят.
Сафрон глянул на него недоуменно, Сергей Андреевич ухмыльнулся.
  — Блаженны гонимые за правду, солнце русской поэзии.
 — Дед, я провожу Сафрона, — вскочил Саша.
Как только они вышли на улицу, переполненный жаждой выложить разом все новости, с рдеющими щеками, заглядывая ему в глаза, Саша затрещал, рассказывая о том, что вчера они с дедом полдня провели в милиции и на деда завели дело. Торопливо рассказывал о том, что они ездили на дачу чинить крышу и решили заехать на рынок в соседний посёлок Вырицу, чтобы купить какой-то крепёж. По левую сторону шоссе, у въезда в посёлок, в стороне от дороги, у деревянного Поклонного Креста, не таясь, мочился водитель Газели. Ругаясь, дед, остановился, перешёл дорогу и высказал водителю своё мнение о его поведении. («Со словечками», — хихикнул Саша»). Тот полез в бутылку, послал деда, толкнул в грудь, дед психанул и врезал ему в глаз. Водитель кинулся драться, а дед вывернул ему руку, бросил лицом в грязь, наступил ногой на спину и потребовал просить прощения. Остановились другие машины, разняли, узнав причину конфликта, чуть сами не накостыляли водителю и хорошо (тоже со словечками), ему навтыкали. Водитель вызвал милицию, написал заявление, поехал за справкой в больницу зафиксировать фингал и порванную куртку. В итоге повезли на суд, который не состоялся — отрубилось электричество и компьютеры, время шло к вечеру и они уехали домой. Теперь дед ждёт звонка из суда.
 Они остановились у ограды канала, бросая смущённые взгляды на Сафрона, Саша умолк.
 — Что за басни, Саша? Как же так? — растеряно заговорил Сафрон. — И этому мерзавцу даже внушения не было сказано милицией? А адвокат у дедушки есть?
Саша состроил рожицу.
 —Вы же знаете, как он относится к адвокатам. Дед говорит, что своя голова надёжней голов Додсона и Фогга, а при встрече с юристами нужно перекладывать кошелёк из брючного кармана в нагрудный. Да там все были за дедушку, и полицейские, и водители, не очень-то со ссыкуном цацкались, навтыкали ему по-полной, но… (развёл руками Саша), — контора пишет, как это говорят …толерантность.
Сафрон удручённо трепал бородку, качая головой.
 —Толерантность! Успокоительное плацебо демократии, обещание мира между ягнёнком и львом, между извращенцем и человеком, зыбкие трясины закона! Повезло тебе с дедушкой. Ну, Сергей Андреевич! Прямо-таки трёхлицый русский пограничник — Илья Муромец, Алёша Попович и Никита Добрыныч в одном лице, вот, что значит, Саша, крепкая школа жизни. А водитель этот азиат какой-нибудь из гастарбайтеров?
 —Русский, Петров Василий, крест у него на груди золотой, крупный. Дедушка ему при полицейских сказал, что на Руси самое мало его бы принародно высекли.
 — В страшном сне не могу себе представить, что могли бы сделать с таким водителем в Азии, на Кавказе, у арабов, у мечети или у любого другого сакрального места, даже и не у сакрального безо всякой толерантности.
 —Дед говорит, что народ расслабленный, а власть… ну, вы же слышали, что он о власти думает. Говорит, слушать некого и противно, одни те же лица с перхотью в голове, а говорят как абырвалги. Это он ещё в инете не шарит со своим кнопочным телефоном, вот бы где наговорил.
— Грустно, грустно, Саша, — сказал Сафрон, — как же грустно.
— Я с дедом об этом не спорю, согласен с ним. А что, не так? Ни одного толкового человека в инете не вижу, чтобы прямо так зауважать, на ком-то приторчать, чтобы зажёг. Одно, типа, свой ум показывают, лапшемёты скучные, а выходит каждый раз всё наоборот. Дед говорит, так и раньше было в стране, типа, утром в газете — вечером в куплете. А вы, вот, кого бы сейчас в сети отметили, ну такого, заметного, чтобы зашло? — с серьёзным видом спросил Саша.
— Дедушку твоего точно бы отметил. Телевизор редко смотрю, а заметного…все пытаются стать заметными, сегодня один — завтра другой. свобода слова, мели Емеля твоя неделя, а кто не в повестке того тролят и банят. Как-то в комменте я вежливо не согласился с таким умным оппонентом, так о себе столько нового узнал…
Саша расхохотался.
— Это да. Срач там могучий.
— Умные люди, конечно, никуда не исчезли, — продолжил Сафрон, — но их накрывает гвалт и шум толпы этих самых знатоков, охламонов. Знаешь, откуда произошло слово охламон? Охлос, по-гречески народ, охламонами в Греции называли крикунов в толпах народа. Умные и здравые люди никуда не делись, они есть, но я пока не вижу лиц, равных людям прошлого, позапрошлого века и древнего мира. Теперь веселуха, трёп, смысловые галлюцинации, все всё знают, у всех готовые рецепты на любой жизненный посыл. Такое встречалось уже в истории. Великий человек древности Сократ, говоривший: я знаю, что ничего не знаю, тоже поднимал проблему своего века. Говорил о том, что люди, достигшие мастерства в каком-либо конкретном деле, овладевшие какими-то навыками — поэты, ремесленники, торговцы, грубо пользуются знаниями своего дела, перенося свои суждения на области, в которых они совершенно не разбираются, но попробуй скажи этим людям, что они заблуждаются — очернят, заклюют, оклевещут. И вот эти же люди, Саша, его же засудили на суде, а он не принял этого суда и отравился. А разве большинство нынешних блогеров-охломонов, не так же поступают, как Афинские ремесленники? И на площадь им ненужно, как в Афинах выходить, доказывать правоту — весь мир в телефоне. И думаю, однажды какой-нибудь такой блогер, ради подписчиков и лайков, сыграет в прямом эфире в гусарскую рулетку, смотреть будут миллионы охламонов, но на его похороны донатов никто не пришлёт, забудут через минуту. Грустно, грустно, Саша, как же грустно… я о вашей с дедушкой ситуации с судом.
— Да деду ничего не будет, — махнул рукой Саша и замялся, — помните, я вам про Ге;ру писал? Рассказать, что случилось?
—Так пошли ко мне, — обнял мальчика за плечи Сафрон.
Он с удовольствием оглядел своё жильё. В квартире появился натяжной потолок, новые обои приятного кремового цвета, у дивана на стуле стопкой сложено отглаженное постельное бельё, книги на стеллажах протёрты. Достав из сумки, чай, печенье, конфеты, он придвинул к дивану журнальный столик, включил чайник.
 —Не знаю даже, как сказать, — поёрзывая на диване, начал Саша — у Ге;рыча, короче, тыква поехала, он даже курить стал.
 —Ты писал мне, но что же случилось? Не волнуйся, говори, — тронул его за плечо Сафрон.
 —Короче, тут такая история… не знаю, как и сказать… с дедом связана, да и вообще, — он отрешённо махнул рукой, — со всеми, по кругу. Короче, Ге;ра мне рассказал, что Игорёк недавно расшалился, вазу разбил нечаянно, мать наорала на него, стала трясти за плечи, пацанчик заплакал, заикаться стал. Ге;рка прижал Игорька к себе, тоже заплакал, просил мать не обижать братика, а она вообще с катушек съехала, леща ему влепила, наорала, а после на колени грохнулась, разрыдалась, стала ребят обнимать, целовать, прощения просить. 
—Пьяная?
— Ну да, дальше ещё интересней…  выпила ещё и…
— Ну, что ты тянешь, Сашок?
— Так сказать трудно же, Сафрон! Ну, ну, ну, что Герке… что Игорёк как бы… не совсем ему братик, — выпалил Саша.
 —Что это значит, Саша, не совсем братик? Погоди, погоди, в голове не укладывается, — схватился за голову Сафрон.
Отводя глаза в сторону, Саша глухо пробормотал:
 —Ну…тётя Таня сказала, что Игорёк сын моего деда.
Сафрон с минуту смотрел на него с недоумением.
 — Саша, у меня такое ощущение, что ты мне рассказываешь очередную серию какого-то мыльного мексиканского сериала. Я не понимаю, — проговорил он, наконец, не сводя глаз с покрасневшего лица паренька, кажется готового расплакаться.
 —Я тоже сразу не врубился, когда услышал. Только это просто значит, что Игорёк сын моего дедушки и выходит, что он и мне родственник, — выдавил из себя Саша с пунцовыми щеками.
Сафрон вскочил, заходил по комнате, свалился в кресло.
 — Как же так, Саш? Мысли путаются … как это Сергей Андреевич отец Игорька?
Саша пожал плечами и опустил голову. Сафрон с минуту сидел молча, сжав голову руками.
— Тайны, тайны взрослых, у них полно таких тайн под спудом лет, — пробормотал он, вскинувшись, слепо глядя мимо Саши, словно позабыв о его присутствии. — бабулечка моя, бабулечка, столько лет молчала о своей тайне.
Он пытливо и ласково заглянул в глаза мальчика.
— Предполагаю, если это так, то это давно не тайна и для твоей зоркой бабушки.
— Ещё бы, глаз, как прибор ночного видения, по глазам читать может, — кивнул Саша, а Сафрон опять вскочил и нервно заходил по комнате.
— И это может быть правдой, о таком разве можно соврать! Вырвалось, вырвалось из-под спуда у матери Геры! Хочу представить твоё с Ге;рой состояние в этой новой, скорее, ещё не вполне осознаваемой вамис реальности и не могу! Вопросы, вопросы, вопросы в голове скачут. Примете ли вы эту реальность без урона для дружбы, не разладятся ли у тебя отношения с любимым дедом, с лучшим другом, у Ге;ры с матерью, не изменится ли мироощущение после случившегося. Это страшно меняет ситуацию для всех, Саша!
Саша засопел с повлажневшими глазами.
 —Да и так уже… Герка перестал к нам ходить и меня попросил не приходить к ним пока. Мы с ним теперь, как шпионы, созваниваемся и встречаемся у Поцелуева моста.
 — Не спеши, ничего не придумывайте, Саша, всё образуется, после ночи всегда приходит утро, Герману тяжело, нужно всё переварить, он прекрасный парнишка и друг.
 — Это да, злиться долго он не может, просто сейчас не знает, как теперь с дедом и бабушкой общаться, переживает. Знаете, как он деда и бабушку любит! Игорька обожает, как его, кроху, не любить?! А знаете, знаете, когда я Игорька видел, всегда думал, что это мой братик, честное, честное слово, Сафрон! Игорёшка, Игорёшка-то ни в чём не виноват, он же ничего не понимает…
Саша смотрел на него с надеждой в глазах. Сафрон нервно провёл рукой по лбу.
— Это же хорошо, Сафрон, что пацанчик жив, ведь хорошо? Ведь мама Ге;ры могла…
 Сафрон закашлялся, присел, прижал к себе Сашу, хрипло проговорив:
 — Это очень хорошо! Замечательно! Могла, Саша, могла, но ведь не смогла! Это же прекрасно, дорогой мой мальчик, что не смогла! Жизнь всегда прекрасна и гони, пожалуйста, от себя плохие мысли о дедушке и матери Германа. Ты только представь себе, как живётся с этим твоему дедушке, ведь он, думаю, давно знает то, что вы только сейчас узнали, в каком аду он жил и живёт. Вы с Герой только начинаете жизнь, а у взрослых ошибок за жизнь накапливается вагон и тележка, хотя бы только от того, что они давно живут на этом свете. Ошибок не подвластных физическим законам, их вес, — если у человека есть совесть, — с годами только увеличивается. И этот груз дней должен ужасно давить на внутренний мир, не давать покоя душе… как-нибудь я обязательно расскажу тебе историю моей семьи. Ты хорошо знаешь семью Головчиных, маму и бабушку девушек, вы в одном дворе росли. Через много лет я узнал, что Клавдия Дмитриевна сводная сестра моей бабушки, собственно, по этой причине она меня и вызвала в Питер. Сейчас без подробностей скажу, что давно-давно, подростком, она совершила по отношению к моей бабушке, своей старшей сестре, проступок, в общем-то, по-детски глупый, бездумный и плохой. Уверен, тогда она и представить не могла, что может выйти из поступка глупой девчонки. Но прошлое выстрелило, Саша! Выстрелило трагедией для всей нашей семьи и лично для Клавдии Дмитриевны. Прошлое молчаливо, но вооружено, оно может выстрелить в человека и почему-то непременно выбирает для выстрела счастливый миг его жизни. Что ж произошло? Моя семья с того мига, как девочка Клава произнесла роковые для всех слова, слова, Саша! Понимаешь, просто слова, просто слова! жизнь всех свернула на просёлочную дорогу с перекрёстка, начертанного небесами пути. Мы все прожили совсем другую жизнь, не пощадила жизнь и Клавдию Дмитриевну. Твои дедушка и бабушка не могут не думать о случившемся, но уверен, что никогда об этом они не говорят, и не будут говорить, но внутренний диалог, Саша, между ними проходит без слов, никогда не прекращается и не прекратится. Ты только представь, Сашенька, весь ужас их жизни?! Они же не расстались! Как же в этом видна всепрощающая любовь твоей милой бабушки, желание оставаться примирительницей! А Герману каково? Его матери? Я надеюсь, что вы не раздружитесь, вам нужно принять эту реальность, её придётся принять ради мира. Вам это легче сделать на вас не налипла ещё копоть жизни, боль потерь, сволочная жижа обид, пот грехов, вся жизнь у вас впереди. Идите по жизни от суетных и мелочных обид к добрым помыслам, Сашенька, идите от дурных помыслов — к здравомыслию, от злобы — к прощению и состраданию, — закончил он, рубанув воздух ладонью, и сел на диван, нервно подрагивая.
 —А Матвей знает об этой коллизии? — спросил он неожиданно.
 —Да ему всё по барабану у него своя идея. Дед недавно назвал его лазутчиком.
 — Обольщённый человек безумен. Как он себя поведёт, когда всё узнает, я не могу представить, он такой… такой… сам в себе, в избушке без окон и дверей, говоришь с ним, а твои слова словно о стену разбиваются на мелкие осколки. Но от такого ему не отмахнуться, это не СМСка в телефоне, которую можно стереть одним кликом, а Игорёк, между прочим, в этой ситуации даже бо;льшая кровная родня ему, чем тебе. Думаю, ему лучше об этом пока не знать, учитывая их нынешние отношения с отцом. Всё должно рано или поздно разрядиться, даст Бог не в плохую сторону, а он непременно даст.
 —Я молчу, но они обязательно узнают, что мы с Герой тоже знаем, бабулю-то не проведёшь, — уныло проговорил Саша. — Она уже глазами меня сверлит, допрашивает, почему Ге;ра к нам не приходит. Она его очень жалеет за то, что без отца растёт, она всех жалеет, дед её называет моя милая Эйре;на...
 —Ай да, дедушка! Правильный подобрал эпитет, это, Саша, богиня мира в Греции.
 —Дед мне объяснил, — кивнул мальчик. — А знаете, дедушка с бабушкой ведь всегда ходили к маме Германа Игорька проведывать, будто ничего не знают. Вообще-то Ге;ра ещё до того, как мать ему рассказала, что-то подозревал. Как-то давно он загадками завёл со мной разговор об Игорьке, но покраснел и замолчал. А вчера сказал, что пока был маленький, ничего не понимал, но недавно высчитал, что Игорёк родился задолго после смерти папы. У матери он ничего не спрашивает, боится разозлить, но представить, что отец Игорька мой дедушка не может, конечно же.
 — Всё тайное…  а мама, как себя ведёт сейчас?
 —Не пьёт, накупила Игорьку игрушек, плачет, целует, обнимает и пацанчика и Ге;ру, отпуск взяла. Не знаю рассказывать вам ещё про Геру ещё об одной его проблеме… по мне, так глупой и смешной, но его от этого жутко колбасит.
 —Если это тайна, которую он тебе доверил, то не стоит.
 —А я всё же расскажу, потому что переживаю за него. Вам можно рассказать, вы рассудите и вообще с ним поговорите, он вас уважает. Вы же видели какой он стеснительный, в школе девчонки без ума от него были, липли, но быстро отлипали, хе;йтили, типа, ему девочкой нужно было родиться. В девятом классе у него длинные волосы были, прикалывались, напрашивались косички ему заплести, а одна дура, Оксана, даже мэм придумала: «Уж полночь, а Германа всё нет». С пацанами у него всё норм было. Короче, короче… короче, у него никогда с девочками ничего не было, в смысле, даже поцелуев, на дискотеках боялся к девочкам прикоснуться, из компашек с пивом сбегал, от вписок отказывался, он мне всё всегда рассказывает, — Саша остановился, подбирая слова.
 «Как же моё отрочество, схоже с жизнью этих слабых росточков!» — обдала Сафрона жаром включившаяся память. Он быстро и нервно вытер холодный пот со лба.
 — Ну вот…  покраснев, Саша продолжил, быстро, — короче… короче, недавно к ним в салон пришла работать фифа одна на год старше него. Разок с ней в кино сходил, по Невскому прошвырнулись, за руки держались, он, такой, сияет весь, доложил мне, что влюбился. Ну и в гости пригласила, когда родители на два дня уехали…
   Сбившись, глядя в пол, он продолжил:
— Короче, вино достала, предложила…
Будто сбросив с плеч тяжкий груз, выдохнул:
— Любовью заняться.
Ещё не дослушав Сашу, представив себе состояние Германа в этой ситуации, Сафрон уже был почти уверен в финале этой драмы, но слов сразу не нашёл, а Саша торопливо продолжил:
—  Ге;рка дико обломался, а она над ним стебаться стала, дура, хохотать, тролить — типа, такому красавчику пора в гей клубе место себе забить, цены ему не будет. Его это так сильно бомбануло, крыша съехала… короче, теперь он думает, что может быть он и вправду… голубой.
Сафрон, оцепенело глядя на Сашу, нервно дёрнулся, вскочил, забегал по комнате, размахивая руками, почти крича. Саша оторопело вжался в кресло.
    — Твари, твари, твари! Промыли головы детям, твари подземные, ироды, черви трупные! Какая серость! Голубой, розовый, сине-буро-малиновый! Грязь, грязь, грязь! Цвета естественной природы смешали с грязью! Уловка старых мерзавцев для наивной молодёжи! —  кричал он, с багровым лицом, но неожиданно остановился, упал в кресло, схватив Сашу за руки, — Господи, Господи, мальчишечка-то чистый, робкий, красивый, глаза, как родниковая вода! И эта отвязанная, продвинутая, грубая дура объект себе присмотрела! Представляю, как он краснел, я сам бы покраснел, если бы мне в лоб такое предложили, любовью заняться, как делом каким-то привычным! Жить не жил, скромный, стеснительный, красивый, под девчачьим буллингом в школе ходил, а он ничуть не лучше пацанячьего, а может быть даже хуже и обидней психологически для парня, а главное — без отца рос, это огромный минус, а тут эта…эта …любознательная. Боже мой! Представляю, как он краснел, я сам бы покраснел, если бы мне в лоб такое предложили. Саша, я точно таким же, как Ге;ра был в школе, к счастью меня не хе;йтили, у нас как-то девочки и мальчики себя поскромней вели. И что? Пришло время, влюбился, обжёгся об первую, практичную, похожую на эту практичную парикмахершу… женат был и счастлив с другой. Я не ханжа, но вопрос этот щекотливый, он всегда возникает в юности, но глупо думать, что Ге;ра от этой неудачи перестал быть мужчиной. Он переволновался, это часто случается у молодых, всё придёт, когда придёт. И дело даже не в том, что переволновался, даже хорошо, что так случилось с такой… всему свой срок. Придёт время, когда он встретит ту, которая его полюбит, а этой озабоченной девушке, нечто другое было нужно изначально. Я должен поговорить с Герой.
—Но вы же не напрямую будете с Германом об этом говорить? Знаете же какой он, — заёрзал Саша.
 —Успокойся, дружок, я же понимаю, что с такими проблемами молодые редко обращаются к родителям, а отца у него нет, ему сейчас нужен друг, мужчина. Мы же друзья и мужчины, Саша, не так ли?
Саша опустил глаза, у него зазвонил телефон, он ответил, что через пять минут будет дома.
— — —
Когда он ушёл, Сафрон сел в кресло, нервно и задумчиво теребя бородку. Выпукло выступал мерный стук настенных часов, гонящих прочь явь каждой новой секунды, где-то еле слышно падали капли воды. Ни звука не приходило с набережной, а стук маятника часов замедлялся, затихал, и с его последним ударом в комнате воцарилась вакуумная тишина.
  Сафрон уходил из этой яви. Он заходил по комнате от ставшего слепым окном к книжным стеллажам и обратно, иногда останавливаясь. Губы его чуть шевелились, а в голове шумел и нёсся поток накопившихся впечатлений, ассоциаций, размышлений и прозрений:
«Боже, Боже, Боже! Твой мир полон горечи душ и боли тел, ударов судеб об острые пороги реки жизни на извечном пути к последней пристани. Вода твоего животворного потока изумительно чиста в истоке, нежна и бережлива к безвинным резвящимся детям-малькам, но река, как и время, течёт — она и есть время, а они плывут вместе с взрослыми-хранителями, когда-то бывшими детьми к разверзшемуся устью, где вода черна, больна, густа, страшна своим вековым магнетическим движением в одну сторону. Придётся, придётся мальку подрастать и плыть в одном потоке с человечеством, захлёбываясь в водоворотах, закручивающих ко дну, преодолевать пороги и преграды, разбиваясь о них, как форель, извечно плывущая в нерестилище. Но человек не форель, вынужденная каждый год выполнять заложенный в ней инстинктивный заряд продолжения рода, — мальку человечьему нужны годы, он набьёт немало душевных шишек и синяков, пока научится перепрыгивать через преграды. Ему нужно научиться не искать брода, преодолевать пороги, чтобы остаться человеком, не иссякнуть любовью к людям и жизни. Мальчишки, милые мальчишки, малые сии! Я помню, как мы играли в песочнице на конфетные фантики, где «богачами» были обладатели пачек этих фантиков, а деньги нам заменяли крышки от пива и минералки, никогда не забуду, как я, Гриша и Самир бежали за страшным дядькой с мешком с щенятами Джульки, как я кидался со слезами к маме,  вскрикнувшей, когда ей на руку попало кипящее масло со сковороды, как, плача, заглядывал ей в глаза, плача, и спрашивая: «Мама, мамочка, тебе больно?!» Куда уходит это сердечное чувство сострадания мальков к боли близких, к несчастным животинушкам, чувство единения со всем живым? Мальчишки, мои милые мальчишки, как же нежно они относятся к мальку Игорьку, своему собрату, видя в нём беспомощного малька, ничего ещё не знающего о мире взрослых. Саша с Ге;рой — два Холдена Колфилда, считавшего своей работой спасение малышей у пропасти во ржи! Прекрасный юноша Холден с пушком над верхней губой, как и Ге;ра, хотел любви, но любить подругу-пустышку, которая стремилась довольствоваться общепризнанными взрослыми нормами, ему было невыносимо противно. Так же, как и он, Ге;ра хотел обрести радость первой любви, но ему пришлось больно удариться о плотскую суть девчонки, слепо копирующую дурные установки взрослых. Как же повезло Саше, что с ним рядом такие чудесные пловцы-поводыри — дедушка с бабушкой, люди пожившие, побитые невзгодами, бережно охраняющие его путь, продолжение себя. Но есть уже и у Саши неминуемые шишки и синяки от неизбежности встреч с миром взрослых. Его смуглый отец под жарким небом родины, забыл о нём; есть отчим, но его, как бы и нет, мать он видит наездами, изболелось доброе сердце мальчишки за дядю Матвея, а теперь ещё и за нечаянного родственника, солнечного мальчика Игорька, болит сердечко за Геру;, искавшего утешение в наивной любви, а встретившего не любовь, а девушку с грубым желанием запретных плодов взрослой жизни, нанесшей ему болезненный удар. Не всем повезло плыть с взрослыми любящими наставниками, понимающих, что бесконечными нотациями не сделать детей людьми, только любовь и личный пример их верный помощник. Ребёнок всё видит! Всё! Всё то, что уже не видят взрослые. Не нужно учить его оплывать жизненную преграду! Неверный это посыл учить находить мелководье, чтобы проскочить дальше, в неизведанное будущее, нужно быть рядом, чтобы поддержать, подставить плечо, не дать захлебнуться. Сколько людей поживших, уже только у устья реки оглядываются назад, и видят, как они шли к устью окольными протоками, видят людей, которые просили подать им руку у преграды, а они не подали её! Когда они были мальками, их взрослые наставники, занятые своими суетными, безрассудными поступками, в погоне за мирскими благами, скоротечными удовольствиями, больные похотливой чесоткой, или задыхающиеся в сигаретно-алкогольном чаду бросали их у преграды. И охватывает их ознобная дрожь и невыносимо режущее сердце осознание невозможности что-то уже изменить, забыть, вычеркнуть — это уходит вместе с ними…
Он очнулся внезапно. Вывел его из сомнамбулического состояния звук где-то рядом мерно капающей воды, и вслед за этим разверзлось слепое окно, зашуршали шины машин за ним, побежали тени по потолку, постукивали часы. Он непонимающе огляделся — звук капель воды шёл из кухни. Он пробежал в неё. Мойка до краёв была наполнена водой, тарелка в ней перекрыла отверстие для истока, вода уже капала на пол. Закрутив кран до упора, он вытащил тарелку и в это время из комнаты донёсся сигнал телефона. С мокрыми руками он пробежал в комнату.
 Короткое СМС было от Матвея: «Пришли номер твоей карты, С приездом. Саша мне сказал, что ты в Питере, был у нас. Матвей». Сафрон устало потёр лоб: «С приездом! Разве можно представить себе, что его чудесные родители учили его врать и ловчить? Не у пьяниц родился, жил с любящими родителями, как же так? Откуда в нём это отношение к жизни? Ведь его вели такие чудесные поводыри!  Враль, узнал, узнал меня, видел, что я его вижу и сбежал! Саша ему сказал… ну-ну, что за ужиная вертлявость? Так трудно было подать мне руку, поговорить со мной?! Все мои размышления о малых сих терпят крах? Низ и верх? Природа решила отдохнуть на Матвее — низ победил? Какие-то древние тёмные родовые пятна? Инфантильность?
6.

Когда за Аркадием закрылась дверь, Агнесса не отошла от неё. Отрешённо опустив голову, кусая губы, она вслушивалась в его быстро удаляющие шаги по гулким каменным ступеням старого дома, невольно отмечая — бежит, бежит от меня. Хлопнула тяжёлая входная дверь, заставив вздрогнуть, сердце болезненно сжалось, на глаза навернулись слёзы.
 Она выбежала на балкон. Аркадий бежал к трамвайным путям, ему отчаянно названивал, визгливо тормозя, приближающийся трамвай. Агнесса закрыла глаза руками, когда открыла, увидела только спину Аркадия, исчезающую за углом дома.  Представив его раздосадованное лицо, одними губами прошептав: «Обидела, обидела, холодная болотная жаба, он даже не обернулся, как обычно, взглянуть на мой балкон», и заторможенно повернулась к зеркалу. Слепо глянув в него, провела рукой перед лицом, будто прогоняет призрачный фантом и прошла в кухню.
Присела на край стула, нервно потирая висок, но тут же вскочила и опять выбежала на балкон. Улица была тиха, безлюдна. Дожидаясь утра на перекрёстке устало мигал жёлтый светофор, говорящий о том, что мир жив и спит. Не понимая зачем, она опять выбегала на балкон, вернувшись, прошла к спальне. Вошла и остановилась за дверью, смотрела на растерзанную постель, смятые подушки. Вздрогнули ноздри — его запах ещё был жив.
Эмоциональный срыв обязан был случиться. Он неотвратимо подступал к горлу слёзным комком, подрагивающими пальцами, зудящим внутри неё моторчиком, требующим движения. Она обошла все четыре комнаты, везде включая весь свет, осматривалась, словно впервые видит эти уютные продуманные интерьеры, которые придумала сама. Сразу после расставания с Михаилом, ей до того стал противен интерьер квартиры, выбранный изначально им так называемый в те годы евроремонтом, что всё в квартире изменила. Сделала проект, руководила работами бригады, полностью изменив интерьер квартиры.
Пробормотав: «Мороз Воевода дозором обходит владенья свои», во второй раз обошла квартиру, но в этот раз задержалась в мастерской и остановилась у мольберта. На нём был давно начатый ею «Балтийский пейзаж»: неспокойный залив с пенистыми цинковыми гребешками балтийских волн, дюны, валуны, отполированные ветрами времён, редкие сосны, неяркое солнце на сером неспокойном небе и одинокая чайка над волной.
Друзья видели этот пейзаж, отзывались хорошо. Работала она над ним с удовольствием, но сейчас он ей не нравился и раздражал: виделся плоским, а море, в работе над которым она, как ей казалось, смогла добиться ощущения движения, безжизненно застывшим. Пухлые губы зло искривились, глаза наполнялись слезами, сметая склянки с красками, она схватила со стола баллончик с краской. Шепча: «Бездарь, посредственность, дура, дура, ремесленница, тебе киноафишы рисовать нельзя доверить!», яростно, словно расстреливая картину, жала и жала на кнопку, пока не потекла синяя краска с холста, и, фыркнув, не захлебнулся баллончик.
Швырнув его на пол, обессиленно упала в кресло и разрыдалась, закрыв лицо руками в краске. Когда встала и глянула на мольберт, вытирая слёзы, тихо произнесла: «Прости меня, пожалуйста, дуру». Долго умывалась, остановилась в прихожей, пробормотав, горько усмехнувшись: «Куда б ещё сходить?» и вошла в открытую дверь гостиной. Тяжёлые шторы были задёрнуты, шестирожковая люстра сияла, горели бра по сторонам дивана. Она прошлась босиком по ковру, не ощутив обычного удовольствия от его тёплой мягкости, поправила подушку на диване, собрала в руку осыпавшиеся лепестки роз из букета. Неожиданная мысль обожгла мозг: «Когда же я здесь была в последний раз? Любимые жёлтые розы купила, кажется, дней десять назад и с тех пор в гостиную не заходила».
Она обвела комнату взглядом и горькие слова, облитые слезами, хлынули потоком в этот выхоленный уют: «Зачем всё это? Так много всего и нет радости! Мама, мамочка, любимая! Я одна, мама, одна, слышишь, одна?! Хожу одна по кругу в хоромах, сияющих чертогах, где не звучит весёлый щебет детей, не кувыркаются они по этому баснословно дорогому ковру, не разбрасывают по нему игрушки, не сидят на диване с мороженым перед здоровенным телевизором последней модели, не прыгают ко мне в кровать с просьбой рассказать сказку, не жду я с ними прихода любимого, к которому они будут, ревниво соревнуясь, бежать, чтобы запрыгнуть перв к нему на руки, не будет он целовать меня при встрече. Ах, как бы я была рада слышать звон разбитой посуды, выпавшей из их маленьких, неумелых ручонок! Я одна, мама, я несчастна, я в темнице, я обритая мученица Агнесса и у меня, грешницы, не отросли волосы. Знаю, ты видишь меня сейчас, видишь какая я теперь, твоя златокудрая девочка Нессочка, Нессуля. Как же мне тебя не хватает, мама! Как же не достаёт твоих ласковых рук и утешительных слов!»
Вскинув руки к лицу, она задохнулась в слезах. Когда руки отняла, взгляд притянуло к полочке с иконами Божьей Матери Казанской и Николая Угодника, подаренной Захаром. Сделала шаг к ним и ноги подкосились. Рухнув на колени, воздела руки: «Матерь Божья, Царица небесная, Спасительница! Спаси меня, вразуми, увидь, услышь, помоги, прости, укрепи, верни меня прежнюю, Путеводительница, на путь жизни, с которого я сбилась в тщетной суете! Моли Сына своего обо мне грешной. Спаси, спаси, спаси!».
 Она плакала и говорила, говорила, говорила, до тех пор, пока не обессилила. Лежала на ковре, свернувшись калачиком, а губы ещё долго тихо шептали: мама, мама, мама. Но глаза смыкались. Лёгкий эфирный Морфей сжалился, накрыл её крыльями покоя. Судорожно вздохнув и всхлипнув, она забылась. А может, Богородица услышала боль её души и даровала ей цветной сон-утешение, в котором она была рядом с молодой счастливой мамой, резвой козочкой Нессей, с лохматым пони и сильным, смеющимся отцом, усаживающим свою златокудрую дочь на лошадку?
Очнувшись, она долго не открывала глаз. Сквозь полуприкрытые подрагивающие веки видела яркий свет, но ночь ли, день ли сейчас, не пыталась понять. Мозг застрял между сном и явью, а она пыталась вызвать повторение чудесного сна, но лишь чёрные пятна вспыхивали в голове, разлетаясь рваными клочьями.
 Но реальность проникла в комнату лязгом трамвая на проспекте, сигналами автомобилей, заставила открыть глаза и встать. Она раздвинула гардины. На чистом небе улыбалось набирающее силу солнце, весело сыпал слепой дождь, на трамвайной остановке толпились люди с зонтами.
Она чувствовала себя невесомым, прозрачным опустошённым сосудом, в голове билась неясная мысль, не проявляясь ясно. Что-то изменилось. Что! Она ещё не осознавала, но с удивлением ощущала себя другой. Вслушивалась в себя, искала суть изменения и не находила ответа. Единственное, что она реально чувствовала — это внутреннее спокойствие, будто не было вчерашнего срыва, именно спокойствие, а не пассивность или безразличие.
 Без стыда вспомнила, как вела Аркадия за руку в спальню, как они говорили с ним в кухне после этого, и размышляя сейчас, соглашалась с его горькими словами о том, что он не её мужчина. Совершенно правильно понимала мысль этого умного, правдивого, обкатанного жизнью, тонкого и прозорливого человека, ясно осознавая, что говорил он вовсе не об интимной стороне отношений — они не дети! Остро и мудро прочувствовал он истину момента и то, что она принудила себя к близости, пожалела его. Как человек гордый, не мог он принять этой жертвы, как мудрый — заглянул в будущее, в котором формула: стерпится — слюбится, выглядела шатко и жутко. А раз так, — зачем обрекать две судьбы на неопределённость? Но он угадал ещё и очень тонкую метафизическую и невидимую сторону её состояния: она — спящая красавица, ожидающая пробуждающего поцелуя принца, вспышки двух сердец, живущая в предчувствии необыкновенной встречи и любви, верящая в это, хотя внешне спокойна, но живёт в ней, живёт эта матрица встречи с принцем. Какая же женщина не желает необыкновенной, яркой любви!
 Отойдя от окна, задумчиво оглядев комнату, она решила выбросить увядшие розы из вазы, но вместо этого подошла к полочке с иконами, взяла икону Богоматери поцеловала, прижала к груди со словами: «Спасибо, Матушка Заступница за успокоение моего сердца и надежду!»
Думая сейчас об Аркадии, она испытывала к нему нежность сестры к брату и жгучий стыд. Стоять на месте не могла, какой-то внутренний зуд требовал движения. Ноги сами пошли к мастерской, но вспомнив, что сделала с картиной, прошла в кухню. Механически поставила на плиту сковороду, пожарила яичницу с ветчиной и помидорами, уронила тарелку из набора, купленного в магазине «Императорский фарфор» и рассмеялась: «Ну, наконец-то, хоть что-то разбилось в этом дворце! Добрый знак!
— — —
Потянулись дни, она не звонила Аркадию, несколько раз набирала его номер, но так и не решилась сделать вызов. Что говорить? Не звонил и он, в салон не заходил. Она не знала, что целую неделю после последней встречи с ней он пил. Неделю пил крепко, отключив телефон, спускаясь только в магазин за спиртным.
Вечера она проводила в одиночестве, к кистям и краскам не притрагивалась, в мастерскую не заходила — останавливал суеверный страх увидеть своё варварство. Этот пейзаж она любила, работала с вдохновением, ей было стыдно за убийство своего детища.
Неожиданно она решила навести порядок в кладовой и обнаружила в ней корзину с клубками ниток, крючков, спиц. Мать замечательно вязала, научила вязать и её, в школе она щеголяла в кофточках, связанных матерью, девчонки ей завидовали. Набросав эскизы будущих кофт, она принялась усердно и с удовольствием воплощать в жизнь свои идеи. Это был своего рода психологический эскапизм, отвлекающий от тяжёлых мыслей.
Быстро вернулась мелкая моторика, работа успокаивала, ей нравилось видеть, как из-под спиц и крючков проявляются черты её задумок; художница, она прекрасно ориентировалась в пропорциях и сочетаниях цветов. Но хотя работа успокаивала, совсем избавиться от мыслей не удавалось, они приходили, когда ложилась спать, или готовила. А мысли были болезненные, кровяные и прогнать их не выходило.
Она боготворила отца, ребёнком не понимала, чем он занимается, ей казалось, что так и должно быть: любящие родители, дом — полная чаша, гости приходят с подарками для неё, ей ни в чём не отказывают, оберегают, холят. Росла, пошла в школу и стала видеть, что такая чудесная жизнь не у всех детей. За ними не приезжал водитель, в школу они ходили пешком или приезжали на автобусе, в одежде ношеной, в лучшем случае с развалов на рынке, внутренне стала осознавать, что живёт в отдельном процветающем царстве отличном от жизни обычных людей.
 В шестом классе подралась с одноклассницей, обозвавшей её куркулькой. Что такое куркуль, она уже знала — в южных краях это слово знают все. Рассказала отцу, он смутился, нахмурился, стал объяснять, что люди завистливы, говорил что-то о лености народа и пьянстве, о том, чтобы жить хорошо и успешно нужно, мол, работать. Однако она никогда не видела отца работающим, всё делали какие-то люди. К нему приезжали на дорогих машинах хорошо одетые господа, за закрытыми дверями гостиной накрывались столы, отец часто куда-то выезжал, опять приезжали господа. В школе ей доводилось слышать мнение языкатых детей станичников о профиле деятельности своего отца, эти сведения они, конечно, выносили из семей, настроения это не поднимало.
Отец часто пересматривал видеокассету с любимым фильмом «Крёстный отец», но после просмотра всегда мрачнел и становился неразговорчивым. Кусая ногти, смотрела фильм и она, часто со слезами на глазах, переживая за ярких героев фильма, медленно начиная осознавать, что отец и его друзья делают что-то противозаконное, очень похожее на действия семьи Дона Карлеоне.
 Как-то раз она проснулась и вышла из комнаты. За дверью спальни родителей слышались громкие голоса, рыдания матери, она тихо остановилась у двери. Мать просила отца подумать о дочери, уехать в Литву, Белоруссию или Польшу; отец успокаивал её, обещал, умолял дать ему время, чтобы закончить важные дела.
Предчувствие беды росло, медленно приходило осознание причин благоденствия семьи, а телевизионные новости подтверждали выводы: беспредел катился по стране кривоватым и кровавым валом. Невольно она думала и о дяде Мише, который выпадал из общей картины общества его отца, он ей нравился: интеллигентный, всегда в костюме и при галстуке, от него не разило водкой, он никогда не повышал голоса, не матерился, говорил иначе, чем все. Кого-то он ей напоминал. Кого? Да это же Том Хаген, адвокат Дона Карлеоне! — озарило её — всё в их жизни происходило, как в «Крёстном отце», только с южнорусским домотканым колоритом! Она иногда стала приветствовать дядю Мишу, иронически усмехаясь: «Добрый день, мистер Хаген». Он улыбался, смущался, смотрел на неё пытливо, явно понимая иносказание, а во взгляде было нечто, что смущало, но нравилось.
 А русский сюжет развивался. В тихой российской окраине один за другим гибли люди отца. Не от болезней, а как в фильме — от пуль, одна из которых, в конце концов, настигла и его. Всё происходило не в шикарных отелях и ресторанах, Голливудских киностудиях, загородных бассейнах, виллах, казино Лас-Вегаса, а в привольных равнинах русского юга — по России в яви катились перипетии Оскароносного фильма. Классика жанра! Отец умер, обеспечив ей достойную жизнь, доверив её судьбу Тому Хагену, а дядя Миша делал всё, чтобы она не испытывала потрясений.
Когда она доходила в своих воспоминаниях до вечера своего шестнадцатилетия, какой-то тумблер отключал память. Она откладывала вязание и сомнамбулически начинала бродить по комнатам, избегая входить в мастерскую. И однажды мозг выстрелил, тем, что уже не раз приходило ей в голову, — то, что она со страхом гнала от себя. Мысль страшная: бумеранг возвращается и бьёт детей за грехи их умерших родителей. «Папа, папа, мой милый папа, если ты сам не убивал людей, то мог отдавать приказы, как другие отдавали их, чтобы убить тебя и твоих друзей. Ты это делал для того, чтобы твоя дочь была счастлива? Счастье ценой несчастья других? Вот я счастливая в хоромах, ни в чём не нуждающаяся, без волос, одинокая и несчастная — бумеранг вернулся! Я помню, как ты истово и подолгу молился у иконы Богоматери, как часто относил деньги на строительство храма, в котором был твой именной кирпич. О чём ты молился? Ты мне в такие минуты казался монахом отшельником, но ты был доном, доном Пшеком. Папа… папа…
7. 

Захар обрадовался его приезду, но не стал ни о чём расспрашивать, предложил встретиться вечером, но Клавдия Дмитриевна со свойственной ей решительностью, тут же повелевала ехать к ней, мол, с другом ещё много раз увидишься. С колотящимся сердцем, волнуясь, входил он под навес над входом в дом, теперь густо увитый плющом. Его встретила Тамара Мурадовна, обняла, отстранившись, скорбно покачала головой: «Сафрон, у тебя больной вид». Улыбаясь, он ответил, что немного утомлён дорогой, отмечая, что сама она выглядит не совсем здоровой: тёмные подглазья, лицо, осунувшееся и бледное, никакой косметики. Ему показалось, что в её прекрасных волосах прибавилось седин.
Женщины были в доме одни. Клавдия Дмитриевна ждала его в гостиной, раскрыв руки для объятий. Долго не отпускала, прижимая к тщедушному тельцу, когда отпустила, в её обычно пытливых глазах блестели слёзы. Есть он отказался, а она тут же распорядилась, чтобы дочь принесла чай и пахлаву, долго и дотошно расспрашивала. Её интересовало всё: как он себя чувствует, как прошли похороны, чем занимался в Баку, надолго ли приехал, приглядывает ли кто за оставленной квартирой, хорошие ли соседи, какое сейчас отношение к русским.
 Пришлось всё подробно рассказывать, а она задавала попутные вопросы. Рассказывал о Грише и Софе, рождении мальчика Сафрона, показывал фотографии с мальчиком, восхитив Клавдию Дмитриевну и дочь, говорил о соседях и добрых отношениях с ними, рассмешил женщин историей несчастного соседа Салаха, назвавшего шестую дочь Басти, рассказал о прощании в храме с Даной и поминках, о Захаре, его впечатлениях о Баку.
За время беседы он выпил два стакана чая, понимая, что это официальная часть, — прелюдия к непременному разговору с Клавдией Дмитриевной тет-а-тет. Так и вышло. Она попросила его откатить коляску в её комнату, усадив в кресло, долго смотрела на него, и произнеся тихо: «Последние из могикан», поёрзав в кресле, стала говорить:
 —Не сомневаюсь, мой чуткий мальчик, что ты почувствовал неладность в доме Облонских. И это так. Девки растут — растут и проблемы. О, если бы это были только проблемы приданого дочек твоего соседа Салаха! Тут другое. Эмансипированные образованные столичные девицы с духовными, высокими, кхе-кхе, запросами. Верочка ушла от нас, сынок, живёт со своим любимым в нашей старой квартире на Площади Труда в соседстве с Голубятниковыми. И пусть бы, жизнь — есть жизнь, всяк счастье ищет. Дай Бог, чтоб всё у них срослось, да только у него сын с женой остался. Чужая беда и страшно думать о том, что на чужой беде счастья не построишь. Да ничего тут не поделаешь — реальность… Надежка взъерепенилась, туда же — любовь, какая уже по счёту. Как в реку с моста кинулась в эту любовь, огрызается со слезами на глазах, дерзит, хотя мы её и не терзучим. Такие разные наши девчонки! Любаше, ласточке моей, гормон ещё в голову не ударил, да он же не спрашивает, когда ему приходить? Без стука входит, а на цепь девчонок не посадишь. М-да, как подумаю, что разлетятся мои девочки, так тоскливо становится. Года, сынок, большие мои года, дал бы Господь наглой древней просительнице дожить до внуков, а там и помирать можно с улыбкой.
Махнув рукой, она ненадолго призадумалась, глянула на него и отвела взгляд в сторону, комкая в руке носовой платок. У неё был вид человека, собирающего что-то сказать, подбирающего нужные слова. Вздохнув, скрипуче крякнула:
 —Поговорим о тебе…
 —Давайте, с удовольствием, — улыбнулся Сафрон.
 — Не думаю, что мой рассказ доставит тебе удовольствие, — вздохнула она. — Вскоре после твоего отъезда, случился у нас, как Любаша выражается, «скандальёзе гроссо». Всей командой вспоминали мы тебя добрым словом, твой первый визит к нам в берете, да наш полковник не удержался, чтобы не добавить свою ложку дёгтя.
Сафрон смотрел на старуху с удивлением.
 — Не волнуйся. Это не опорочило твоего имени в наших глазах, да и быстро разъяснилось.
 — О чём речь, Клавдия Дмитриевна? — ещё больше удивился он.
С болезненным видом она потёрла висок.
 — Наш юрист рассказывал, как был удивлён встречей с тобой на именинах одной особы, так сказать, уважаемой персоны, пользующейся услугами его конторы…
Ещё не дослушав её, он почувствовал, как горят уши, невольно поднял руки, будто хотел защититься, а она подкатилась к нему, тронула за руку.
 —Спокойно, спокойно, сынок. Так вот… с жеребячьим восторгом полковник нам сообщил нам о том, что мы ввели в дом двуличного хитреца, ржал, рассказывая, как ты прилюдно падал перед этой персоной на колени, изливаясь в любви к совершенно безволосой женщине-вамп. Мы недавно с Тамарочкой новый фильм «Идиот» смотрели с моей любимой Чуриковой, книгу сразу после фильма я с удовольствием перечитала. Так он, прямо-таки нарисовал нам сцену из «Идиота» Достоевского с Настасьей Филипповной и князем Мышкиным, причём всё это при девчонках.
«Человек с раздвоенным, как у змеи языком», — вспомнил Сафрон свою характеристику Головчина, непроизвольно сжимая руки в кулаки, и скомкано проговорил, привставая с кресла:
 —Неправда… всё не так было, не стоял я на коленях… не то, не то, всё не то. Как это подло!
Откатившись от него, Клавдия Дмитриевна согласно кивнула.
 — Подло. Это подлый подпольщик, его способ бытия, но за мной не залежится. Старая сова выкупила зятька, попросила доказательств, он и ляпнул мне, что и Матвей там был, мол, он подтвердит.
 — Да, да, — растерянно протянул Сафрон, — был, он всё видел, неужели он подтвердил слова вашего зятя?
 — Старуха всегда была решительной, за что меня ценили люди, — улыбнулась Клавдия Дмитриевна, — Мотю я тут же вызвала на ковёр, а полковнику Тамарочка не дала сбежать.
 —И он подтвердил? — одеревеневшими губами спросил Сафрон.
 —Успокойся, краснея, как рак, глаза долу, рассказал, что ты только некую чувствительную и восторженную оду произнёс в честь именинницы. Ну, ты, земляк это можешь, мы видели и слышали в первую нашу встречу, — хихикнула старуха и продолжила. — Представляю, хе-хе, какую взбучку Мотя получил после от своего сурового начальника, как это молодёжь говорит...  за подставу.
Сафрон закрыл пылающее лицо руками.
 —Ну, ну, успокойся, — тихо сказала Клавдия Дмитриевна. — Ты из-за неё прилетел?
Сафрон поднял голову.
 —Из-за неё.
 —Любишь?
 —Люблю.
 —А что за история с её волосами, прости, пожалуйста, сынок? Неужели она из этих нынешних модниц с наколками на выбритом черепе? Певицу я такую по телеку видела, с голосом токарного станка и циркулярной пилы.
 —Нет, нет! Это заболевание на почве стресса в юности, Клавдия Дмитриевна, такое с людьми случается и с мужчинами, и с женщинами. Понимаете, жизнь посылает нам знаки, иногда упорно одни и те же, но люди обычно отмахиваются или не замечают их. Я впервые её увидел, когда ехал в поезде к вам, и не вживую, а на фото в телефоне Захара. Она оставила след в сердце, я воспринял её образ, как мистический знак, он поселился во мне, Послушайте, ну не мистика ли это?! Через пару дней в миллионном городе я неожиданно встретил её, говорил с ней, после с ней и с Захаром в Эрмитаж ходили, она нас пригласила на именины. Но у меня длинная шея, если я очарововываюсь людьми, то не сразу могу разобраться с чувствами, долго хожу очарованным, так и здесь произошло. Уже в Баку я стал понимать, что люблю Агнессу, что не случайно встретил её. Я мучился, страдал, хотел её видеть, — Сафрон умолк, нервно захрустев пальцами.
 Клавдия Дмитриевна, задумчиво глядела на него.
 —Агнесса? Редкое имя. Красива?
 — Прекрасна!
 — Мальчик мой, я хотела бы её увидеть, знаю, что ты не ошибся, но прости меня, ещё раз, м-мм… не мог ли ты любовь с жалостью перепутать? Я знаю твоё доброе сердце, не оно ли принудило тебя, прости, пожалуйста, к очарованию и … жертвенности? Ведь впереди целая жизнь, сынок, старение…
Сафрон побледнел.
 —Клавдия Дмитриевна! Жалость и любовь — родные сёстры! У меня в Баку есть знакомая пара. Он потерял ногу, она молодая красавица вышла за него замуж, более счастливых людей я не видел. Ей очень хотелось стать сиделкой? Два сердца встретились! Я восхищался Агнессой с прекрасными волосами, не догадываясь, что это парик, увидев без парика, должен был разочароваться? Как это возможно?! Если любишь, как это возможно? Как?!
 —Ну, ну, успокойся, успокойся, сынок, — тихо сказала старуха, — а она свободна?
Сафрон заёрзал в кресле.
 —Я не знаю… на её именинах был красивый мужчина Аркадий, её давний знакомый, она была к нему благосклонна. Он, по всему, её любит, так я увидел, но не знаю, не знаю…странно выглядели их отношения, довольно смазанная картина…
Лицо Клавдии Дмитриевны неожиданно озарилось молодой лукавой улыбкой.
— Стало быть, хе-хе, этот Аркадий как бы — Парфён Рогожин, а ты князь Мышкин? Деньги-то жгли в камине, Ганя-Мотя в обморок не падал?
Сафрон не мог сдержаться, расхохотался.
— Ну да! Я Мышкин, на минималках, как Захар любит говорить. Денег не жгли. Тоцкий был изгнан вместе с Епанчиным. Гани не было, Мотя был за него.
 — Какой конфуз, — хихикнула Клавдия Дмитриевна, — и, кстати, Епанчин — Головчин, странным образом фамилии рифмуются. Что-то есть общее, но наш полковник всё же гротескней выглядит, ещё тот персонаж — карикатура на человека.
Бросаясь к ней и целуя в лоб, Сафрон восхищённо воскликнул:
— Какой же молодой и ироничной вы иногда становитесь, прям ровесницей!
—  Тем и жива. Мальчик мой, не тяни с признанием, будь решителен, за любовь нужно бороться. Сейчас время убыстрилось, а я буду за тебя молиться. Останешься с нами обедать? Вот-вот придут Любаша с Надей.
 — Иван Панкратович будет?
 —Не знаю, Домкратыч нас не уведомляет.
Сафрон рассмеялся.
 — Со мной учился мальчик Филипп, ябеда ужасный, сочинял родителям про одноклассников и педагогов разные небылицы, они приходили в школу разбираться и скандалили. Дети после взбучек аккуратно вправляли Филе мозги, а в конце концов, устроили ему молчаливую обструкцию. До него постепенно приходило осознание своей неправоты, к пятому классу он стал прекрасным товарищем. Иван Панкратович, наверное, не получал в детстве уроков детской мудрости, что врать нехорошо, а вразумлять его, пожалуй, уже поздно, тем более не мне этим заниматься. Я не злопамятный, но, если честно, мне будет неприятно его сейчас видеть. Как можно взрослому человеку так подло врать…
Зашла, улыбаясь, Тамара Мурадовна, прервав его, Клавдия Дмитриевна повернулась к ней.
— Томочка, как звали этого плясуна и певуна чернявого, доченька из передачи, что мы недавно смотрели?
— Майкл Джексон, мама.
— Да, да, курносенький, отбеленный Максимка. Его, Сафрон, обвиняли во всяких непотребностях, но в итоге оправдали. Так он красиво сказал после суда: «Ложь бежит спринты, но правда бежит марафоны». Боюсь, забег Домкратыча пасквилянта, плохо закончится.
Она хотела, ещё что-то сказать, но только удовлетворённо улыбнулась и попросила выкатить её в гостиную. Тамара Мурадовна, глянув на Сафрона, бросила взгляд на мать и предложила ему отобедать с ними, он отказался. Когда он пошёл к двери, Клавдия Дмитриевна его остановила:
 — Сафрон, приходи как-нибудь к нам с другом, как его… Захаром, хорошее имя, редкое по нынешним временам и такое русское. Мне радостно, что он тебя поддерживает в трудную минуту. Хочу на него посмотреть (она рассмеялась), через душескоп. Знаешь, как у нас в Баку: друг твоего друга — твой друг.
 —Непременно придём! — расцвёл Сафрон.
— Погоди, — остановила она его, — апостол Иоанн говорил, что в любви страха нет. Понимаешь?
 Уже знакомым путём он решил идти к станции Удельная, но остановился у пруда напротив дома Клавдии Дмитриевны. Картина была благостной: кудрявые ивы склоняли кудри к прохладе пруда, важно скользили по водной глади дикие утки, дети кормили их; на пригорке блаженно загорали девушки в откровенных купальниках и тёмных очках, в колясках спали малыши, резвились собаки. Сафрон оттаивал сердцем, но невольно думалось о том, что пруд этот находится в жилом массиве, а такую безмятежную пляжную картину с оголёнными девушками в Баку представить совсем невозможно —   дети в фонтане в жару — пожалуйста, а девушки в бикини…
 В Питере он невольно и чутко впитывал атмосферу улиц, пульс жизни города, изучал лица, прислушивался к говору людей, сравнивал увиденное и услышанное с атмосферой своего города. Ему очень хотелось постигнуть земное устройство людей страны, о которой  много прочёл, видел множество фильмов, слышал от отца, объехавшего СССР с гастролями.
 Но уже первые впечатления немного омрачили настроение. Он понимал, что это реалии нового века и крупных европейских городов. Свежим взглядом отмечал какое немыслимо большое количество спиртного выкладывают покупатели на ленты касс в магазинах, как много молодёжи с бутылками пива. Судить о повальном пьянстве он не мог, не видел пока ни шатающихся пьяных, ни приставал. На ум приходил лишь Сергей Андреевич, но он выпивал только дома, вёл себя пристойно, а утверждать, что он пьяница — язык не поворачивался.
 В Баку мужчины тоже выпивают. Полно сугубо мужских забегаловок, подвальчиков с крепкими напитками, пьют и дома, и в ресторанах, на свадьбах. Несмотря на запреты Корана, любителей Бахуса немало (он таких знавал), но прилюдно показывать своё лихачество и бесшабашность в дурацком пьяном виде, ни каждый решится.
 Бакинки степенны, одеваются модно. Иногда даже вычурно, но без чрезмерных обнажения прелестей. Злоупотребляют косметикой, это есть — восточная слабость. Здесь же он уже не раз видел зрелых, броско одетых бессмысленно молодящихся женщин с претензией на продвинутость, с пирсингом, татуировками, разноцветными волосами. Грешила чрезмерным татуажем и весёлая молодёжь, но это тренд, думалось, а молодёжь обычно следует трендам, а темп жизни Питера не сравнить со степенным темпом жизни Баку.
Встречал он и броско одетые парочки девушек, фланирующих по проспекту, нежно держащихся за руки с подчёркнуто независимым видом, видел и подобные пары «сладких» юношей и даже размалёванных женщин не первой молодости с таким же амплуа, видел и безразличие людей к окружающей их данности.
Увидев указатель метро, он решил проехаться с народом. Пройдя мимо ряда пожилых людей, торгующих молодой зеленью, редиской, домашними овощными и грибными закрутками, он спустился в метро.
 Вагон был переполнен. Сидевшие пассажиры пялились в телефоны. Он стоял рядом с парнем в шортах и майке без рукавов, одной рукой, которую обвивала татуировка змеи, он держался за поручень. Мохнатая подмышка заставила Сафрона, задержав дыхание сменить позицию. Девушка с розовыми неухоженными волосами делала вид, что не видит старушку с тележкой, «не видели» старушку ни парень с телефоном, ни представительный мужчина с тонким модным портфелем на коленях. Двое крепких парней без телефонов угрюмо смотрели в пол, невольно подумалось, что люди в метро без телефонов в наше беспокойное время выглядят подозрительно.
На следующей станции в вагон заскочили девушка в шортах и лохматый парень с гитарой и усилителем. Парень шустро подключил гитару и микрофон, запел «Отель Калифорния». Пел он плохо, невнятным английским, девушка позвякивала бубном. Урезав песню, гитарист закончил петь, девушка быстро оббежала пассажиров со шляпой для пожертвований. До Сафрона она не дошла, пассажиры благодарили музыкантов скупо, пряча лица в телефоны. Музыканты вышли на следующей станции.
Он вышел на Невском проспекте — весна торжествовала. На главной артерии города, шумел плотный поток по-летнему одетых людей. У Гостиного Двора митинговала кучка молодёжи, полицейские увещевали митингующих через мегафоны. Дойдя до Исаакиевского собора, обошёл его, читая надписи на фронтонах, прошёл через Александровский сад к Медному Всаднику и по набережной на Благовещенский мост.
 У причала, как белоснежный айсберг, стоял круизный корабль. Блеснул под вырвавшимся из облака луч солнца купол дальнего храма. В этот раз Петербург показался ему больше, просторней и шире, чем в мрачном феврале. «Солнце, — подумалось ему, — солнце раздвинуло промёрзшие за зиму плечи этого мрачного зимой гиганта».
Чувствовал он себя усталым, сломленным, перспектива провести вечер с Захаром в каком-нибудь шумном злачном заведении пугала. Он позвонил и предложил приехать к нему. Захар приехал светлым вечером (белые ночи неумолимо захватывали город), гружёный пакетами, обнял со словами: «А поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой!». Отодвинув его на длину рук, пристально вперившись в улыбающееся лицо друга, покачал головой: «Дела-а-а! Ссыхаешься, как тот засушенный египетский финик в Эрмитаже, как его, Па-де-ист, надо же имечко».
 Выкладывая из пакетов на стол еду и напитки, он бойко рассказывал, что в KFC сцепился с наглецом, пытавшимся оттолкнуть его от прилавка (по-дружески, хе-хе, пожал ему руку), что (от нечего делать), смотрел фильм «Тарас Бульба», взялся читать книгу и прочёл не отрываясь, что в школе он стебался над учительницей литературы и получил кол по этой теме, добавив, что ему сейчас дико захотелось перед ней извинится.
Сафрон оттаивал, глядя на суетящегося Захара, думая о том, что судьба даровала ему бесценный подарок — друга. За столом он рассказал о гнусности Головчина. Захар совсем не удивился, ощерившись, брякнул: «Козлище, конченный абьюзер! Я его сразу выкупил, когда он с тобой вначале именин говорил за столом и крысятничал. А старуха, в натуре, крутая, ловко зятька приголубила. Представляю, как Матвей стоял перед ней, трясся и бормотал, но вообще-то, если по-чесноку, тоже ещё та амёба, тёмный флюгер».
Сафрон не стал ему рассказывать о неприятной встрече с Матвеем и его выверте с деньгами. Услышав о приглашении Агнессы, Захар постановил, что поедут они на такси, чтобы нормально повеселиться и чувствовать себя свободно. Друзья обговорили, что нужно купить, остановились на спиртном и цветах. Приходил Саша без Германа, познакомился с Захаром, вид у него был понурый. Сафрон догадывался, что он хотел что-то сообщить, но его смутило присутствие Захара. Посидев немного, Саша ушёл, у двери шепнув ему, что зайдёт завтра и расскажет новости. 
Сафрон вкратце рассказал Захару историю семьи Голубятниковых, о страданиях Германа. Захар, выслушав, ругнулся: «Пацанами мы о таких вещах не знали, слышали про зоны, опущенных. Сейчас из каждого утюга в уши льют молодняку бодягу, что это всё нормально. Питер — продвинутый город, окно в Европу, сквозняк европейский, блин, разноцветные в Катькином садике гужуются. Нужно с пацаном поговорить». Заснули поздно, на раздвинутом диване.               
8.

Дразнящий дымок млеющего на углях мяса встретил друзей у ворот усадьбы Агнессы. У мангала колдовал Потапыч. Крепко пожав им руки, он сказал, что компания в беседке за домом, а шашлык вот-вот будет готов. Двор усадьбы преобразился. По обе стороны дорожки к дому теперь похожей на взлётную полосу, появились путеводные фонарики. За дорожкой цвели ряды тюльпанов; на газонах набухали беременные разноцветьем бутоны роз, у забора зеленели ягодные кусты, фасад дома украсился корзинами с цветущими петуньями, солнце в зените обещало тепло и радость.
У беседки было шумно. По-летнему одетые гости уже немного, по всему, перекусившие и разогретые, встретили друзей радостными возгласами. Раскрыв объятья, к ним навстречу шла улыбающаяся Агнесса. Не произнеся ни слова, коротко обняв Сафрона, чуть коснувшись губами его щеки, отстранилась, ласково и долго глядя в его смущённое лицо, Захар сам непринуждённо обнял её. Оглядываясь и улыбаясь, она ушла к женщинам, колдовавшим у стола.
Сафрон бегло огляделся. Аркадия и Майи не было, но к компании прибавились новые лица: полнеющий, ухоженный мужчина лет пятидесяти с пышной шевелюрой седеющих волос и острым взглядом серых глаз и молодой человек со смешной редкой рыжеватой бородкой и длинными волосами, стянутыми на затылке в хвостик. На его белом детском лице с румянцем светились чистые голубые глаза. Представившись Виктором, он, стеснительно улыбаясь, отошёл. Твердохлебов крепко пожал руки друзьям, цепко оглядев их испытующим взглядом. Рядом с ним, улыбаясь, мялся мужчина средних лет с модной седоватой небритостью, олицетворяющей сейчас образ делового человека. Одет он был, как все сейчас одеты: голубые джинсы, рубашка, тонкий трикотажный пуловер, кроссовки, но выглядел он иначе, чем все: как-то особо был ухожен, излучал уверенность и спокойствие. «Фирмач» — невольно отметил Сафрон.
. Фирмач с улыбкой протянул ему руку, показывая прекрасные зубы: «Борис». Твердохлебов рассмеялся: «Мой племянник. Человек мира, восемь лет не был в России, прилетел из солнечной Калифорнии посмотреть, как мы тут живём, не голодаем ли, не в обносках ли ходим. На Руси таких звали перекати поле, сегодня здесь — завтра там». — «Там, — рассмеялся гость, показывая глазами куда-то в небесную высь, — таких зовут Rolling Stones, как дурацкую рок-группу»
После них подошёл седовласый мужчина с Евой, поцеловавшей друзей. Мужчину звали Глебом Ивановичем Стародомским. Представляясь, непринуждённо сообщив, что он хирург, коллекционер и книгочей, обожает общаться с людьми связанных с миром искусства и литературы, меломан со стажем, грешным делом пописывающий на литературном сайте. Рассмеявшись, он добавил, что писатель пописывает, а читатель почитывает.
Друзья поболтали с Афанасием, Иннокентием и Савелием. У стола в этот раз суетились Агнесса, Ева и Таня. Наконец все плотно и шумно уселись за стол в беседке на круговую скамью. Захар с Сафроном оказались между Афанасием и Иннокентием. Агнесса подняла бокал за будущих супругов, сообщив, что Глеб Иванович с Евой обручились и в ближайшее время собираются справить свадьбу. Гости шумно встретили это сообщение, пили за них, говорили тосты, Глеб Иванович обнимал счастливую Еву и целовал в губы.
Сафрон поглядывал на сияющую Еву с неожиданным внутренним посылом, что и он мог бы сделать глаза Агнессы такими же счастливыми. Он посмотрел на неё, они встретились взглядами. Её глаза светились радостью, она подняла бокал, показывая, что пьёт за него, улыбаясь, он сделал то же самое, думая с колотящимся сердцем: «Могу, могу, могу! Сегодня непременно скажу», отмечая, что сегодня она другая — такой он ещё не видел. Поискал определение к её сегодняшнему настроению, пришло: умиротворение и радость за обретённое счастье близкой подруги-инопланетянки.
Непринуждённое застолье шло обычным в таких случаях ходом: выпивали, закусывали, говорили, шутили. Афанасий сыпал весёлыми и беззлобными эпиграммами на гостей, сорвал овации за чувственно прочитанное стихотворение Есенина «Исповедь хулигана», Глеб Иванович артистично рассказал пару уморительных историй из своей врачебной практики. Борис изучающе, с мягкой улыбкой, поглядывал на гостей, Твердохлебов был сегодня весел, смеялся и шутил. Пересев к Тане, Захар что-то нашёптывал ей на ухо, прикрывая ладонью рот, она давилась смехом. Сафрон машинально поглядывал на часы, время бежало, прошёл час, а Аркадий так и не появился.
 Потапыча с подносом шашлыка встретили радостными возгласами, Агнесса усадила его за стол, смущаясь, он присел. Горячий и сочный шашлык на свежем воздухе обязывал гостей не дать ему остыть, что они с наслаждением и принялись выполнять. Сафрон непроизвольно поглядывал на Калифорнийского гостя, сидящего напротив него. Шашлык он ел не по-нашенски: аккуратно пользуясь вилкой и ножом, разрезал куски на мелкие кусочки и тщательно прожёвывал. Расправившись с шашлыком, часть мужчин и Таня, отдуваясь, вышли перекурить, в беседке остались Виктор, Захар, Сафрон, Ева с Агнессой и Савелий, расслабленно перебиравший струны гитары, что-то тихо мурлыча. Агнесса глянула лукаво на Сафрона. 
 — Творчество Савелия мы уже успели оценить, не сыграешь ли и ты нам что-нибудь? Помнится, ты говорил, что владеешь гитарой.
 — Только ей одной владею и она мне верна, — серьёзным тоном сказал Сафрон. — Охотно спою, я соскучился по гитаре и мне отчего-то ужасно хочется сегодня петь.
— Вот как! Уж не влюблён ли ты? Петь обычно хочется счастливым влюблённым, — рассмеялась Агнесса, шаловливо погрозив ему пальцем.
— Ты очень проницательна, признаюсь, я влюблён.
— Почему же пришёл без неё? Мы бы были рады увидеть её, — Агнесса смотрела на него разлившимися малахитовыми озёрами.
— Боюсь сглаза, — рассмеялся он.
— Он даже лучшему другу боится свою красавицу показать, и имя скрывает — подмигнул Агнессе с лукавой усмешкой Захар.
— Вот чего себе представить не могу. Сафрон и вера в сглаз? — весело тряхнула она головой, — хотя он же романтик, мечтатель и мистик.
Сафрон поднастроил гитару, посмотрел ей прямо в глаза.
 — Когда любишь, и в сглаз поверишь, и в приворот.
— Сафрон, Сафрон суеверный, хотя бы фотку покажи, пожалуйста, пожалуйста, я не глазливая. Одним глазком гляну, — смеясь, прижала руки к груди Агнесса.
— Прости, Агнесса, не могу, фото загружено во флешке внутри моего сердца. Это лучшая карта памяти, лучше я в песне покажу мою любовь.
— Вот так тайна, однако, — сузив глаза, глянула она не него. 
Сыграв вступление, он негромко запел, не сводя глаз с Агнессы, а курильщики потянулись в беседке, стараясь не шуметь, рассаживаясь. Когда он взял последний аккорд, короткая пауза взорвалась одобрительным шумом и аплодисментами. Агнесса смотрела на него пристально, он глаз не отвёл, Ева обняла её, воскликнув:
— Какая песня, какая песня, Нессочка! Помнишь, помнишь, как мы плакали, слушая её у тебя на кухне на наших грустных девичниках?
Агнесса вздрогнула и, наконец, отвела взгляд от Сафрона.
— Помню, Евонька, помню эти мудрые слова: несвоевременность — вечная драма, где есть он и она, удивительно точно подходили они к нашему настроению на тех грустных девичниках, так могут сказать только поэты и влюблённые.
— Я был на том его концерте в «Юбилейном», — сказал Савелий, — эх, сволочи, убили Игоря, поэта, певца, гражданина. Мешал власти и около музыкальной гнилой тусовке, убили прилюдно, на показ. Други мои, я тогда напился и полночи бродил по Петроградке, давайте помянем его светлую душу. Спасибо, Сафрон, за песню.
Савелий выпил стоя, повернулся к Сафрону.
— А спой нам ещё что-нибудь такое же человеческое, мне нравится, как ты подаёшь и аккомпанемент твой такой современный.
— Спасибо, Савелий, я спою, конечно, — сказал Сафрон, — только предварю коротким объяснением. И давайте в самом деле помянем Игоря Талькова.
Компания притихла, молча, подняли бокалы. Взяв несколько аккордов, Сафрон прижал гитару к груди.
—   Нужно объяснение. Я люблю поэзию Пастернака, но меня всегда как-то напрягала песня «Никого не будет в доме» на его стихи в отличном новогоднем фильме «Ирония судьбы, или С лёгким паром». Не раздражала, нет, но всегда думалось, что простенький минорный мотивчик под гитару в дворовом стиле принижает какой-то очень личностный текст поэта, не выражает сути меланхолического, тонкого стихотворения с высоким душевным накалом…
 —Знаете, и мне такое в голову всегда приходит, когда мы за новогодним столом смотрим этот фильм, я ведь тоже люблю стихи поэта, — живо откликнулся Глеб Иванович.
 — Всё во мне проявилось, когда я прочитал историю стихотворения, и кому оно было посвящено, — тронул струны Сафрон. — Его написал женатый Пастернак, после того, как познакомился с замужней Зинаидой Нейгауз. Это был тяжёлый момент в его жизни, ему пришлось развестись, оставить жену с сыном, он остро чувствовал свою, так сказать, неоставленную вину. Песню у меня в мажоре, мажор может быть меланхоличным, лиричным и жизнеутверждающим. Впрочем, я понимаю, что это стихотворение в той интерпретации к контексту фильма отлично подходит: снег, Новый год, чудо, завязка любви. Наверное, такой и должна быть эта песня в фильме для сохранения формы и содержания. Вообщем, вам судить, что я насочинял…
Он сыграл меланхоличное вступление, почти не пел, словно говорил под изменяющуюся красивую гармонию, переходя на крепкое пение лишь с рефрена: «…и опять кольнут доныне неотпущенной виной, и окно по крестовине сдавит голод дровяной…».
Агнесса слушала его, подперев подбородок кулаком, пристально глядя на него затуманившимся взглядом, гости притихли. Когда он взял последний аккорд, она осталась сидеть в прежней позе, не сводя с него глаз, очнувшись, когда гости зааплодировали.
Глеб Иванович задумчиво смотрел на Сафрона.
 — Спросить бы у самого Пастернака, Царствие ему небесное, какой вариант ему был бы близок. Это было бы самым строгим мнением, он ведь и музыкантом был отменным, серьёзно учился композиции у мэтров того времени, у него есть свои музыкальные композиции, но думаю, Сафрон, он тебя не осудил бы, по мне, ладно у тебя вышло.
Борис пальцами показал Сафрону «викторию», сказав:
— Тем не менее, песня очень русской вышла, и не рассорилась с сегодняшней тенденцией в современной музыке.
Порывисто вскочивший Захар, воскликнул:
 — Сафрон, моё тебе с присыпкой, — поднял он левую руку с вытянутым большим пальцем, пальцами правой руки совершая мнимую присыпку, — оглядел гостей и поднял бокал, — не пора ли нам, товарищи, за нашего певуна Колумба выпить? По-моему заслужил.
Гости дружно поддержали его предложение, Сафрон сидел смущённо, обняв гитару, Агнесса смотрела на него задумчиво и неожиданно спросила:
 — Маэстро, а не знаете ли вы популярную песню девяностых «Killing Me Softly»?
 — Знаю, мне отец показал, как её играть, когда я ещё в школе учился.
 — Сафрон, Сафрон, Сафрон, спой, пожалуйста, это была любимая песня моей мамочки, — умоляюще прижала она руки к груди.
 — Спой, спой, пожалуйста, — попросила и Ева, — я обожаю эту песню.
Сафрон пел, не сводя глаз с Агнессы, покачивая в такт музыке головой. У наблюдательных глаз вполне могло возникнуть ощущение, что поёт он только для неё, и для него в этой беседке кроме неё сейчас никого не существует, что это не просто песня, а серенада возлюбленной. Но наблюдательные глаза были. Конечно же, это был посвящённый в тайну Захар, с еле заметной улыбкой воровато позыркивающий то на Сафрона, то на Агнессу. Переглядывалась и троица однополчан, Таня, кажется, тоже чувствовала что-то особенное в этой ситуации, женское чутьё подсказывало ей, что Сафрон изливает Агнессе сердце, уж слишком смело и жадно этот стеснительный мужчина смотрит сейчас на неё. Не сводил глаз с Сафрона и Агнессы и Твердохлебов, но со вторым припевом песни, когда гости стали дружно подпевать, очарование момента лопнуло: Сафрон вздрогнул и пришёл в себя.
 Песню он допел, глядя на Агнессу, будто ждёт от неё желанного ответа. Она очнулась, растерянно оглядываясь, рассмеялась, наполнила бокал шампанским, встала, глядя на него с нежностью.
 — Сафрон красивый, влюблённый и певучий, спасибо тебе за радость воспоминаний!
Афанасий порывисто вскочил с наполненным фужером, повторяя: «killing me softly, killing me softly, убей меня нежно, убей меня нежно», вскричав:
 —За поэзию в музыке, за музыку в поэзии, за рифму и ноту каждой минуты жизни! Салют, салют, салют Сафрон!
Никто не обратил внимания на то, что пока Сафрон пел, Потапыч тихо стоял у беседки. Рядом с ним задумчиво курил Борис, не захотевший, видимо, тесниться на скамье. С мечтательным выражением лица, полузакрыв глаза, Потапыч слушал песню с видом человека, унёсшегося мыслями далеко-далеко. Вздрогнув, когда песня закончилась, он тихо вошёл в беседку, оставил корзину с набором спиртных напитков на раздаточном столике и так же тихо вышел.
Разогретая компания шумно закусывала, выпивала, заговорили о музыке, о своих пристрастиях. Борис присел рядом с Твердохлебовым, в беседу не вступал. Глеб Иванович горячо и едко раскритиковал современную эстраду и рэп, Виктор смущённо и робко защищал молодёжные течения. Его неожиданно горячо поддержал Афанасий, пылко воскликнув, что будущее искусства за молодыми, мол, молодой Маяковский тоже эпатировал публику, чудачили и символисты, и авангардисты, и импрессионисты и сюрреалисты имажинисты, а Апполине;р вообще мечтал о синтезе искусств — музыки, живописи и литературы в будущем.
Встав, он продекламировал: «Отчаяние мне веру придаёт, я всеми принят, изгнан отовсюду». Эти слова, друзья, написал Франсуа Вийон, бродячий поэт и жулик, а ему через века поставили памятник у Сорбонны. Вот ведь как история может распорядиться! Кто знает, может среди нынешних реперов есть будущий Вийон?
 Виктор с Сафроном и Борис аплодировали ему.  Ева говорила о том, что песня «Killing Me Softly» исключение из правил в современной западной эстраде, в ней прекрасный лиричный текст в абсолютной гармонии с мелодией, все согласились с ней. Глеб Иванович добавил, что песню перепела сотня исполнителей разного стиля, но для него лучший исполнитель песни Фрэнк Синатра.
Гости разомлели, солнце нагрело крышу беседки, всех потянуло размяться. Часть мужчин разбрелась по участку, женщины принялись прибирать стол, отказавшись от помощи мужчин, прогнав их из беседки. Однополчане курили и беседовали в стороне, остальные группой пошли в сторону скамьи недалеко от хозпристройки, где священнодействовал Потапыч. Глеб Иванович взял Захара под руку.
 —Захар, ты Сафрона назвал Колумбом, какие неведомые материки он открыл?
Захар рассмеялся.
 — Россию матушку открывает.
 — Да? И что же, дружище, ты открыл в ней родимой, берёзовой, домотканой, какие материки? — повернулся к Сафрону Глеб Иванович.
Захар не дал ответить смешавшемуся другу, проговорив быстро:
 — Он вообще-то в России впервые, мы с ним в поезде познакомились. 
 —Так, так, так, иностранец с хорошим русским языком, любитель Пастернака, — Глеб Иванович с интересом смотрел на Сафрона.
 — Не только. Обожаю тархун, базилик, кинзу, сельдерей и петрушку, — сострил Сафрон, усмехаясь.
Глеб Иванович с Виктором, смотревшего на Сафрона с обожанием, рассмеялись.
 — И всё же, г-мм, по всему, ты не из Нигерии и не из Японии.
 — Он из солнечного Азербайджана, — толкнул Сафрона в бок Захар. — Я недавно был у него в Баку, классный город, а хавчик бомбический.
 — Давайте-ка присядем, — предложил Глеб Иванович. Они уселись на лавку со спинкой недалеко от беседки с мангалами, где задумчиво и понуро сидел Потапыч, глядя на игру углей. Места всем не хватило, Виктор стал рядом, Алексей Данилович отстал от компании, он остановился поговорить с Потапычем, Борис был с ним, но сразу же прошёл к беседующим на скамье и закурил.
 — Сафрон, неужели к своим годам, ты никуда не выезжал? Родился, учился, жил, никуда не трогаясь с места? Это странно в наши либеральные и свободные времена, тем более для молодого человека. — закуривая, спросил Глеб Иванович.
— Нет, не выезжал, нигде не был, не бывалый я, а это плохо?
И тут Борис заговорил, не дав начать Глебу Ивановичу, открывшему было рот:
—Я объехал почти все так называемые цивилизионные и не очень страны и в каждой, рано или поздно, мне вспоминалась наша пословица, — где родился, там и пригодился. И думалось мне, что она не от тех, кто лиха хлебнул на чужой стороне, а о тех мудрых и крепких, кто и дома большой ложкой лихо хлебал, да от добра — добра не ждал. Мы русские своей огромной страны не знаем, друзья.
  — Борис, это комплекс эмигранта, — улыбнулся Глеб Иванович, — но с твоим рассуждением русскому до;лжно согласиться. Гением сказано — любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам. Животворящая святыня! Ты женат, может обременён большой семьёй, Сафрон?
 — Был женат, детей нет, семьи…теперь тоже, — Сафрон смотрел куда-то вдаль.
Пробуравив его острыми глазами, Глеб Иванович, помолчал.
 —М-да, жизнь…у всех по-разному. Но это интересно, не бесталанный молодой человек, по какой-то личной мотивации не стал искать лучшей доли, а как дворянин, уставший от суетного света, осел в родовом гнезде. Сколько тебе лет? Я физиономист, но твёрдо не скажу сколько тебе, навскидку… двадцать восемь — тридцать? Какое-то, г-мм, зашифрованное у тебя лицо… и молодость, и усталость пожившего.
 — Ну надо ж было так устать, дотянув до возраста Христа, — рассмеялся Сафрон.
 — Тридцать три, а-а, это тоже из песни Талькова, любишь его песни? — посмотрел на него удивлённо Глеб Иванович.
 —Это один из немногих российских певцов, которого я слушаю без отторжения. Знаете, такой образ печального рыцаря, поэт — погибший, как погибают настоящие поэты, молодым и на сцене. Его критиковали — плагиатор, монархист и прочее, прочее, но песни ведь живут. Всех критикуют. Достоевскому с Толстым, Пушкину и Гоголю при жизни доставалось, да и сейчас находятся высоколобые критиканы поизмываться над их прахом. Очень Цоя люблю — он поэт и тоже погиб. Не символично ли?
— А наш БГ — Гребенщиков?
— Тексты — благоглупости, переходящие в глупости и заумь, музыка — калька с западных схем, подражание, голос… промолчу. Так называемому «Русскому року»,  западный, гандикапа не дал. В шестидесятых начавшись, когда мы космос осваивали, а на эстраде пели «Ландыши» и «Мишка, Мишка, где твоя улыбка» их рок уже гремел звёздами мировыми. Мы были догоняющими и создавали подделки под их музыку. А они ушли в роке и джазе далеко от нас. И в технологиях, инструментах, аппаратуре, в организации выступлений, менеджменте, течениях, стилях. Это уже была раскрученная система, отрасль, приносящая отличные дивиденды. В рок музыке мы оказались догоняющими, к тому же изначально музыканты были под прессом идеологического контроля. С джазом у нас было полегче, несмотря на лозунг «Сегодня ты играешь джаз, а завтра родину продашь». Придумали хитрую обходную схемку: «Музыка обездоленного негритянского населения» и джазмены как-то выживали, были и в радио и в телевизоре. Отличная плеяда была джазменов профессионалов и она не деградировала, развивалась. Когда же страна развалилась, догонять западный рок было поздно, хотя и появилась аппаратура и ничего не запрещалось. Какие-то крохи, равнялись на западные образцы, слизывали их манеры, стили, пытаясь влиться в мировой тренд, но вторичное, реплики, всегда хуже оригинала. Получилось то, что получилось. Опять подражание, реплики, что своего? Есть талантливые тексты песен, русскость, духовность — это нам было дано.   
 — А после, — сказал Глеб Иванович, — шобла Аллы Пугачёвой зачистила русскую и советскую песенную поляну, выкосила талантливую молодёжь и восторжествовала попса. Мне довелось побывать в Баку совсем молодым, ещё студентом второго курса, когда ездил в разрушенный землетрясением Спитак работать в больнице. Город меня очаровал, интернациональный, хлебосольный, культурный, с мягким уживчивым народом, мне тогда так показалось. Как там сейчас после потрясений девяностых и победы в Карабахе?
Сафрон ненадолго задумался.
 — Сказать нормально — ничего не сказать, мир за тридцать лет изменился. По мне, в Баку всё-таки неплохо, и поспокойней, по-сравнению с такими республиками, как Туркмения, Киргизия и Таджикистан. Я этой темой болею, поглядываю в интернет, а в Баку прекрасный Дом русской книги, Славянский университет, русские школы, ВУЗы, вероисповедания не притесняются. Читал, русских в Азербайджане всего процентов 7–8, это данные середины двухтысячных, но люди мигрируют, а русские живут в основном в Баку. Эти края по-принуждению заселялись русскими давно. С конца восемнадцатого века туда выселяли духоборов, молокан, староверов, сектантов, давали землю, трудолюбивый народ осел и прижился. Незадолго до революции изо всей России люди потянулись на нефтяные промыслы из них и формировались жители городов. Ну а дальше… дальше, история хорошо известна: гражданская война, индустриализация, война, мирная жизнь, развитой социализм, «верной дорогой идём, товарищи», Горбачёв, Карабах, Сумгаит, Чёрный январь и всё посыпалось, впрочем, как и везде.
 —Ты в самом Баку родился? — спросил Глеб Иванович.
Захар поднялся, толкнул Виктора, буркнув недовольно:
 —Ну, вы затеяли — война, Горбачёв, социализм! Беседуйте, а мы с Витьком пойдём к девчатам.
Сафрон завистливо провожал взглядом их спины, ему хотелось быть рядом с Агнессой. К скамье подошёл Твердохлебов, присел на скамью, закрыл глаза, подставив лицо солнцу.
 — Да, — глянул Сафрон на него, — но моя семья из Ленкорани. Маленький городок на Каспии рядом с Ираном. Они туда переселились не при самодержавии — бежали в голодные тридцатые с Волги и осели.
 —Ленкорань, Ленкорань, — задумчиво произнёс Глеб Иванович. — Ах, да! Русско-Персидская война, герой войны освободитель Кавказа генерал Котляревский, взятие Ленкоранской крепости, Россия получила выход к Каспию.
 —Верно. Говорят, в этой крепости перед революцией сидел Сталин и бежал из неё, — сказал Сафрон.
 Из-за дома показался Виктор, он махал рукой.
 —К столу.
 —Надеюсь, мы ещё поговорим, — встал Глеб Иванович. — Вижу, что ты сейчас закрываешься, но у меня остались вопросы, дружище, я не отстану.
 —Я ещё тот болтун, когда прорвёт, — усмехнулся Сафрон.
У беседки с мангалами их остановил слегка покачивающийся Потапыч. Обняв Сафрона, проговорил:
 —Ты мне душу разворошил, парень… песней, это её, брат, песня была любимая, Царствие Небесное моей Анфисе. Мужики, мужики, давайте за упокой её светлой души. Давайте, а? — умоляюще сказал он и суетливо, расплёскивая, разлил водку в стаканы.
Мужчины переглянулись и молча взяли стаканы. Потапыч просиял.
 —Вот это по-русски, уважили.
Когда огибали усадьбу, Сафрон придержал, посмотревшего на него недоумённо Глеба Ивановича за плечо.
 —Глеб Иванович, я так рад за вас и за Еву и желаю вам счастья. Я видел, как у неё сияют глаза, когда она рядом с вами. Она достойна любви после страданий, которые перенесла.
На лбу Глеба Ивановича собрались морщины. Он непонимающе смотрел на него, но уже в следующий миг морщины разбежались.   
 —Ах, ты знаешь?
Сафрон кивнул.
Глеб Иваныч приобнял его за плечи.
 —Будь спокоен, я её люблю. А я тоже кое-что заметил…
— Да? И что же?
— Как ты смотрел, мой друг, на подругу Евы, когда пел. Не проворонь, ей как никогда нужно крепкое мужское плечо, прекрасная бы сложилась пара. Пошли, наблюдательный человек, — взял он покрасневшего Сафрона под руку.

Гости шумно расселись. Стол привели в порядок: чистые приборы, ваза с конфетами, торт, вино, коньяк, чайные чашки с блюдцами. Савелий под гитару пел шуточные песни Высоцкого, подражая его голосу и манере. Неожиданно стало свежо, солнце закрыла туча, где-то далеко глухо заворчали небесные валуны, но гости, кажется, этого не замечали. В беседку вошёл пошатывающий Потапыч, весело проговорив:
 —Есть желающие помочь самовар донести?
Мужчины встали, а Потапыч с весёлой строгостью оглядев гостей, словно отбирал людей в разведку, ткнул пальцем в Захара:
 —За мной, сынок.
 Захар встал, раскланялся, громко проговорив под хохот гостей:
 —Сэр, благодарю за оказанную честь быть вам полезным.
Агнесса улыбалась, покачав головой, погрозила Потапычу пальцем. Большущий самовар поставили на стол, все с наслаждением чаёвничали, мужчины сдабривали чай коньяком, дамы ароматным ликёром.
 Тем временем стремительно темнело. Канонада небесной артиллерии быстро приближалась и вдруг небо треснуло. Над беседкой громыхнуло, небо прошила кудрявая молния, за ней — другая, осветив бледные лица людей, как вспышка фотокамеры, Таня взвизгнула. Робко застучали по крыше беседки первые капли: пиано, пиано и мощное крещендо гневного неба с ливнем и мелким частым градом под вспышки молнии. Природа оглушительно буйствовала минут десять, но небесный дирижёр взмахнул волшебной палочкой, солнце освободилось из объятий чёрной тучи. Стало парко и тихо. Ева высунула руку из беседки, поймала несколько капель, рассмеялась:
 — Сухо. У природы нет плохой погоды.
Все встали посмотреть на плоды разбушевавшейся грозы. Весь участок засыпало мелким градом, кое-где пузырились лужи, каменная дорожка к дому блестела под солнцем, градинки на ней таяли. Агнесса зябко повела плечами.
 —Друзья, не перебраться ли нам в дом? Вечер на носу, сыро, тепла уже не будет, мы все легко одеты, не хватает нам простуды.
Подошедший Потапыч сказал ей огорчённо:
 —Тюльпаны маленько побило, Станиславовна.
 —А розы?
 —Целы. Листья только чуть посбивало.
 —Хорошо. Мужчины помогут тебе перенести съестное в дом. Прибавь в дом немного тепла и не пей, пожалуйста, больше, дружочек, — погладила его по плечу Агнесса.
9.
Женщины трусцой перебежали в дом. Захар, Сафрон и Виктор остались помочь Потапычу. Спрятавшиеся в доме женщины долго приводили себя в порядок, переодевались, мужчины сгрудились у бара, Захар за руку вытащил Сафрона на лоджию. Закурив, стукнул   его плечу.
 — Молодец! Наконец-то ты сдвинулся с места, перестал, как кошка, ловить собственный хвост.
 — О чём ты? — Сафрон задумчиво и отрешённо смотрел в окно на свежеумытые деревья.
 — Что ты дурика-то из себя строишь непонятливого? О ней, о ней, — Захар начинал злиться.
 — А что с ней не так? Она такая же и как всегда прекрасна, — повернулся к другу Сафрон, вздыхая.
 —Ха-ха-ха, добавь ещё и как всегда неприступна и недосягаема, — помахал рукой перед его лицом Захар. — Проснись, красавица, опять страдания и сопли? Как же ты меня достал, антикварная древность! Можешь ты, наконец, стать мужиком, охотником, добытчиком, пиратом? Знаешь, отчего заводиться двигатель? Объясняю, — от искры. Искры, понял? Ты сегодня это сделал, я видел, как она на тебя смотрела, когда ты пел, да и не только я один. Ещё один поворот ключа, брат, и вы с ней в пути.
 —Замечательный у меня личный глазастый биограф-автомеханник, — усмехнулся Сафрон. — Может, ты даже знаешь, куда этот автомобиль поедет?
 —Знаю, — отрубил Захар, — туда, куда будет рулить водитель.
 —Веское утверждение по отношению к автомобилю. Прости, прости, Захар, — приобнял его Сафрон, — ну, такой я, бро! Вчера твёрдо решил признаться, а сегодня, как обычно, засомневался в успехе, замандражировал. Ах, уж эти сомнения неуверенного в себе человека! Стоит только засомневаться, как голова начинает тебе подкидывать десятки решений, в которых запутываешься. Но, Захар, она не автомобиль и не из тех женщин, на которых нужно переть, как танк…
Захар не дал ему договорить, раздражённо проговорив:
 —Да брось ты! Она баба, как все бабы и в ней есть всё, что должно быть у баб. Ей мужик нужен, чай, тридцатник стукнул, а в постели одной холодно. Не фантазируй, брат, не разводи кисели, чего страдать-то? Не обижайся, я по-простому говорю, но это жизнь.
 — Слышу голос не вьюноши, но мужа, практика, пожившего на белом свете, — вздохнул Сафрон, — всё-то ты знаешь, кому холодно, кому жарко, утешитель мой, наставник и предсказатель. Но, Захар, что будет, то будет, пусть лоцман небесный делает своё дело, я ему доверяю, он всё управит.
 — Ну, ну … лоцман. Захар озадаченно почесал затылок, посмотрел на друга, сузив глаза.
— Насчёт холодно-жарко … Аркаша-то, красаве;ц наш, кажись, слился, так что…
— Так что, что, что? — нервно повернулся к нему Сафрон. — К чему ты это? Я здесь причём, ты здесь причём? Его жизнь — его жизнь… он ничего ни мне, ни тебе не сделал плохого.  Ты иногда становишься старой тёткой, перетирающей кости соседей на скамейке…
— Ну, да, ну, да, — не дал ему договорить Захар, — шеф, всё пропало — гипс снимают.
Сафрон схватившись за лоб, уставился на него, удручённо качая головой.
— Где ты находишь эти дурацкие цитаты, опять в метро?
Захар, кажется, обиделся.
— У меня времени нет, в библиотеках зад просиживать.
— Не обижайся, но всё хорошо в меру, — Сафрон повернулся к окну.
  — Слушай, брат, у нас как-то так повелось, что мы про это,— нажав на слово «это», помявшись, начал Захар, — я тебе несколько раз предлагал отвязаться, потусить, ты отмазываешься. Ладно, думаю, не в кайф человеку, это я такой раздолбай, все люди разные. Но ты же, мужик? Ты баб боишься что ли, косяки с ними выходят? Когда у тебя последний раз было, извини, конечно?
Сафрон покраснел, но посмотрел на Захара так, что тот смутился.
 — Тебя это так сильно волнует? Я, брат, не импотент, не куколд, не онанист, ни этот … тьфу, если тебя это интересует. У меня были женщины, год я жил с девушкой, это давно было, когда был наивным юнцом, после недолго был женат, но после развода женщин у меня не было.
У Захара приоткрылся рот, собрались морщины на лбу, у него был вид человека что-то высчитывающего.
 —Погоди, погоди… и когда же ты с ней развёлся? — выдавил он, запинаясь.
 —Шесть лет назад.
Вытаращив глаза, Захар чесал затылок.
  — И что за эти шесть лет никого не было?  Тебе не хотелось? Ты гонишь!
 — Хотелось, — спокойно ответил Сафрон, — первая не снилась, не вспоминалась, её измена и поведение стёрла память, жену вспоминал, с ней хорошо было. Но я не встретил женщины после, общаться общался, но все такие были … вообщем, разновидности лего, в современной пробирке выращенные, одним словом. Сейчас со мной произошло то, что так долго искал и ждал, я эту женщину встретил. Я с тобой честен, брат, но я же не бык, которому пришло время оплодотворения? Быку не нужны оправдания и размышления, он выполняет генетическую задачу продолжения рода. А мы… получил удовольствие любой ценой и — мерси, мадам? Да и вообще… удовольствие ли это…случка.
Захар схватился за голову.
 —Ты стебёшься надо мной?
 —Я никогда не вру, брат.
 —Ну, не знаю, ты, типа, монах на максималках, — протянул с кислым лицом Захар, раздражённо цыкнув зубом.
Сафрон посмотрел на его озадаченное лицо.
 —Брат, ты удовлетворён моими ответами? Расскажи лучше, чем ты так рассмешил Танечку. 
 — Ну, ты… герой, — Захар задумчиво чесал подбородок, долго молчал.
 —Захар, ау, — тронул его за плечо Сафрон.
Захар неохотно заговорил:
 —Не успел тебе рассказать. Это про эту гниду Негодникова-Угодникова. Хотел уже другого адвоката нанять, надоел мне он со своим нытьём — дай на это, дай на то, бабло тянет и тянет. Прикинул — шило на мыло: крысятина собаку съел в своём деле, а мне бегать по нотариусам в облом. Да и бабла уже немало он с меня сдёрнул. Кстати, я ещё и лопухнулся, договор невнимательно прочёл, а там бугры есть хитрые. Чёрт с ним! Теперь к комедии … помнишь, я говорил тебе, что слизняк этот может на Сонькину сторону переметнуться? Типа с Сонькой и её хахалем тайно сговорится против меня?
Сафрон кивнул и рассмеялся, вспомнив сцену в поезде, и как Захар грубо и бесцеремонно отшил заслуженного юриста.
 —Ну, вот, — оттаивая, рассмеялся и Захар. — И этот прыщ, прикинь, комбинацию придумал, в натуре. Сонька-то со своим дружком не в браке живут, в отцовском наследстве хахаль не при делах, но горит душа джигита, горит, принимает участие. Ну и наш, хе-хе, подвизающийся, прикинул, а чем чёрт не шутит, попробую к Соньке подвизаться. Помнишь его подвизаюсь? Технично подкатывался: комплименты, глазки строил, жалился, типа, я не бедный, не старый, одинокий, мне бы такую супругу, как вы, ручку целовал, когда приходил. Видел бы ты его сахарную рожу! А жрал, собака, за троих, типа: ничего не ел вкуснее, какая вы хозяйка замечательная, ручки золотые, Сонька правда готовит вкусно. Я похихикивал, ты же знаешь, я зоркий сокол, а на Соньке, вообще, где сядешь там и слезешь — папина доча, его школа. Улыбалась ему, лиса, за язык никто её не тянул, возьми и расскажи горцу своему про фокусы плешивого, типа, умора, смешно очень. А тот горячий парень, наполовину абхазец, психанул, взял заслуженного юриста за шкварник, башкой об стену грохнул, прижал, бить не бил, чуть придушил, но лекцию прочитал. Самое смешное дальше! Заслуженный отряхнулся и, как петух, наскочил на него, а тот решил, что он бодаться бросился, кинул дурака через бедро на ковёр и ногой на грудь наступил, мы с Сонькой еле оттащили самбиста. Заслуженника подняли, дали воды, он плакал, типа — дикость, невежество, за галантность к женщине бить людей. Умора!
 Захар расхохотался.
 — Чмо мне недавно жалился, что у него старая мать лежачая, он за ней уже пять лет ухаживает, ему без жены тяжело, а бабы когти рвут, когда узнают об этом.
Сафрон глянул на друга задумчиво.
 — И, правда, очень смешно. Брат, ты наблюдал за этой дикой сценой, предвидел развязку и ничего не сделал, мог же разнять их, успокоить жениха сестры, когда он юриста к стене прижал, он мог что-нибудь сломать ему. Неужели тебе удовольствие доставляло наблюдать его унижение?  Не всех отрицательных персонажей из себя изжил, по всему, брат, даже новых нажил.
Захар покраснел, глаза вспыхнули.
 —А ты бы разнял, да?
Но ответа он не стал ждать, осёкся, раздосадовано махнул рукой.
 — Да, ладно, уроком ему будет. С кидалами только так, меня лучше защищать станет подвизающийся и побаиваться будет.
 — Сколько же в тебе ещё наносного, брат, — покачал головой Сафрон.
Захар обиженно засопел, отворачиваясь.
— Хорош морали мне читать. Сам-то, небось, лоб морщись, кроссворды решаешь, куда наш Аркаша красаве;ц пропал и страдаешь…
— Ты опять? С чего это тебя волнует? — вспыхнул Сафрон, — всё будет, как будет
— А такой я, меня всё волнует, за друга топлю. Между делом у Тани выведал, что они давно не общаются, он в салон не заходит и не звонит…
 — Ну, зачем ты это делаешь? — схватился за голову Сафрон.
— Что такого? Хотелось узнать, общаются или нет, технично всё сделал, как бы, между прочим.
 Сафрон хотел что-то сказать, но в лоджию заглянул Савелий.
—Мужики, нужно стол перенести, дамы желают дискотеки.
— Практик на минималках, пошли к гостям, — бросил Сафрон, усмехаясь.
— Обижается мальчик, — буркнул Захар, плетясь за ним.
— — —
Тяжеленный стол и стулья перетащили к стене, высвободив площадку для танцев, оставив на нём закуски и спиртное. Агнесса вышла в гостиную в светлых лёгких брюках и просторной белой блузке. Таня — в мини-юбке, обнародовав стройные ноги, белая блузка навыпуск с глубоким мыском на груди должна была, по всему, дополнять её сексуальный имидж. Хрупкая, будто из воздуха, голубоглазая, с ярким румянцем на щеках Ева появилась в лёгком цветастом сарафане, в котором преобладали лёгкие голубые тона.
Кто-то включил диск с популярными шлягерами восьмидесятых. Диск начался с игривого твиста того, под который танцевали герои фильма Тарантино «Криминальное чтиво». Как это обычно бывает, гости мялись, не решаясь начать танцы, но тут Савелий с горящими щеками выскочил в центр гостиной, выкрикнув:
 — Приостановите-ка музыку, — и, оглядев компанию, заплетающимся языком, выдал:
 —Когда-то в школе я получил приз за лучшее исполнение твиста. Тогда мы плясали под «Let’s Twist Again» Чабби Чекера. Танечка, иди-ка сюда.
Таня, смеясь, подошла, а он, деловито скинув туфли, небрежно отодвинул их ногой в сторону и повернулся к ней,
 — Снимай туфли, красавица.
Расхохотавшись, она покорно сняла.
 — Врубайте, — приказал Савелий и гусём заходил перед Таней, то приближаясь к ней, приподымаясь на носках, то отходя, один раз даже пошёл чуть ли не вприсядку. Таня поначалу танцевала немного скомкано, но Савелий завёлся: он делал «сексуальные глазки», «страстно» прикусывал губу, приближаясь к девушке близко, а она входила в роль, под хохот и аплодисменты, двигалась словно млеет в страсти, делая вид, что собирается расстегнуть верхние пуговицы блузки.
 Пару наградили смехом и бурными аплодисментами, Борис, уже подружившийся с мужчинами у бара, хохотал, как заведённый. Чмокнув Таню в щеку, Савелий обулся и раскланялся. Гости успокоились, а Афанасий всё давился смехом.
 —Это Питер, детка, — вскричал он, стукнув Савелия по плечу. — Зажёг, зажёг, Савва! Красава! Траволта на максималках! Нет, вы видели?! Видели? Наш Савелий для подобия с киногероем надел носки а-ля Джон Траволта с дыркой. Эх, жизнь холостяцкая, как нам это знакомо! Савва, Савва, но от экспромта, извини, я не могу удержаться. Тишина!
  Он вышел в центр гостиной, поднял руку, останавливая смех гостей.
 — Надев носки Траволты, остался ты Савелием, но на судьбу совсем не зол ты, в носках с дырой для гелия. В проклятый танец западный, патриотично, лапотно, так лихо русский дух привнёс — знай наших, капитала пёс! — продекламировал он, вызвав очередной взрыв смеха. — Таня, Таня, а Савва-то мужик ещё хоть куда, советую приглядеться и подумать, — закончил он, обнял покрасневшего Савелия и потащил его к бару, к ним присоседились Борис с Захаром.
Агнесса нажала на кнопку пульта. Страстный саксофон Фаусто Попетти затосковал с мелодией «История любви», на пятачок вышли Глеб Иванович с Евой, Таню пригласил Борис, Агнесса танцевала с Алексеем Даниловичем, он что-то быстро говорил ей на ухо. Мужчины, оставшиеся без дам, присели на диван.
Вслед за этой мелодией грянул горячий рок-н-ролл Элвиса Пресли. Оставшиеся на пятачке пары сорвались в горячий танец, не выдержав, к ним присоединились Савелий и Виктор с Иннокентием, сегодня он был незаметен и молчалив. Сафрон тихо прошмыгнул на балкон, он видел, что Агнесса провожает его взглядом. Разгорячённая танцем, обмахиваясь платком, она подошла к нему, когда он закончился.
— Отчего не танцуешь, Сафрон созерцающий? — спросила она, — по девушке своей скучаешь?
— Ужасно скучаю. Быстрые танцы не могу танцевать, да и медленные… топчусь, как ковбой, только что спрыгнувший с коня.
Саксофон Фаусто Попетти зарыдал знаменитую тему из кинофильма «Крёстный отец», рассмеявшись, Агнесса потянула его за руку в гостиную.
 — Раз не можешь быстрые танцевать, пойдем, потопчемся, как молодёжь говорит.
 Пары топтались на пятачке. Глеб Иванович танцевал с Таней, Еву в танце смешил Афанасий.  Захар с Иннокентием, Савелием, Борисом и Виктором, стояли у бара со стаканами. Сердце Сафрона колотилось. Они стояли друг перед другом, духи Агнессы кружили голову. Горячей и крепкой рукой она взяла его за левую руку, и он потонул в малахитовом омуте её глаз. Никогда ещё они не стояли так близко! Робко, словно боясь обжечься, он положил руку на горячую и хрупкую талию. Афанасий нечаянно толкнул их и грудь Агнессы коснулась его груди, — взрыв в голове на миг оглушил Сафрона. Афанасий извинялся, Агнесса, смеясь, вела в танце, он нервно подрагивал. «Сафрон окоченевший, расслабься, пожалуйста, я тебя не укушу», — шепнула она ему в ухо.
   Нужно было что-то ответить, но слов почему-то не нашлось, а горло пересохло. Свинцовыми ногами он двигался, как в тумане, по скользкому полю в поисках твёрдой почвы и ему верилось и не верилось, что она рядом, что её губы так близко от его губ. Хотелось, чтобы музыка не кончалась, чтобы этот поводырь с омутными глазами вёл его бесконечно. Но музыка закончилась, пары расходились, а он стоял с ней и не убирал руку с её талии. Рассмеявшись и поцеловав его в щёку, она неожиданно отступила от него на шаг, пристально на него глядя, прицельно сузив глаза.
 — Отличная натура! У меня возник замысел. В первый раз я увидела тебя в берете он тебе очень подходил и я тогда подумала, что ты художник. Мне сейчас пришла идея изобразить тебя этаким венецианским юношей в одежде шестнадцатого века в берете того времени. Согласишься позировать, найдёшь время?
Сафрон покраснел, заставив себя рассмеяться.
 — С удовольствием, я же безработный, гонорар не помешает.
— Ужин тебе точно гарантирован, — рассмеялась она и пошла к Глебу Ивановичу обнимающего Еву, они о чём-то, смеясь, говорили. Сафрон сонно присел на диван рядом с Захаром, тот толкнул его локтем в бок, наклонился к уху: «А автомобиль-то заводится». Сафрон недоумевающе на него уставился. «Автомобиль заводится, брат», — ухмыльнулся Захар. «Дурак!» — раздражённо бросил Сафрон, но тут же рассмеялся. — Дорогой мой дурак».
Однополчане подошли к Агнессе. Целуя ей руку, Афанасий громко говорил:
 —Дорогая Нессочка, через полчаса наша электричка, однополчанам пора отчаливать. Лапочка, спасибо за приют и ласку, мы тебя очень любим и ценим, в твоём гнезде друзья холостяки всегда находят душевное отдохновение. Да… я немного раскритиковал твой «Балтийский пейзаж», но всё время о нём думал, беру свои слова назад — он прекрасен. Я пришлю тебе стихотворный эпиграф к твоему пейзажу, ничего в нём не меняй, Нессочка.
 — Спасибо, друг Афоня, — горькая улыбка тронула её губы, она растроганно расцеловала друзей. Таня, что-то сказала ей на ухо, Агнесса кивнула головой, и Таня извиняюще сообщила компании, что тоже уходит с однополчанами, мол, у неё с утра неотложное дело.
Когда они ушли, Агнесса рассеяно обвела гостей взглядом.
 — Мужчины, верните стол на место, будем пить кофе.
Ева ушла с ней, стол перенесли, Глеб Иванович предложил мужчинам выпить, они подошли к бару. Пили водку. Сафрон рассеянно слушал Глеба Ивановича, который ругал губернатора и власть города за развал медицины, бестолковую политику в борьбе с ковидом, говорил о том, что Питер дряхлеет, а Президент — питерец, омосквичился, забыл родной город, занят бесцельными диалогами с западными политиками, тогда как страна превратилась в Кемскую волость и корчится в судорогах обнищания и неопределённости. Захар с Виктором вставляли ремарки, соглашаясь с ним, Алексей Данилович молчал, явно чем-то озабоченный.
 Внимательно слушавший разговор Борис, улучив момент, рассмеявшись, вставил: «Вот она, вот она родная! Кухонная свобода слова! Традиционно советская, перетёкшая в свободную Россию с теми же людьми, с теми же словами и спорами. В миру молчим, на кухнях ораторствуем, ругаем власть, сотрясаем воздух. Ничего не изменилось, с тех пор, когда я ещё школяром учился в Новосибирском Академгородке, дома слышал такие же кухонные полемики взрослых, ругавшись неумную Советскую власть». Глеб Иванович смутился, не нашёлся, что ответить, но ничего не возразил.
Сафрон слушал разговор в полуха, думая об Агнессе. Подрагивая, вспоминал тепло и хрупкость вздрагивающей под его рукой талии, ощущал сладостный аромат её духов и нервный озноб. Делая вид, что занят беседой, плеснул себе ещё водки, залпом выпил не закусывая, чтобы погасить нервозность. Приметливый Захар заметил это и бесцеремонно заявил:
 —Дорогие товарищи! Предполагаю, что совсем скоро вы увидите, что нашего молчуна невозможно будет остановить.
 — Из каких же признаков ты вывел это заключение? — глянул на него весело Глеб Иванович.
— Признак верный. Если Сафрон долго молчит и пьёт водку, значит, он накопил много буковок, и они обязаны их него вылететь, — рассмеялся Захар.
— И что? Это же замечательно, — вставил Борис, по всему, сильно захмелевший, — у них — In vino veritas, а у нас князь Владимир делил трапезу с дружиной, справедливо считая, что Руси есть веселие пити, не можем без того быти. Налейте Сафрону ещё допинга.
—Так давайте присядем, выпьем, побеседуем, от хорошей беседы вреда нет, — сказал Глеб Иванович усмехаясь.
Мужчины сели к столу. Алексей Данилович пить отказался, он был всё так же задумчив и рассеян. Глеб Иванович плеснул водки в стакан Сафрона, себе, весело проговорив:
 —У каждого свой наркотик, ждём твоих размышлизмов, южанин.
Усмехаясь, Сафрон глянул на Захара, одним глотком выпил, проговорив:
 —Мой друг Захар не по годам мудрый предрекатель, психолог и довольно своеобразный исследователь человеческих душ. Про себя без ложной скромности он говорит, что у него соколиный глаз. Наш психолог так тонко связал выпитую мной водку с моей будущей говорливостью, что мне ничего не остаётся другого, как публично взобраться на трибуну, чтобы не принизить реноме моего друга предрекателя.
Захар расхохотался.
 — Слышали? Нет, вы слышали?! Остапа понесло! Реноме, ох, ох, ох! В какой книжке ты таких слов набрался?
Все рассмеялись, рассмеялся и Сафрон. В гостиную вошли Ева с Агнессой с подносами, Прихватив чашки с кофе, женщины и Алексей Данилович присели на диван. Агнесса пультом включила музыкальный центр, прибрав звук до минимума.               
10.
 Сафрон молчал, глядя в стол. Глеб Иванович, выждав, подморгнул Захару.
 —Захар, прогноз не сбывается, твой друг весь ушёл в себя, молчит, как рыба об лёд.
 — Слова накапливает или доза ещё маловата, — подмигнул ему и Захар.
 —Так в чём же дело, дело поправимое. У нас ещё есть чудодейственная амброзия, развязывающая языки. Девчонки, может и вам принести чего-нибудь оживляющего? — сказал Глеб Иванович.
Зябко кутаясь в кофту, Ева попросила принести коньяка. Глеб Иванович подкатил к дивану столик с напитками, прихватив бутылку водки и тарелку с закусками, сел за стол.
 —Мы не договорили начатый разговор, — начал он, разливая водку, — обращаясь к Сафрону. — Как русского и коренного жителя одной из мусульманских стран бывшего Союза, хочется спросить тебя об исламизации. Ничего против традиционного ислама я не имею, но в последнее время он явно обрастает сектантскими агрессивными течениями. Мультикультурализм, Европу заполоняют африканские беженцы, войны в мусульманских странах, в Америке чёрное население обращается к Исламу, на улицах наших городов всё чаще случаются эксцессы с гостями из Чечни, Дагестана, Таджикистана, появляются замота;шки — женщины в хиджабах. В Китае и Индии напряжёнка с мусульманским меньшинством, даже наш ближайший добрый многовековой сосед Татарстан, г-мм, периодически зеленовато взбрыкивается. Один мой знакомый, — мы говорили с ним на эту тему, — сказал, что если нам вдруг придётся схлестнуться с Европой, то придётся воевать не с немцами, французами и шведами, а с понаехавшими боевитыми мусульманами, а взяв Париж, если получится, в Парижском бистро нам предложат не расстегайчики, борщ и селянку, а подадут шаурму или ещё чего-нибудь из восточной кухни. Лично у меня создаётся впечатление, что сейчас в мире происходит то же, что происходило в начале первых веков Новой эры в Римской империи с приходом христианского учения, только лидерство сейчас перехватывают боевитые мусульмане, при этом чаще всяких экстремистских течений, что ты об этом думаешь? Коснулась ли Азербайджана эта тенденция, может быть, ты знаешь примеры массового обращения в ислам русского населения? Мы же ничего не знаем о жизни в бывших республиках, по телевизору нас кормят Украиной, шпротными Прибалтийскими вымиратами, Америкой, газопроводами, Ургантом, «Комеди клабом», Малаховым и бандитскими сериалами. ¬
 — Ещё дворянский философ Чаадаев восхищался решительностью и воинственностью мусульман. Может быть, в этом привлекательность ислама в современном сонном и обленившемся обществе? — раздумчиво произнёс Сафрон, а Борис быстро проговорил:
 — Первый русский дворянский философ и католицизмом восхищался, человек был увлекающийся. К слову, он и библейскими картинами массовых убиений людей восхищался, считал это совершенным способом внести в умы людей, хе-хе, необъятную идею, потому что она не может, мол, родиться в тупых головах населения самостоятельно. Большевики на практике оценили такую необъятную идею новейшими способами с помощью пулемёта Максим и нагана
Сафрон ненадолго задумался, откинул волосы со лба.
 — Это так, «необъятная идея» до сих пор периодически вспыхивает в головах безумцев. А Арабский мир, в самом деле, был сплочённым и воинственным, история тому доказательство. Тот же Азербайджан, в древности Кавказская Албания, арабы покорили силой оружия. Населяющий её народ тогда поклонялся огню, недалеко от Баку жив до сих пор храм огня с горящим газом, выходящим из земли. Огнепоклонники были народом с культурой и даже своим алфавитом. Кто только не нападал на эту землю: персы и турки-сельджуки, монголы, римляне заходили на эту территорию. Жестокое, кровавое было время, с войнами, восстаниями. Против арабизации восставал и национальный герой Азербайджана Бабек. По поводу массового обращения русского населения в ислам сейчас… нет, этого нет. Русское население мало; — это культурная прослойка, и в большинстве своём живёт в столице. Среди моих знакомых немало русских девушек вышедших замуж за азербайджанцев, но этому есть объяснение — процесс естественный —  русских мужчин меньше, чем женщин, а женщине нужна семья.
 — Интересно, как они адаптируются в новой среде, такая разница в культуре, мне это кажется сложным, — спросила Ева.
 — Все люди живут счастливо, если есть любовь. У этих девушек всё прекрасно, семьи крепкие, а дети-метисы очаровательны, мы общаемся.
  — Но, Сафрон, факт остаётся фактом — ислам на подъёме. Согласись, что это мировой тренд, а отрезание голов под видеосъёмку на весь мир, отличный и весомый аргумент, заставить человека понять, что он не прав, — хмыкнул Глеб Иванович.
Сафрон бросил быстрый взгляд на Агнессу. Она смотрела на него, расслабленно, склонив голову на плечо Евы.
 — Это вечный мерзкий приём головорезов запугать и своих и чужих. История — река, она всегда в движении. Де-факто, самые большие конфессии христианство, ислам и индуизм. Эти три реки самые полноводные, но лидер пока христианство. В семидесятые  христиан был миллиард с четвертью миллионов, мусульмане тогда чуть перешагнули полумиллиард, в двухтысячные христиане приблизились уже к двум миллиардам, а мусульмане значительно перешагнули за миллиард. — тенденция роста налицо. Кстати, неумолимая статистика подсчитала и то, что неверующих стало больше. Русская православная церковь значительно отстаёт по количеству членов от римско-католической…
 — Прибавилось ли у нас количество истинных верующих — вопрос. Один мой верующий знакомый вращается в либеральной тусовке, он там как бы свой. Но он признался мне недавно, шёпотом, что прежде чем на храм перекреститься, по сторонам оглядывается, а причащаться ездит в дальний храм, чтобы не засветиться. Отмены боялся либеральной публики, боялся стать нерукопожатным, под огонь критики друзей либералов попасть не хочет, — вставил Глеб Иванович.
— Флюгер, — буркнул Борис
— О, да, новейшая каверза века — отмена культуры, остракизм худшего вида! — живо вступил Сафрон. — Затролят, забойкотируют, забанят, заклюют, станешь нерукопожатным. Бедную ирландку, католичку, знаменитую певицу Шинейд О; Конор, — а она в детстве хлебнула жестоких уроков веры в женском монастыре, — за нелестную и открытую критику Папы Римского, затравили до болезни. И не только её — иди в тренде раб свободы, но за флажки не выходи. Между прочим, квасной и ура патриотизм, я бы тоже отнёс к этому модному явлению, и эти затролят за трезвые критические высказывания. Нынче всякое сообщество с пеной у рта отстаивает свои взгляды, благо интернет-трибуна даёт эту возможность, а злоба в прениях невообразимая. Кстати, я обратил внимание на то, что этим в России активно стали пользоваться и так называемые диаспоры.
— Ещё бы! — воскликнул Глеб Иванович. — Активировались! По мне, диаспоры, это не обязательно сообщество национальное. Это может быть сообщество по мировоззрению, взглядам на политику, нацию, религию, Родину, литературу даже. При этом это люди образованные, не голодающие, высокомерно считающие себя культурной элитой и такие гораздо страшней диаспор национальных. Они разрушители принципиальные, а ради разрушения легко соединятся и с дьяволом.
— Знаете, дух обособленности всегда разрушителен. Если большая часть страны перестаёт служить общему делу, когда охранный дух общества истощается, происходят тектонические сдвиги. Так произошло в Риме, в этом гигантском муравейнике с язычниками, христианами, массой разных племён со своим укладом жизни. Христиане жили общинами, выделяясь из общего уклада, они были преследуемы, гонимы, росло число мучеников, общины арестовывались, их терзали, убивали, смеялись над ними.. Дальнейшая совместная жизнь христиан и римлян язычников, могла продолжаться? Христине массой победили, правда, размежевались на течения. История дама ветренная и переменчивая, — закончил Сафрон..
— Однажды мне довелось видеть живую картину отмены культуры, там ещё, в цитадели демократии, — заговорил Борис. — Было небольшое мероприятие, где собрались, так сказать, единоверцы свободного мира. «Своим» они бурно аплодировали, но неожиданно выступившего пришельца, который принялся опровергать их взгляды, выслушали в гробовой тишине. И тут один мужичок вскочил с кресла и зааплодировал. Вся эта команда, молча, повернулась к несчастному, а он, втянув голову в плечи, нервно потирая руки, присел, не зная, куда себя деть.
— Как в фильме «Кавказская пленница» зааплодировавший на суде Вицин, — расхохотался Виктор.
— Вроде того, — продолжил Борис, друзья, о событиях и жизни за океаном, обо всех этих демократических вывихах мозга, но вы судите издалека, окунаясь во всемирную помойку, интернет и прессу, а это приглаженные вершки. Всё гораздо хуже, за семнадцать лет жизни в Европах, Штатах и немного в Канаде, я до изжоги наелся этой культуры и свободы. Жизнь в лучшем из миров давно не мёд, скорее, это совсем другая пахучая субстанция. Солнечный Калифорнийский рай — гигантская ярмарка бездомных, воров, нищих, наркоманов, извращенцев, бесцеремонных грабителей, убийц и фентаниловых придурков, живых трупов из фильмов ужаса. Мусульман там не так уж много, но и спаяное сообщество латиносов, совсем не подарок. У власть предержащих демократов любимое занятие подслащать пилюлю, раздавать свободу направо и налево. Ну, все эти новые гендеры, геи, лесбиянки, однополые браки, смена пола, наркотики — чем бы дитя не тешилась, лишь бы не думало, не восставало, не лезло в политику, не бралось за оружие. Вот это новейшее Black Lives Matter, по мне, тоже из серии отмена культуры, думающего человека это должно просто взбесить. Слушайте, целый век белые гнобили и гнобили чёрных на хлопковых полях и вдруг прозрели — жизнь чёрных имеет значение! Мне этот лозунг видится унизительным для чёрного населения. Какое открытие — жизнь чёрных имеет значение! Разве Бог выборочно давал жизнь людям, по цвету кожи или разрезу глаз? Но лозунг сработал! Наивное чёрное население горделиво напялило майки с надписью: «40 акров и мул» — историческая память вернулась! Знаете в чём дело? Линкольн в Гражданскую войну пообещал это неграм Юга и выполнил, между прочим, обещание, почти выполнил,: но через полгода вернул земли белым плантаторам Юга, а чёрное население, ещё век оставалось бесправным.
Компания слушала его с интересом, не перебивая, а он завёлся.
… да, к теме разговора — религии, мусульманства. Читал, что ещё до прихода переселенцев пуритан на «Мейфлауэр», в Америке уже находились чёрные рабы — мусульмане из Африки. Года два назад писали, что сейчас мусульман чуть больше трёх миллионов или чуть больше процента, при этом 70% родились в Штатах. Была там даже и крохотная организация чёрных «Нация ислама», которую сами чёрные считали антиамериканской. Помните кумира чёрных — боксёра Кассиуса Клея, ставшего Мухаммедом Али? Он один из тех, кто попал в их лапы. На самом деле там вообще чёрт знает, что творится! Можешь встретить чёрного парня, на груди которого огромный золотой шестиугольник, а рядом такой же чёрный, но с полумесяцем — золотым непременно, золото они дико любят. Знаете, этот смуглый народ, когда-то обращённый белыми в христианство, в большинстве своём наивен, обожает повыпендриваться, повеселиться, пошуметь, обожает на показ демонстрировать свои увлечения, достижения, попаясничать, покрасоваться своими успехами, золотом, дорогими автомобилями, но не уверен я, что они штудировали Коран, неграмотных среди них море. Да и, в общем-то, миролюбивый народ, если где-нибудь в Гарлеме решите вызвать Скорую помощь, скажи;те первому чёрному: «Слышь, нигер, вызови мне Скорую» — мгновенно приедет оная.
Дружный смех сопроводил его спич, а он продолжил, уже серьёзным тоном:
… опасней другая тенденция: приток африканских племён, обращённых в агрессивное мусульманство соседями исламистами. Я не нашёл статистики по этим новым американцам, а ведь в последнее время в Штаты въехало очень много афганцев, пакистанцев. В этом многомиллионном Вавилоне трудно это сделать, статистика не успевает подсчитать. А давайте выпьем за то, чтобы жизнь всех людей, независимо от цвета кожи и религии имела значение.
Все с удовольствием и шумно выпили, чокаясь с Борисом. Через паузу заговорил Глеб Иванович:
— Статистика — штука лукавая, тем более в такой тонкой сфере, как вера. Считают только головы, — с сомнением качнул головой он.
 — Прибавилось верующих, прибавилось, — засмеялся Виктор, — вся страна ходит с молитвенниками, усиленно молится и стар и млад, а молитвенники дорогие, светящиеся, говорящие, в метро особенно хорошо видно.
 —Это правда, — сказал Глеб Иванович, — телефон — новейший молитвенник на все случаи жизни, но против статистики, товарищи, всё же не попрёшь. Удивляет меня в этой статистике вот что… по ней в христианском мире главенствующее место занимают католики, тут и Азия и Африка, вся Южная Америка. Однако, при невообразимом количестве течений в современном западном христианстве, особенно в Америке, некоторые похожи просто на секты и довольно экзотические, это похоже на раздрай в первых веках христианства, в Питере, кстати, тоже активно охмуряли людей иеговисты, сейчас запрещённые. Католики же, что удивительно, главенствуя численно, позиции свои, в плане крепости и сохранения основ христианства, сдают и не без рук либеральной и толерантной политики Святого Престола. Новый Папа не устаёт удивлять своими флешмобами. Я иногда представляю его этаким попо;м-звездой, топ-менеджером, нанятым на службу в религиозной сфере, работающего в соглашательском духе со всеми глобальными программами современного мира. Он без устали обольщает паству, но не доводами Завета, а лестью и потаканием греху.
 — Читали, он инопланетян собирался крестить? — рассмеялся Виктор.
 — О. да, увидел через Ватиканский супертелескоп с символическим названием «Люцифер», есть у них такой в их обсерватории, поговорил с яйцеголовыми. Да, разве только это? — разгорячился Глеб Иванович. — Его соболезнование несчастным геям, наказ просить у них прощения, мытьё ног беженцам, сделали его, чуть ли не гей-иконой. Но каждый раз, когда он выдаёт на-гора в очередном своём выступлении гуманный и толерантный перл, я не могу избавиться от ощущения, что он абсолютно в мировом тренде, говоря сегодняшним языком, и с методичкой в кармане от архитекторов конца Света. Невольно мне вспоминается Достоевский, «Братья Карамазовы», разговор Ивана с Алёшей и слова Великого Инквизитора: мы давно не с Ним, в смысле не с Христом...
 — Да, да, с духом пустыни, искушавшим Христа тремя соблазнами, — начал Сафрон с загоревшимися глазами, — Недавно я перечитывал книги из нашей библиотеки. Прочёл книгу Эрнеста Ренана «Марк Аврелий и конец античного мира». Он описывает события до возникновения Папства первого-второго веков Новой эры, когда начиналось младенчество христианства. Волосы встают на голове, что тогда происходило! Какое бурление масс людей, столкнувшихся с идеями христианства! Поистине младенчество, ясли, раздрай в головах, и кровь, кровь, кровь.  Я попрошу у всех прощения, хочется подробнее рассказать о некоторых важных фактах, но могу сократить рассказ, кажется, я утомил всех.
— Сафрон, Сафрон, пожалуйста, говори, — воскликнула Ева, — это так интересно!
Её сразу и шумно поддержали Борис, Глеб Иванович и Виктор. Захар расхохотался:
— Ну я же говорил! Сейчас буковок подсыпет.
— А ты собирай, собирай, буковки, может, пригодятся, — рассмеялся Сафрон. — я продолжу с вашего позволения, друзья.
Но Глеб Иванович, остановил его. Он разлил водку, усмехнулся: «Музыкальная пауза». Все, смеясь, выпили.
— Да, начало, младенчество…продолжил Сафрон, — в пятом веке при Папе Льве I в постановление первого вселенского собора была вписана лукавая фраза: «Римская церковь всегда имела первенство». Всегда — это круто, не правда ли? Но пахнет дурно. Зачем же он прибёг к этой хитрости? Выдвигал притязание на первенство римского епископа среди других христианских иерархов, хотелось поджать под себя. И пошло;, поехало!  Жаждущему чудес народу подкинули легенду, мол, он, совершил чудо: уговорил Аттилу не идти на Рим. Такими методами пользовались и дальше. В 8-м веке Стефан II лежал в ногах франкского короля Пипина «Короткого», прося защиты от лангобардов, которые нападали на Рим и захватили некоторые провинции. Авансом он льстиво помазал Пипина на царство, а тот, ему и его сыновьям, дал титулы «римских патрициев». Пипин помог —, разгромил лангобардов и своим дарственным актом вернул Риму бывшие ранее византийскими провинции ими захваченные. Ничего вечного нет, — могучее Франкское государство сотрясали междоусобные войны, как, впрочем, и всю Европу, известно, как кроилась карта Европы, и что осталось от этого государства в итоге многовековых войн. Но Пипин эти земли щедро передал, ни много ни мало, аж письменно и на вечные времена, заключив в акте: «Римской Церкви, святому Петру и первосвященникам римским, его приемникам». Это и стало созданием светского государства Пап и Папской области. Но утешением для Стефана II подарок Пипина был обидным, тяготил его, приходилось быть в зависимости от него, будущее оставалось туманным, события менялись с калейдоскопической быстротой. И тогда сляпали так называемый «Константинов дар», доказывающий, что Папа получил якобы то, что давно по праву ему принадлежало: будто бы исцелённый от проказы Константин в знак благодарности отдал Папе власть над всем Западом, сам же перебрался на Восток в Константинополь. Только в пятнадцатом веке Лоренцо Ваала доказал подложность этого документа. В интернете есть его трактат о подложности «Константинова дара», любой может прочесть. Так что, дорогой Глеб Иванович, удивляться нечему: этот «поезд», загружаясь углём приписок, грабительских войн, инквизиторства, индульгенций, подлогов, подкупов, интриг, мнимых чудес, шёл через века от Папы к Папе и жезл оказался в руках толерантного иезуита Берголио — от истории не спрятаться. При этом мы не должны забывать великих западных подвижников христианства, великих просветителей, учёных, теологов, писателей. Подчёркиваю, — они замечательные и были.
Возникла пауза. Все взгляды были устремлены на Сафрона. Захар, изумлённо глядя на друга, хлопнул его по плечу.
— Ну, молчун! Прорвало! Открыл сундук! Ты, в натуре, очень много буковок насобирал. Зря я открыл твой секрет народу, брат!
Все рассмеялись. Агнесса смотрела на Сафрона, живое малахитовое море разлилось в её глазах.
 — Так интересно! Вы специально занимались этими вопросами? — восхищённо воскликнул Виктор.
Сафрон пожал плечами.
 — Меня всегда интересовала история, много читал из интереса и по роду работы, работал в школе преподавателем истории.
 — И сейчас работаете? — спросил Глеб Платонович.
 — Года четыре назад ушёл из школы.
 — Маленькие зарплаты? Устал, нынешняя школа сущий ад? — Глеб Иванович наполнил всем бокалы.
 —Вообщем-то, зарплаты маленькие, а учебники истории, мягко говоря, выхолощены под новые реалии, я почувствовал усталость и бесполезность работы. Историю дети воспринимали, как проходной предмет. Дети-то хорошие, но общий порядок жизни таков, что, выйдя из школы, ребёнок окунается в треснувший мир людей, живущих одним днём.
Агнесса не сводила с него внимательных глаз. Мужчины на некоторое время замолчали, а Глеб Иванович задумчиво проговорил:
 —М-да, мы тут, Сафрон, тему «Великого Инквизитора» Фёдора Михайловича косвенно затронули. Судя по твоей короткой реплике, ты знаком с романом?
 Сафрон оживился, заёрзал на кресле, как-то вздёрнулся, задумался, потрёпывая задумчиво бородку, и быстро заговорил, словно боясь, что его перебьют.
 —О, я часто перечитываю эту гениальную главу романа. Ой, да трактовок на неё! Начиная от современников Фёдора Достоевского, западных мыслителей, советских и нынешних исследователей, в инете море информации, размышлений, споров, от профессионалов и любителей. Достоевским давно интересуются японские исследователи.  Куросава снял чёрно-белый «Идиот», с действием в Японии. Накамура Кенноске написал гигантский труд «Словарь персонажей произведений Ф. М. Достоевского», «Братья Карамазовы» уже в нашем веке в Японии переиздали в новом переводе. Восхищались Достоевским Эйнштейн, Ницше, Кафка, Герман Гессе, Зигмунд Фрейд называл «Великий Инквизитор» шедевром в шедевре…
Он резко замолчал, продолжая задумчиво трепать бороду, опустил голову, задумавшись.
Захар, брякнув: «Тояма Токанава» ухмыляясь, подмигнул Глебу Ивановичу, легко толкнув его в бок локтем.
 — Глеб Иванович, вам не кажется, что Сафрон выдохся, эликсир перестал действовать…
 — Похоже, похоже, — понимающе закивал Глеб Иванович и показно поднял бутылку над бокалом Сафрона, подмигнув Еве с Агнессой. Расхохоталась все, кроме Агнессы — она не сводила с Сафрона глаз. Он, тоже рассмеялся, оглядел всех, глаза его лукаво блеснули. Алексей Данилович опять молчал, поглядывая, то на Сафрона, то на Агнессу. с нескрываемым интересом, смотрел на Сафрона и Борис.
 —Товарищи, не превращайте беседу в собрание на ликёро-водочном заводе. Принятого допинга мне хватит на несколько дней похмелья, а я могу вас заговорить до спячки. Хотя… раз пошла такая пьянка, — режь последний огурец. Глеб Иванович, наливайте! И не скупитесь, — Сафрон весело рубанул воздух рукой.
 —Добре, добре, — проговорил Глеб Иванович и плеснул водки в его бокал, а он, слегка пошатываясь, встал с бокалом в руке.
 —Давайте, друзья, выпьем за наших муз, мы их, наверное, утомили. За вас, красавицы.
 Он выпил до дна и, не дожидаясь, когда выпьют все, сел. Агнесса рассмеялась.
 — Нисколько не утомили. Я обожаю слушать беседы мужчин, когда они говорят о серьёзном. Сафрон, ты мне очень нравишься таким раскрепощённым, свободным, и другим. Мы теперь знаем, чем тебя можно расшевелить, а этот продукт в России самый доступный в наше время, можешь всегда на нас рассчитывать.
 —Только закусывать нужно, — Глеб Иванович пододвинул Сафрону тарелку с закусками. — А сам-то ты, Сафрон, что можешь сказать о сути «Великого Инквизитора»? Я уже заранее представляю, что оно у тебя, должно быть своим и оригинальным.
Сафрон съел бутерброд, вытер губы салфеткой, улыбнулся.
 —Я ещё мало пожил на свете, мал и жизненный опыт. Жил среди обычных, неглупых людей, не хватающих звёзд с неба, вдалеке от продвинутых городов и диспутов учёных мужей. Мне не часто приходилось в Баку говорить на темы, которые меня интересовали и круга не было с кем можно было побеседовать. Пока были живы бабушка и отец они и были моими собеседниками. С ними можно было говорить обо всём Мне, Глеб Иванович, не стыдно сказать, что у меня хорошая память, но слабый ум, и чтобы убедиться правильно ли я понимаю нечто прочитанное, я часто обращаюсь к мнению людей большого ума — обожаю читать критические статьи и эссе! Но это не значит, что я всегда и безропотно с любым мнением соглашаюсь от того лишь, что они авторитеты мысли — я уважаю их мнение. По мне, некоторые любимые книги, подобны любимой женщине, в которой ты день за днём с изумлением открываешь новые прекрасные страницы, открывая совершенно новые смыслы, — закончил он, посмотрев на Агнессу.
Захар расхохотался.
 — Ну, ты и сказанул — страницы! Где ж такую любимую найти сейчас? Одностраничную-то сегодняшнюю лего-девочку полюбить?
Женщины расхохотались, а Глеб Иванович, смеясь, спросил:
— Захар, кэс кё се лего-девушки?
Захар ответил, хохотнув:
 — Ну, это такие: «Вау! Прикольный, классный мужик — с баблом, тачка Бугатти, костюмчик от Армани, шузы прикольные!» Пустоголовые девчонки, типа из одной коробки лего собраны с этим, как его … ЧСВ.
 — А-а-а, — рассмеялся Глеб Иванович, — в моём кругу таких Эллочек-людоедочек зовут инстанеграмотками.
 — А в нашем, попроще — дешёвки и консуматорши, — хмыкнул Виктор, — и тарелочницами.
 — Сафрон, продолжай, пожалуйста, — тронул Сафрона за плечо Глеб Иванович.
Сафрон поёрзал на стуле.
 — Из всего, что я прочитал из критики, вывод один — легенда гениальна, но и вневременна, именно вневременна. В общем, вычленяя совсем уж фантастические выводы некоторых исследователей, я остановился на общих выводах, с которыми согласен. Однако раздумывая, по своей привычке искать ассоциации, сделал ещё один вывод, свой, применительно к новым временам.
 — Поясни, пожалуйста, — поднял брови Глеб Иванович.
 —Легенда — гениальное предвиденье писателя прихода будущего всемирного Инквизитора. Ну, вот, смотрите… перенося идею «тайны, чуда, авторитета» старика-Инквизитора, приспособившего её для нивелирования учения Христа во имя «блага» слабого человечества на другие времена и эпохи, я неожиданно стал обнаруживать и находить постоянное соответствие матрицы Инквизитора в реальных временах. Пазлы «трёх искушений» в интерпретации инквизитора точно складывались у меня с пазлами событий всей истории нового времени, где человечество вновь и всегда оказывалось на перекрёстках истории, с вечным выбором: куда ему идти — с Христом, или свернуть на путь духа пустыни! Сквозная тема Легенды, как бы показ морального облика Ивана, по сути нигилиста, возвращающего свой билет жестокому и несправедливому Богу и критика им католицизма, впрочем, без особого осуждения. Иван устраивает суд над Богом. Виноватым он считает Христа с Его учением, недоступным для обычных людей. Мол, мог взять в руки хлеб, чудо и власть, но короткими твёрдыми фразами отверг искушения Сатаны и этим, как бы предопределил ход истории мира. При этом Иван снисходительно отнёсся к протесту юного Алёши и остался при своём мнении. Но как же гениально заканчивает Легенду Фёдор Михайлович! Помните? Не сказав ни слова Инквизитору, Иисус уходит, поцеловав старика в старческие губы! И в этом весь Христос! Он остаётся верен своим принципам.
 — Ах, Сафрон, Сафрон, — воскликнула Ева и зааплодировала, — как ты, однако, можешь хорошо говорить, молчун! Честное слово, мне захотелось перечитать ещё раз книгу.
 Агнесса сейчас, смотрела на Сафрона разлившимися паслёновой теменью зрачками, поглотившей их малахитовый разлив.
— И каков же твой особый вывод? Ты рассказал нам, в принципе, традиционный анализ Легенды, — пожал плечами Глеб Иванович.
Сафрон так потёр ладони, словно собирается разжечь огонь.
 — По мне, главный смысл Легенды метафизический.
 — Разумеется, — кивнул Глеб Иванович, — без метафизики, экзистенциального подтекста это был бы не Достоевский.
 —Я пришёл к выводу о метафизическом смысле поэмы ещё до прочтения эссе замечательного литовского богослова и философа Антанаса Мацейны…
— Первый раз о таком слышу, поищу в инете, — стал быстро искать в телефоне Глеб Иванович, — да, есть такой, прочитаю.
— Замечательное эссе, — сказал Борис, — при этом он католик.
— Правда?! Браво, Борис! — расцвёл Сафрон, но, друзья, я в философские одежды не ряжусь, термины не люблю употреблять, Боже упаси, но это знаете, так приятно, когда ты, обычный человек, звёзд с неба не хватающий, узнаёшь, что твои мысли созвучны мыслям другого человека, жившего совсем в другие времена! Кстати, в своём эссе Мацейна сказал замечательные слова о том, что, иногда, случается чудо, когда произведение опережает замысел автора, а в образе отдельной детали раскрываются такие перспективы, что изумляют самого автора. Не так ли произошло с Легендой о Великом Инквизиторе? Сколько интерпретаторов до сих пор спорят о ней! Я попробую объяснить, к чему я пришёл. Смотрите (глаза Сафрона заблестели, щёки зарделись), из чего исходит личность Великого Инквизитора, деяния его последователей? Из католичества. Испания, 16-тый век, инквизиция, ставшая делом государства. Глянем на нынешнее состояние мира после многочисленных «поправок», «подчисток», «подлогов», произведённых в веках многочисленными инквизиторами, озабоченных (Сафрон изобразил пальцами в воздухе кавычки), счастьем слабой паствы. На протяжении всей истории человечества этим занимались не только Инквизиторы от религии, но и всевозможные Инквизиторы идейные, которым по вкусу пришлась идея кровавых «подчисток» и «подправок», дающая возможность создавать чудовищные по своей сути идеократические общества «Великого Инквизитора». Помните в «Бесах» — «шигалёвщина»: Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалываются глаза, Шекспир побивается камнями, рабы должны быть равны. В мире возникают то тут, то там тоталитарные режимы, бесчисленные утопии, и наконец, мир пришёл к сегодняшнему глобальному управлению, к коллективному Инквизитору, обладающего неограниченными возможностями управления жизнью обществ новейшими рычагами, которые принёс научно-технический прогресс. Путь к приходу Антихриста расчищается новыми, эффективными, наглыми и ускоренными способами. Но в основе, как ни крути, остаётся тайна, чудо, авторитет, подлог, ложь и знаки, подмена означающего — означаемым с новым смыслом. Вот в этом году ловцы душ, страстно мечтающие создать «нового человека», собрались на очередном Давосском шабаше. Какие люди в Голливуде! Какой-то климатический экономист, председатель ООН, господа из МВФ; директор компании Mastercard, генеральный директор нефтяного гиганта BP, Билл Гейтс делегировал своего преемника в Microsoft, какие-то выдающиеся демократы, принц Чарльз — ну, вся королевская рать или тать, первосвященники глобализма и инклюзива! И высокий синклит утвердил доклад: «Строим лучше: стабильное, устойчивое восстановление после COVID-19». Я чего вдруг пауки зашевелились? А представился случай сказать, что COVID-19 — это реальная возможность переосмыслить и перезагрузить мир, реконструировать капитализм, отменить деньги, частную собственность, демократию. Авторитетное чудо! Отличный повод подвести мир к тому, что им должен управлять удалённый коллективный Инквизитор, который будет принимать за людей важные решения. Они на полпути: 67 самых богатых людей владеют половиной богатств человечества. Это одна суперкорпорация! Я полез в инет. Меня ужасно интересовало, как к этому событию отнесётся папство, ведь оно стремится быть в тренде, у них, на всякий случай, миллиард адептов. Они слушают Папу, многие слушают его, такой людской кусмище и глобалистам нужен, такой ресурс нельзя оставить без внимания. И Папа не подвёл ожидания глобалистов! Объявив, что Ватикан вступит в глобальный альянс с крупнейшими мировыми банками, международными корпорациями и глобалистскими фондами для создания экономического совета, направленного на перераспределение богатства по всему миру… миротворцы и радетели! Прямо по Павлу из послания Фессалоникийцам, где он пишет, что говорящих: «мир и безопасность», внезапно постигнет их пагуба. Интересно, что «мир и безопасность» в послании апостола написано в кавычках. Я не так уж много прожил на этом свете, но только и слышу от людей с арсеналами бактериологического и атомного оружия, кроваво защищающих демократию, про «мир и безопасность».
 —Уф-ф, погоди, погоди, эк ты хватил, нужно переварить, — поднял руки Глеб Иванович, — неужели всё так плохо? Это прям по Апокалипсису, у дверей стоим?
— Всё на самом деле очень плохо, — встрял в полемику Борис, — Сафрон копает в правильном направлении, — переделка человека, творения Бога, к хорошему никогда не приводила. Читая ежедневный новостной дайджест, мне иногда кажется, что конец Света уже наступил. В самом деле, не стали ли люди, по апостолу Павлу, самолюбивыми, сребролюбивыми, гордыми и надменными, злоречивыми, непокорными родителям, неблагодарными и нечестивыми, недружелюбными и не примирительными, клеветниками, невоздержными и жестокими, не любящими добра, предателями, наглецами, напыщенными и сластолюбивыми, но не боголюбивыми, при фальшивом виде благочестия?
Сафрон повернулся к нему.
— Браво, Борис! Человек тот же — падший. Бездна вниз — бездна вверх открыты. Баланс, как всегда, колеблется, но проходит немного времени, и я успокаиваюсь, повторяя про себя слова моей бабушки: людей света всегда больше, чем людей тьмы, свет всегда побеждает тьму. Сколько раз уже предсказывали конец Света?! — развёл он руками и замолчал.
Молчали все. Захар, глянул на часы, Агнесса смотрела на Сафрона, прикрыв рот ладонью. Он смело глянул на неё, она глаз не отвела, это был другой взгляд — любящий, он засмущался и опустил голову. Паузу нарушил Глеб Иванович:
 —Копаешь глубоко, Сафрон, думаешь, — это хорошо. Ты, смотрю, интересуешься религией. Воцерковлён?
Сафрон стало жарко, он расстегнул две верхние пуговицы рубашки, обтёр лоб платком.
 — Нет. В семье у нас все крещённые, иногда я ходил в храм с отцом. У нас бабушка была в семье епископом, я с ней много времени проводил. Проповеди читала оригинальные, всё больше притчами, иконы дома старые были, двум простым молитвам научила меня маленького: «Господи, Иисусе Христе, помилуй меня, грешного» и «Матерь Божья спаси нас». Ещё в детстве, когда я смотрел на иконный лик Иисуса, мне всегда думалось, что Он никому и никогда не сделает плохого. Нет, конечно, когда я стал читать, то много прочёл и узнал, осмыслил из того, что проповедовала бабушка, было время, как многие, увлёкся дзен буддизмом, не без пользы для мозгов и развития. Знаете, когда мой отец подолгу писал оркестровки для группы, а я, подросток, ему говорил, мол, не проще ли всем послушать песню и сыграть? Он мне с серьёзным видом отвечал: «Без матчасти всё превратиться в импровизацию, суету и бестолковщину». Вот я сейчас и изучаю матчасть веры, благо есть интернет, изучаю экзегетику, смотрю и слушаю лекции, читаю Отцов Церкви.
— Я вижу крест у тебя с опущенными крыльями, как-то с Грузией связано? —  спросил Борис.
— Это бабушка Тамара, она такой для меня заказала, царица Тамара её святая.
Агнесса возбуждённо привстала.
— Боже! Что происходит! Опять мистика! Из какого же ты мира спустился, Сафрон? Сафрон, Сафрон, у меня такой же крест! Моя мамочка Тамара заказывала мне его.
— Приятнейшая совокупность явлений, подтверждающая то, что люди связаны с высшими силами Космоса, Агнесса, — рассмеялся Сафрон, глянув на неё нежным долгим взглядом, и повернулся к Глебу Ивановичу, — Путь в гору трудный, я иду. Осваиваю «искусство маленьких шагов» по молитве Сент-Экзюпери… вот у Честертона прочёл… дом изнутри можно увидеть, обойдя его. Но если хочешь увидеть его снаружи — удались от него, посмотри с холма, издалека. Он метафору приводит. Один мальчик хотел найти статую великана. Отошёл от дома подальше и увидел свой огород, а на нём часть необъятного тела — оказывается он жил на груди великана! Он не видел его вблизи из-за его огромности. Заключил писатель замечательно: так происходит с каждым, кто думает сам за себя. Понимаете?
 — Здорово! — рассмеялся Виктор. — Метод отличный! Применим и к художникам — отойди от картины и ты увидишь то, что не видел вблизи.
 — Большое — видится на расстоянии, — задумчиво посмотрел на Сафрона Борис, — писатель, мне кажется, дружище, немного не о том писал. Он предлагал как бы издалека, из глубины веков, взглянуть, пройти путь человечества до наших дней, увидеть, как росло тело Церкви, каково оно теперь, и что значит для человечества и истории. Но ход твоих мыслей я понимаю. Выбор должен быть осознанным, главное продолжать идти в гору, думать за себя — это правильный посыл…
— Интересен, интересен твой подход, Сафрон, как бы нашему скоростному времени соответствует. Ты крещён, русский, катехизацию прекрасно осиливаешь сам, так сказать онлайн, не знаю проводят ли сейчас литургию оглашенных, всё сейчас делается быстрее и иначе, чем в прошлом, — Глеб Иванович подмигнул Сафрону, — ты холост и безответственно задержался в завидных женихах, нехорошо. Как вариант, так сказать, all inclusive, хе-хе, рекомендую следующим маленьким шагом венчание в храме с крещёной женщиной, чтобы к церкви прибавились два новых чада.
 Ева, смеясь, захлопала, Захар, рассмеявшись, толкнул друга.
—  Дело! А там девочки пойдут, мальчики, чур, я дружок на свадьбе.
Сафрон покраснел, смутился. Быстро глянул на Агнессу — она была серьёзна, смотрела на него пристально.
— Дело не выборе, Глеб Иванович. Сказавшего: Я есмь путь, истина и жизнь, не написавшего ни строчки, но известного всему миру, я люблю всем сердцем, верю, но просто последние годы жизнь моя проходила как-то скомканно, растерянно, беспокойно, трудно, с чередой невосполнимых потерь. Я не определился с местом в жизни, наверное, мне придётся возвращаться в Баку, а сердце моё прикипело к вашему городу. Как-то так…не убедительно, наверное… а жениться …  я готов, дело хорошее.  Холостой — полчеловека, говорила моя бабушка. Хорошо бы на Покрова, говорят самое лучшее время для женитьбы, —рассмеялся Сафрон.
— С Божьей помощью всё наладиться, дружище, — успокаивающе тронул его за плечо, смеясь, Глеб Иванович.
Захар опять глянул на часы, извиняюще проговорив:
 — Извините, у меня послезавтра экзамен, а я ещё не готов. Сафрон, я вызову такси?
 — Конечно, конечно, — глядя на Агнессу, бросил Сафрон.
 — Покурим на лоджии, — встал из-за стола Захар, потянув его за руку. Сафрону ничего не оставалось, как выйти с ним, вышел с ними и Борис с Виктором.
Пока друзья курили, Глеб Иванович подсел на диван к женщинам, сказав задумчиво:
 — Прекрасный парень, немного не от мира сего и слава богу, что не от нынешнего, где ты его нарыла, в каких залежах, Нессочка?
— Агнесса вздрогнула. Она переваривала нового, неизвестного ранее Сафрона. До сих пор она думала о нём, как о милом, своеобразном, чистосердечном, интересном, непосредственном и эмпатичном молодом человеке, но сегодня на её глазах с ним произошла какая-то метаморфоза. С удивлением она увидела нового Сафрона: с глубокими знаниями, твёрдыми убеждениями, беседующего с людьми на серьёзные темы спокойно и убедительно, держа себя в русле возникающих тем. Его опьянение не вызвало у неё мыслей о его любви к алкоголю, она рассудила просто и здраво: корм в коня пошёл. Его частые взгляды на него, она не расшифровала, а его признание о незнакомке, в которую он влюбился, приняла за чистую монету. Но нерасшифрованное, нечто смутное и тревожно бродило на задворках сознания.
— Ты не поверишь, Глеб, — улыбнулась она, — необыкновенно сюррная история.  Неожиданным фантомом он появился в салоне, заявив, что ноги сами принесли, что знает моё имя, что видел меня на фото в телефоне Захара. Мы в кафе посидели, поболтали, сводила его и Захара в Эрмитаж, пригласила на именины.
Глеб Иванович, глянув на Еву, помолчал.
— Сюррная история, говоришь, в самом деле сюррная, такое совпадение одно на тысячу в незнакомом миллионном городе случается. Юношу нужно бы подкормить, Несса, уж больно он худ и в глазах такая печаль, мне страшно за него становиться.
Погружённая в свои мысли, вздрогнув, она непонимающе посмотрела на него, коротко рассмеявшись.
 — Я должна предложить ему столоваться у меня?
 — Проявить христианское милосердие, — хитро блеснули глаза Глеба Ивановича, — дорогая.
 — Глеб, Глеб, я тебя давно знаю, ты иногда любишь говорить недомолвками. Что это значит — подкормить, проявить милосердие? Можешь ты прямо говорить?
Ева ласково взяла её за руку.
 — Несса, не поверю, что ты ничего не видишь. Правда, не видишь?
 — Что я не вижу? Да, что такое?! — она раздражённо отняла руку из её руки. — Что вы интригуете? Говорите!
   — Нессуля, — легко тронула её за плечо Ева, — ты так ушла в себя, так замкнулась в свои думы и переживания, в копание отношений с Аркадием, что ничего вокруг не замечаешь.
 —Чего не замечаю? Что я должна замечать? Да что вы крутите? — вспыхнула Агнесса.
  Ева с Глебом переглянулись.
 —Успокойся, пожалуйста. Извини, но мне кажется, все видят кроме тебя… Сафрон же по уши влюблён в тебя! Неужели, извини, ты нюх потеряла, или притворяешься и бережёшь своё спокойствие? Вылезай из подвала, подруга, — сказала Ева, — нужно жить.
 — Влюблён? В меня? Господи, что вы городите? Он замечательный, милый, чистый мальчик, я всегда рада его видеть…
 — Мальчик, — не дал ей договорить Глеб Иванович, — мальчику тридцать три года и он был женат.
Агнесса с растерянным видом принуждённо рассмеялась.
 —Так, так, господа сваты, сейчас он выйдет, а я прямо у него и спрошу!
 — Стоп, а вот этого делать при всех негоже, — сказал Глеб Иванович, — а дальше, что? Не безумствуй, так делать нельзя, пусть река течёт. Не хотелось бы мне, чтобы ты его потеряла, правда, правда, ты должна увидеть его…
Он не договорил. В гостиную вошли Сафрон, Виктор, Захар и Борис. Сафрон обнимал Виктора, по всему, они были пьяны, смеялись. Агнесса сидела с пунцовыми щеками, комкая в руках платок.
 —Минут через пятнадцать подъедет мотор, — сказал Захар, — Агнесса, спасибо за прекрасный вечер.
 —Да, да, Агнесса, вечер был прекрасный, а давайте на посошок? — весело сказал Сафрон, — и в длинный путь на долгие года.
Глеб Иванович налил женщинам коньяка, мужчины присели за стол, взялись за бокалы. Сафрон неожиданно сказал:
 — Глеб Иванович, в разговоре я употребил слово «знаки». Хочу пояснить, как это связано с работой нынешних инквизиторов. Это и есть чудо, вшитое в знаки, а они повсюду управляют людьми…
У Захара зазвонил телефон, Сафрон умолк.
  —Такси у ворот, — развёл руками Захар, — пора.
 — А впрочем, в следующий раз, если он будет, — рассмеялся, как-то грустновато и напряжённо Сафрон и, пошатываясь,  встал с бокалом, глядя ласково на Агнессу.
 — Ещё раз спасибо хлебосольной хозяйке этого доброго дома с пожеланиями счастья и здравия. Ева, надеюсь быть на вашей свадьбе и спеть для вас. Виктор, ты едешь с нами?
 Прощаясь, Борис, задержал руку Сафрона в своей.
— Интересный ты человечина, дружище. Давай телефонами обменяемся, кажется, я утверждаюсь в мысли вернуться в отчий дом, где есть с кем поговорить.
 Захар, пожимая руку Бориса, пьяно рассмеялся:
— Вот скажи мне, американец, в чём сила?
— Я вот думаю, что сила в правде, брат, — рассмеялся и Борис, обнимая его.
 Агнесса с Евой подошли прощаться. Ева дружески обняла гостей. Агнесса, скомкано улыбаясь, пожала им руки, отводя глаза в сторону. Алексей Данилович вышел проводить друзей на крыльцо. Сафрон, чему-то улыбаясь, опустив голову, пошатываясь, обнимая Виктора, шёл к воротам. Захар задержался на крыльце, придержал собравшегося уходить Алексея Даниловича за плечо.
 — Алексей Данилович, вы же её врач и в курсе всего. Скажите, они с Аркадием рассталась или поссорились?
 — Что сейчас у них, я не знаю. Объяснять долго,, — закуривая, ответил тот, — тут высшая математика и психология, к тому же ещё и женская и всякие пласты наслоений. Если коротко, они, собственно, и не сходились в житейском понимании этого слова. Как тебе объяснить… у них как бы по взаимному договору отсроченный платёж, понимаешь? С правом оплатить его, когда должник Агнесса, сама захочет его произвести. Но произвести его она до сих пор не решается, поскольку раздваивается на две половины — обычное двоичное сознание, но у неё оно необыкновенно мучительное, хотя… может быть и троичное. Если коротко, между собой конфликтуют две Агнессы. Одна — не хочет и боится любить из жалости, остро понимая, что будущее туманно, что будет худо обоим, если не стерпится, не слюбится, а жертва будет напрасной и трагичной для обоих. Вторая — жаждет любви, она всё же женщина, — любви небесной, своей любви, искрящейся, от которой она проснётся. И эта вторая Агнесса готова сгореть ради такой любви, но что-то мне подсказывает, что эти два фантома не найдут между собой компромисса, если не появится он, единственный, как-то так. Ты адвокат влюблённого надо понимать?
 — Без лицензии, на минималках. Я видел сегодня, что вы просекаете ситуацию и влюблённость дурика. Блин, извините, ну, они же два сапога пара, одной масти. Парочка, что надо! — хлопнул себя по лбу Захар. — Как она этого не видит? 
 —Все мы странные, если покопаться в себе. Сафрону нужно быть поактивнее, проявиться, по мне, он мог бы стать тем единственным. Но…
Захар перебил его.
 — Я ему тоже самое, в натуре, долдоню, а он (Захар ёрнически передразнил Сафрона), пусть лоцман небесный делает своё дело, я ему доверяю.
 — Что ж тут поделаешь? — вздохнул Алексей Данилович, крепко пожимая ему руку — Путь и движение сердец людей нам не дано видеть, только лоцману это доступно, он один может всё управить. Счастливо доехать, не бросай его, уложи, он, г-мм, хорошо наговорился сегодня и заставь его есть, ветром скоро сдувать будет. Доброго пути.
Захар потоптался.
— Алексей Данилович, погодите, а Аркадий заднюю что ли включил?
Алексей Данилович вздохнул, задумался, глядя вдаль.
— Что-то между ними произошло, о чём я не знаю, а она не говорит. Аркадий…знаешь, чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри — это Зигмунд Фрейд сказал.
Он пожал Захару руку, повернулся, собираясь уйти, но приостановился.
— Сафрону нужно поднять паруса, чтобы небесный лоцман наполнил их ветром любви.
Проводив его взглядом, бурча: «Лоцман! Дурик, на рифы ведёт лодку», Захар пошёл к машине.
Виктор дремал на переднем сиденье. Сафрон на заднем, откинувшись головой на спинку сиденья. Захар толкнул его в бок.
 —Весь покрытый зеленью, абсолютно весь, ну ты и надрался сегодня, Шопенгауэр!
Не открывая глаз, Сафрон рассмеялся.
 — Брат, правда, я похож на Шрека, а?
 — Ты самый настоящий зелёный Шрек, она — Фиона, а я — Осёл, — ругнулся Захар. Мы найдём тебе Драконнику и будем счастливо вчетвером жить в диком лесу и есть мухоморы.
—  Отстань, дай поспать, дурачина, — пробормотал Сафрон еле слышно, свешивая голову на грудь.
У дома на канале Захар толкнул его кулаком в плечо. Вскрикнув, он открыл глаза.
— Фу! Фу! Фу! Какой страшный сон! Просыпаюсь, а рядом со мной лежит…
Захар расхохотался, не дав ему закончить.
— Слева, Ксения Собчак, а справа… 
 — Ейный муж, режиссер всякой лабуды, Богомолов, — зашёлся в смехе Виктор с молодым водителем.
Сафрон непонимающе уставился на Захара под хохот в машине.
— Иди, иди, — вытирая слёзы, толкнул его Захар, — может тебя проводить, Шрек?
—   Я сам, — больно стукнувшись головой об арку двери и ойкнув, Сафрон вылез из машины.
—  Завтра приду тебя лечить, — крикнул вдогонку Захар.               
  11.

 Ева с Глебом Ивановичем, Алексеем Даниловичем и Борисом остались у Агнессы. Она была задумчива и молчалива. Томительный час они просидели за столом, чаёвничая с рассеянно поддерживающей беседу Агнессой. Говорили о лете, планах на него, о свадьбе и свадебном платье Евы. Говорил в основном Глеб Иванович, Борис молчал. Агнесса уходила в себя, вздрагивала, когда к ней обращались, отвечала скомкано.
Обидные и бесцеремонные слова Евы о том, что она потеряла нюх, не выходили из головы. Вначале она злилась, а мысли были худые и злые: «Я не шарик в руках напёрсточника, чтобы кто-то мной манипулировал и подсказок доброхотов мне не нужно. Надо же! Какие провидцы, добрые, сердобольные люди, а я холодная аквариумная рыбка, бесчувственная ледышка! Обязана была радостно броситься ему на шею?! Прозрев, радостно петь? Что, что, должна была сделать? Пожалеть его, погладить по голове, ответить взаимностью? Отвечать взаимностью каждому влюблённому? Это какие-то Мопассановские сюжеты! Глеб Иванович, как девчонку, даже строго меня одёрнул, а Алексей Данилович? Не защитил, отмолчался, и это было похоже на согласие с Евой и Глебом Ивановичем!»
Эти мысли, как бельё в стиральной машине, машине живой, рефлексирующей, крутились в воспалённом мозгу, отжимались, полоскались. И остановка машины ввела её в краску и отчаяние, когда она достала «чистое бельё». «Неужели, это я сказала: сейчас он войдёт, я прямо у него и спрошу? Господи, неужели я могла бы спросить у него это, при всех нагло, как какая-то хабалка?! Кто мне нашептал это? Что ты с собой делаешь, дура? Ева сказала, что я живу в подвале. Да, да, да, в подвале, подруга! Одна, одна, одна и перестала видеть людей!»   
Видя настроение подруги, Ева сжала под столом колено разговорившегося Глеба Ивановича, а он понятливо глянув на неё, немного выждал, прикрыл ладонью фальшивую зевоту, предложив отправиться по спальням. Ева прижала к себе, поцеловала окостеневшую и холодную, не ответившую на её поцелуй подругу. Глеб Иванович с Евой уходили в спальню неслышно, чуть ли не на цыпочках, словно боялись кого-то разбудить, в отведённую ему комнату за ними последовал удивлённый, не понимающий такой резкой смены настроения компании Борис.
 Агнесса с Алексеем Даниловичем остались за столом. Она замкнуто молчала и Алексей Данилович не стал её расспрашивать о здоровье, чувствуя её состояние, понимая, что говорить сейчас о Сафроне рискованно, нужно подождать, когда срыв пройдёт и с ней можно будет говорить спокойно.
 За Сафроном он весь вечер наблюдал с профессиональным интересом и не мог не заметить с каким обожанием он смотрел на Агнессу, как сияли его глаза, как ярко выразил свои чувства пением. Размышляя, неожиданно для себя он сделал вывод, что этот трогательный и непосредственный, умный мальчик-мужчина, со своей любовью мог бы стать ключом к запертой двери сознания Агнессы.  Видя сейчас её замкнувшейся, понимая, что в ней клокочет борение мыслей, он посчитал опасным для её здоровья разговор с ней. Поцеловав в щёку, сказав, что ей непременно нужно принять таблетку атаракса и лечь спать, он ушёл.
Агнесса легла на кровать не раздеваясь. Белые ночи буйствовали. Светло-пепельная масса невесомого гипнотического света проникала сквозь занавески, заполняя комнату.  Лёжа на спине с открытыми глазами, глядя в потолок, она восстанавливала события.
Вихревым каскадом прокручивались в голове эпизоды их встреч с Сафроном, его взгляды на неё, стеснение при общении с ней, яркую речь в её защиту на дне рождения, вспомнила его откровенные слова об отпечатке в сердце, когда он впервые увидел её на фотографии. Медленно она возвращалась в реальность, думая о том, что такие слова не придумывают заранее — они из сердца и рождены импульсом любви. И в этой части размышлений, неожиданно её охватило странное безразличие ко всему происходящему, нежелание напрягаться и думать, навалилась усталость и разболелась голова.
 Никуда, разумеется, слова Евы и Глеба Ивановича не могли деться и не стёрлись невидимой кнопкой delit. Они сохранились, но сейчас голова отказывалась думать об этом, оставив размышления на потом — сработала защитная реакция.
Она подошла к окну. Время белых ночей она не только не любила, но понять, отчего они действуют на неё удручающе, долго не могла. Уже столько времени прожив в Питере, привыкнуть к этому явлению не могла. Когда в первый раз ходила смотреть развод мостов с одноклассниками, восхищалась вместе со всеми, но поймала себя на мысли, что ей не по себе, почему-то нервничает, а восхищается фальшиво, вынужденно, под аурой восхищающихся одноклассников.
 Года через два после этого, стоя на Петровской набережной в белые ночи, со сжавшимся сердцем она неожиданно ярко вспомнила, как часто летней ночью, когда спадала южная жара, семья усаживалась на скамью со спинкой в беседке, оплетённой виноградом, к столу с кувшином домашнего кваса, графином коньяка для отца и вазой из плетёной лозы ивы с фруктами. Мама с отцом обсуждали просмотренные фильмы, говорили о хозяйственных делах, отец рассказывал смешные истории. Он всегда сидел без рубашки, с золотым крестом на волосатой груди, на левом плече у него была татуировка — храм с католическим крестом и надпись: Domine salvaet custodi. Как-то, потрогав татуировку, она спросила отца, что это означает. Он перекрестил её, сказав: «Спаси и сохрани. Когда тебе будет трудно, говори эти слова, Господь поможет, только говори сердцем».
Мама часто клала голову на его плечо, он улыбался. Она выходила в лёгком сарафане с бретелькой на одном плече, Агнесса видела, что под сарафаном у мамы ничего нет, а грудь маленькая, как у девушки. Пони дремал стоя, иногда он их смешил: забавно, как собака садился, после вставал, и потоптавшись, опять впадал в дрёму. Какая чуткая на любой звук стояла тишина! Могла шумно, прямо над головами, пролететь ночная птица, с реки временами веяло прохладой и сыростью, иногда был слышен всплеск выскочившей из воды крупной рыбы; где-то далеко мог пройти поезд, куры временами ворчливо ссорились на насесте.
Ночь царила в мире, опьяняла ароматами, звёзды были низкими и яркими, казалось, усыпанный бриллиантами купол неба сияет. Иногда падала звезда и все загадывали желания. Она спрашивала у родителей, что они загадали, они смеялись, отвечая, что нельзя говорить — желание не исполниться. Её не гнали спать, чувство теплоты, любви, единения с родными людьми охватывало её. Конечно же, она была уверена, что они загадывают что-то хорошее для неё. Если засиживались, мама приносила кофту и халат накидывала ей на плечи кофту, целовала, на отца — халат и тоже целовала в седую голову.
Может быть в Питере, это воспоминание о дорогих ночных посиделках за столом с родителями, единения с ними и с дремлющим живым миром, породило это её отношение к белым ночам, порождающих в ней острое чувство одиночества, среди людей, у которых были отцы, матери, сёстры, братья. Возникало острое ощущение того, что она находится в сумеречной зоне между днём и ночью, а зона эта живёт своей жизнью, отдельно от неё.
 Высокое небо редко вызвездивалось, умиротворяющей ночной тишины не было. По усталой Неве шли суда, шумели толпы людей, по проспектам сновали машины, люди, как загипнотизированные, сомнамбулически бродили под высоким небом каменного города-исполина, затопленного наркотическим покровом иллюзорного сумеречного света, бродили хаотично, как заводные манекены. Всё это казалось ей оптическим обманом: то ли ночь, то ли полу вечер, то ли полу-рассвет не давала людям спать, то ли люди ей не давали отдохнуть. И ещё всегда думалось о страдающих в больницах людях, для которых ночь могла бы дать отдохновение и сон, но этот сумеречный свет должен был лишать их покоя.
Думая об этом, ей вспомнилось, матрицей отложившееся в голове воспоминание. Однажды летом, лет в десять, она попала в больницу с гнойной ангиной. Родители пытались лечить её дома, но пришлось вызывать скорую, когда она стала задыхаться. Боли были сильные, ей кололи антибиотики и обезболивающие, боль ненадолго затихала, но быстро возвращалась. Летние южные ночи были поздними и жаркими, она ходила по больничному коридору, по которому бродили обожжённые, перебинтованные шахтёры с недавно взорвавшейся шахты, похожие на зомби из фильма ужаса. Они так страшно стонали, что она забывала о своей боли, остро представляя их мучения. Такими же страдающими, не находящими себе успокоительного места, виделись ей и эти толпы на набережных Питера. Сейчас, глядя в ночь, она вспомнила всё это вновь.
Она сняла парик, присела к столику с зеркалом и рассеянно провела рукой по голове, задумчиво рассматривая осунувшееся лицо с припухшими глазами, и механически положила руку на расчёску, которой расчёсывала парик. Так же машинально, глядя в зеркало, подняла её к голове, собираясь расчесать волосы, и очнулась. Отшвырнув расчёску, истерично расхохоталась: «Проклятая память, память рук, память волос, матрица мозга, никогда не дадут мне забыть себя прежнюю! Никогда, никогда не дадут!». Она бросилась на кровать лицом в подушку и разрыдалась.
Когда совершенно больная и разбитая после тяжёлой ночи, она вышла из спальни, в гостиной сидел Алексей Данилович пил кофе и смотрел телевизор с приглушённой до минимума громкостью. «Доброе утро, Нессочка, — ласково сказал он, встал, взяв её за руку, усадил рядом с собой, налил ей из турки кофе, помолчав, продолжил тихо: «Чужие глаза, частенько видят то, что свои не видят…». Сжимая голову руками, она простонала: «Алексей Данилович…не нужно…» — «Я всё же окончу… поговорка эта простая народная мудрость, констатация человеческого опыта, есть и оговорка — в чужом глазу бревно видеть. Твои друзья добрые и сердобольные люди, любят тебя, по мне они опрометчиво поступили — такие назидания в лоб не говорят. Они не желали тебе плохого, но что сказано, то сказано, а круги под твоими глазами говорят о том, что ты их услышала. Соберись, пожалуйста, вижу болезненно рефлексируешь. Мне край нужно быть на работе без опозданий, но вечером я к тебе приеду и мы с тобой поговорим о ситуации, а пока пей сегодня стандартный набор препаратов и обязательно пойди на работу, тебе нужно быть с людьми…».
 Он не договорил, в гостиную вошли Глеб Иванович с Евой и Борисом. Не решившись обнять окаменевшую подругу, Ева погладила её по плечу. Пили чай, вчерашний день не вспоминали, почти не говорили. Ева с женихом предложили Алексею Даниловичу и Борису подвезти их до города, они согласился. Распрощались сковано, но Борис, учтиво поцеловав руку Агнессы, поблагодарил за приём, чуть помялся, словно хотел что-то сказать, но поклонившись, отошёл.    
На работе день длился необыкновенно долго. Она натянуто улыбалась покупателям и посетителям, не обедала, одна мысль вертелась в голове: «Зачем, зачем мне этот салон? Эта работа? Я не получаю никакого удовольствия от неё, отдача от салона мизерная — рутина и суета. Ты же спокойно можешь жить, заниматься творчеством и получать от этого наслаждение, только от этого ты его получаешь, подумай об этом».
К концу рабочего дня позвонил Алексей Данилович, поинтересовался здоровьем, извинился, сказав, что не сможет сегодня приехать. Домашняя работа валилась из рук. Механически пожарив яичницу с помидорами, она ковырнула вилкой и есть не стала, за кофе выкурила сигарету, принялась, было, под телевизионные новости мыть оставленную в мойке посуду, но раздражённо закрыла кран.
 Диктор ровным голосом сообщал о том, сколько умерло за сутки людей от ковида, о возбуждении третьего уголовного дела в отношении Алексея Навального за оскорбление судьи, клевету на ветерана, хищение пожертвований и создание некоммерческой организации, посягающей на личность и права граждан, о страшной аварии на трассе с погибшей семьёй, о каком-то блогере, выпавшем из окна, о рейде милиции на крупную овощебазу, где работала масса мигрантов.
Выключив телевизор, она присела к столу, закурила, раздражённо бормоча: «Главные новости! Это главные новости страны!  Сплошной негатив: ковид, маски, смерти, ничего о живой жизни, аншлаг и суета вокруг одного оппозиционера, заигравшегося в демократию, возгордившегося, привыкшего к почитанию и сытой жизни, к торговле лицом, возомнившего из себя разоблачителя, лже-мессию, потерявшего инстинкт самосохранения. По мне — глупец, делающий умное лицо! Как можно не понимать, что тебя используют доброхоты свободного мира с улыбками гиен? Очаровался собой борец за свободу, однако на гвоздях, как революционер Рахметов, не спал, сигары дорогие, как и он, уверена, любил. Ни Мандела, ни Че Гевара — Жизель, — привыкшая, чтобы её носили на руках. Какой-то дешёвый сюжет «Бесов» Достоевского получился. Только вышли бесы-лайт, шиворот на выворот, с камарильей уродцев блогеров, как Захар говорит — на минималках. Ха, ха, зыбкие трясины закона? Отравить нельзя посадить? Зыбкие-то они зыбкие, да проверенные историей, в трясины, они же зыбкие, заведут куда нужно.. Крупное достижение по наведению порядка в стране, всем бы этим законникам, перестать, наконец, самим перестать воровать и врать, увидеть, как старушки в мусорных баках роются».
Она прошлась по комнатам, шепча: «Опять одна. Позвонить Аркадию?» И будто вслушиваясь в себя, помолчав, произнесла: «Всё уже сказано. Ну, нет, увеличивать страдания, возрождать надежду в нём и себе? Физика! Должна быть и химия, а её нет».
  Долгое время с тех пор, как она закрасила картину, в студию не входила. «Зайду, помяну», — горько улыбнулась она. Краска на картине высохла, но на чайку и кусок неба она не попала, и казалось, что птица мучительно зависла в недоумении над страшно изменившимся миром, в котором ей негде приземлиться или приводниться. «Это я», — прошептала она, сняла картину с мольберта, прислонила изображением к стене, проговорив: «Я тебя рожу; снова, я была тобой беременна, вынашивала тебя, ты моё дитя. Остались эскизы, я тебя напишу в два-три дня, ты станешь лучше».
 Сев в кресло с блокнотом и карандашом, она рассеянно принялась рисовать мужские лица, не окончив одно, принималась за другое, исписала листов десять. Просматривая рисунки, удивлённо потёрла виски — все лица были неуловимо похожи на Сафрона! Она пририсовала ему на одном рисунке пышный берет, редкую бородку, усмехнулась: «Венецианский юноша, я же хотела его написать».
 Минуту просидев в задумчивости, глянула на часы — девятый час. «И почему бы мне не позвонить ему, да и узнать, как он себя чувствует, после обильного возлияния, — усмехаясь, думала она. — И кстати, спросить, когда он покажет нам свою бережно скрываемую возлюбленную».
Усмешка была натянуто фальшивой. Ею она как бы прикрывала сложность ситуации, обращала сложность в обыденность благожелательности к знакомому человеку. Этот был импульсный позыв утопающего, хватающегося за соломинку: обидные слова Евы о подвале никуда не делись — саднили занозой в голове.  Телефон лежал перед ней, она протянула руку, замерла на миг, и, краснея, набрала номер
Он откликнулся сразу, словно ждал звонка. Его, «О! Доброй ночи, Агнесса!», сказанное восклицательно и откровенно радостно, вызвало у неё улыбку. Перед глазами встал он, замерший в Эрмитаже у картины «Мадонна с младенцем», вдохновенно и эмоционально рассуждающий о материнстве. Думая: «Нет, в самом деле, он не от мира сего, прилетел с другой планеты». Представляя его смущение, спросила весело:
 —Как себя чувствуешь, Сафрон винолюбивый? Восстановился?
 Он засмеялся.
 — Слава опытному в таких делах верному оруженосцу Захару, он меня вылечил известным русским способом, но сейчас чай, чай и ещё раз чай. Пожалуйста, не думайте, прости, не думай, что питие моё греховное кредо, но иногда в хорошей компании, чтобы не чувствовать себя зажатым, — а я часто так себя чувствую, — зелёный змий меня соблазняет, и я не сопротивляюсь. Но после всегда чувствую себя виноватым, будто натворил чего-то непотребного. Наверное, это у всех так…
 —Да, ладно тебе, — перебила его Агнесса весело, — ты был хорош во всех смыслах, всех обаял, говорил интересно. Ева в восторге от тебя, Глебу Ивановичу ты понравился, а он человек въедливый, пел ты замечательно, говорил замечательно, не подозревала в тебе таланта въедливого аналитика, а главное был весел и раскован. Словом, коллектив тебя принял единогласно, и… пожалуйста, переходи, наконец, на ты.
 —Мне хорошо с вами, — запнулся он и продолжил, — со всеми… всё так демократично, такие интересные люди. Я сегодня почему-то весь день думаю о Потапыче. Никто не обратил внимания, но когда я пел, мельком глянул на него. Мы веселились, а он стоял у входа в беседку с таким горестным видом, весь ушедший в себя, что сердце у меня сжалось, этот горестный образ и сегодня преследует меня. Это немного разъяснилось, когда он меня с Глебом Ивановичем пригласил выпить с ним за упокой его жены и дочери…что же с ними случилось?
 — Кровенит сердце хорошего человека. Он из Луганска, ты, думаю, знаешь, что там творится сейчас. Семья погибла во время бомбардировки, приехал в Питер к родственникам. Обеспеченные люди, живут недалеко от моего дома, но у него с ними не срослось, они фактически его прогнали. И ты не поверишь — из-за того, что он поддерживает возвращение Крыма! Ходил по дворам, искал работу и приют, я возилась в палисаднике. Подошёл, сказал, что ищет работу, может всё, не ворует, не врёт, пьёт в меру. Я почему-то сразу поверила и не ошиблась — золотые руки, славный нрав. Мне нравится его южный говор, люблю с ним говорить, он тоскует по родине. Знаешь, до переезда в Культурную Столицу я сама так говорила, хе;кала (она засмеялась), надо мной в классе потешались.
 —Хорошо, что ты помогла ему, он хороший человек, такие глубокие глаза с болью, — протянул Сафрон, — вам… тебе зачтётся. Мне тоже нравится южнорусский говор, у бакинцев тоже свой неистребимый говор, заметили мой?
 —Заметила. Протяжные гласные, конец предложения иногда звучит вопросительно, хотя предложение не вопросительное. Сафрон, ну давай уже на ты, не делай из меня учительницу, а из себя ученика. Звоню я вот почему: дико загорелась идеей написать портрет венецианского юноши в берете, ты обещал позировать…
Быть с ней наедине?! Сафрон не дал ей договорить.
 —С удовольствием! Когда?
Что-то остановило Агнессу спрашивать о возлюбленной Сафрона.
 —Хоть завтра. Часиков в семь, адрес пришлю. Кстати, пройтись пешком, полюбуешься видами о;строва, я живу недалеко от дома Голубятниковых, на Ваське, в смысле на Васильевском острове.
Навязчивая мысль долго преследовала её после разговора с ним: он такой откровенный, отзывчивый, любит делиться своими мыслями, никогда не уходит от вопросов и вдруг такая твёрдость и отказ говорить о своей неожиданной возлюбленной? Уже засыпая, она всё ещё думала об этой коллизии. И как это бывает в минуты, когда человек обезволен ватными объятиями Морфея, перед тем, как уйти в надмирный полёт, она получила «видео послание» живое и красочное: он пел «Летний дождь» Игоря Талькова, не сводя с неё глаз, смотрел так, как только могут смотреть страдающие от неразделённой любви. Но  «экран» неожиданно зарябил, с шумом пошёл полосами, искривляясь и изображение пропало.
 Ещё какое-то время был слышен голос поющего, словно прорывающийся сквозь какофонические звуки из оркестровой ямы, где настраивается большой оркестр, а после пришла тишина. Лёгкий вздох полетел в эту тишину — она заснула, улыбаясь.
Проснулась поздно.  Весь день её не покидала какая-то лёгкость во всём, чем бы не занималась. Несколько часов энергично, с удовольствием она восстанавливала «Балтийский берег» и была довольна тем, как идёт работа, генералила квартиру, ездила за продуктами, купила любимые нарциссы, весело болтала с косметологом, а вернувшись домой, критически осмотрев посудный шкаф, перемыла посуду и долго приводила в порядок столовые приборы, хотя они бы отличном состоянии. В шестом часу пополудни, она наконец присела выпить кофе, но вскочила, не допив: «Господи, а во что же мне одеться?!  Парик? Да зачем же он? Он же всё знает!» Ещё час она простояла у зеркала, подбирая наряд.
— — —
По дороге домой после именин, Головчин не упустил возможности «наехать»на пребывающего в прострации Белоцерковского. Вначале он прочёл ему гневную назидательную тираду о его тряпочном характере. Говорил, что он, как больной Стокгольмским синдромом, предвидя негатив и реакцию мучительницы, мазохистически попёрся на казнь, тупо надеясь на примирение и милость или ещё на что-то, что ему трудно понять. После завёл шарманку о том, что так же тупо он не послушался его доводов не доводить дело до эксцесса и благоразумно уехать; что по его вине и он получил репутационные потери в отношениях с дойной коровой, а теперь неизвестно, что взбредёт этой невоздержанной дамочке княжеских кровей в её лысую голову.
«Ты, Мишель, и мне подпортил репутацию, — витийствовал Головчин, — что ей стоить разорвать отношения с нашей конторой и уйти под другое крыло, чтобы не видеть твою ненавистную рожу?»
Белоцерковский молчал с закрытыми глазами. Стерпел он и «дурилку картонную», шалунишку, лошару, но когда Головчин, войдя в раж, оскалился и, гоготнув, брякнул: «М-да, в Библии много раз описано, как горячие хлопцы Авраамова племени пали;лись на бабах», он с протяжным стоном очнулся, вскинулся, трясущимися руками, мыча, схватив его за горло стал душить, что-то невнятно бормоча. Таксист, который слушал и поглядывал в зеркало заднего вида, от неожиданности нажал на тормоз, оба пассажира дёрнулись вперёд, а Головчин, щёлкнув челюстью, как пёс в жару на надоевшую муху, побагровев, разжал руки Михаила и раскрытой пятернёй пихнул его в лицо.
 «Тварь, тварь, — шептал Белоцерковский, схватившись за голову, — какая ж ты мерзкая ксенофобская тварь!» Потирая шею, Головчин процедил сквозь зубы: «Не тваре;й тебя, серливого кролика». Михаил, закрыв лицо руками, откинулся на сиденье.
Когда пришло время расплачиваться с таксистом, обозлившийся Головчин устроил с ним грубую разборку, посчитав, что тот дико накрутил цену. Таксист вежливо возражал, Головчин ярился, скаля зубы. Михаил не выдержал, сполна расплатился с таксистом и, бросив Головчину: «Я может быть и тряпичный, но теперь, партнёр, с тобой всё!  Рожа твоя каннибальская мне противна и омерзительна, видеть больше её не могу. Забудь о покупке моей доли навсегда, я лучше за полцены отдам любому желающему». Головчин растерялся, не нашёлся, что ответить, выслушал с открытым ртом и закрыл его только тогда, когда Белоцерковский ушёл.
Выходя из машины у своего дома, он так хлопнул дверью, что таксист в открытое окно крикнул ему: «Слышь, папаша, не из сарая, в натуре, выходишь» и грязно выругался в его адрес. Головчин ничего не ответил и прошёл в дом. Жены в комнате не было. «Сука бакинская, спать со мной не хочет, — бормотал он, — и мать и дочь суки». Основательно глотнув коньяка из бутылки, свалившись в кресло, покусывая ногти, он задумался. В голову лезли разные пакости, какими можно было бы насолить взбрыкнувшемуся партнёру, но мало-помалу он пришёл к оптимистичному заключению: жизнь покажет — Мишель слабачок, я его как-нибудь непременно «нагну».
Он разделся и улёгся в постель. Засыпая, бормотал: «На мне, где сядешь, там и слезешь, спина у крепкая, креп… ка… я… я… Последним произнесённым словом было: «Суки».
Михаил же медлить не стал. Через три дня, приведя себя в нормальное состояние, он явился в контору. Не поздоровавшись с сотрудниками, бросил им: «Lasciate ogne speranza, voi ch'entrate», зашёл в кабинет к Головчину, сказав: «Я нашёл покупателя, в цене договорились.  Спокойной жизни с ним,я тебе не гарантирую, и… не лезь ко мне больше, не звони, тошнит от твой лошадиной хари и голоса, слизняк. Ты умер для меня».
О так быстро появившемся покупателе он блефовал. Ему хотелось поднять настроение партнёру за все пакостные рулады в свой адрес. Наконец-то остро, болезненно и отчётливо осознал, что с тех пор, как Головчин стал его партнёром, он вёл по отношению к нему политику морального унижения. Он этого не замечал или не придавал значения, или, скорее, относился с внутренним скепсисом к нему, стараясь сохранить своё шаткое спокойствие, понимая, что дело это бессмысленное. Исправить суть этого твердолобова, окоченевшего в своей исключительности типа бесполезно.
 Вспоминая сейчас о том, что он собирался уступить ему в цене, устав от его долбёжки мозга, он со злостью думал: «Тварь, приступом меня брал! У народа есть одно замечательное слово — задолбал. Вот он просто меня задолбал, чтобы выбить решение. Замечательно, что мы разосрались, он бы меня и дальше долбал, тьфу, нелюдь!». Сейчас настрой был другой — его душила злоба.
— Миша, Миша, — привстал в кресле Головчин с отвисшей челюстью, — погоди, присядь, поговорим… ну на нервах вчера наговорил, нервы, водка, ситуация… виноват. Я куплю, куплю по твоей цене, мы же столько лет…
 — Любили друг друга, — сухо бросил Михаил, — ты уже мне исповедался в такси. Фу, фу, какой же ты слизень и мудрила.
 Он повернулся и вышел. Переговорив с администратором Ниной Александровной, которая одновременно вела и бухгалтерию, попросил выслать ему на почту прикреплённым файлом финансовый отчёт за прошлый и этот год.
Матвей, робко улыбаясь, вышел его проводить.
— Что-то случилось, Михаил Эдуардович?
— Михаил приостановился, глянув на него с раздражением.
— У меня? Нет. Ты не чувствуешь в этом аду запаха серы?
Матвей вытаращил свои детские глаза. 
— Я с месячишко отдохну, развеюсь. Всего хорошего.
Матвей вернулся в офис. Головчин, с багровым лицом стоял в дверях своего кабинета.
— Где ты шляешься в рабочее время? Зайди ко мне, чёрт бы тебя лодыря побрал.
— — —
Расставшись с Головчиным после ссоры в такси, Михаил три дня бездумно пил. Если раньше в активный период жизни, когда нужно было держать себя в форме, общаться с людьми и следить за внешним видом он умел притормаживать, то в последнее время (и уже давно), не особо заморачивался по этому поводу. Ни прогулок, ни пробежек, ни ресторанов, ни «раслабонов» с Головчиным, ни саун. Зачем, когда можно залечь в квартире, спрятаться от суетного мира, делать всё, что захочется? Еду принесут, спиртного полно, «тёлок» можно вызвать. Потребуется выйти в люди? Навёл марафет на лице, надел дежурную маску успешного человека и —   вперёд.
Да и «тёлок» он ленился вызывать, а если уж вызывал, то получив, что требовалось, расплачивался, всегда чувствуя злобу к улыбчивым недоросленкам и накат спонтанных позывов дать или крепкого пинка под зад сопливой «пионэрке», или больно ущипнуть за напудренный детский носик или ухо накрутить побольнее. Он, конечно, сдерживался, понимая, что «крыша» девочек может выставить ему нехороший счёт, но всегда после этого приходила мысль, что ни одна из этих сук, — ни сук даже, а су;чечек, — рабыни, сломленные рабыни криминала, ленивицы, вычеркнутые из человеческой жизни, ещё не понимающие, чем всё для них может закончиться.
Понимал ли он, что и сам катится в бездну? Понимал, но сил остановиться не было — инерция безысходности сдвинула его на спуск, а доводов остановиться он не находил. На четвёртый день, ещё не совсем отрезвев, когда он ехал на такси в офис низложить Головчина, он не сразу в него зашёл, а решил посидеть в кафе рядом с офисом. Что-то смутное жило в нём, как сон, который оставил отпечаток, мучает, но не проявляется. Официант принёс ему коньяка, он выпил, и вся картина именин в быстрой перемотке прокрутилась в голове.
   В два дня запоя мозг, как бы жалеючи, отключил память обо всём происшедшем на именинах, но он обязан был вернуть картину. Странное состояние охватило его сейчас. Он в деталях вспоминал перипетии именин, не чувствуя ни стыда, ни угрызений совести, не тоски, ни раскаянья, даже улыбнулся, думая: «Вот и случилось, то, чего, собственно, ты всегда и ожидал. Она не могла этого забыть, а ты поступил, как быдло из окружения её отца, перечеркнул её и свою судьбу. Свою подлянку ты прекрасно осознавал, это выгрызало тебя изнутри. Не было дня, когда бы ты вдруг не вспомнил свой скотский поступок, не вспоминал, как она пыталась вырваться из твоих рук.  Не умоляла, нет, не скулила по-бабьи, не просила пощады, а боролась до конца, не по-детски яростно защищалась. Это же Агнесса! Это же отцовская и материнская кровь, это гордость и достоинство! Любила ли?  Любила. Любил? Любил, любил и любишь. Растоптал и её и свою жизнь, ты-то такой же, а она — на всю жизнь с последствиями твоего скотства, с клеймом. Боров! Был боровом им и остался. Единственный человек, который тебя любил — она! Единственная женщина, которую любил, ты похерил. Всё похерил, жизнь похерил».
Подошёл официант: «Что-нибудь ещё»? Михаил вздрогнув, расплатился. Поднимаясь по ступеням в офис, он бормотал: «Как там у них… мне отмщение и аз воздам? Почему ж у них? Это наш народ начертал на скрижалях. К чёрту Питер, к чёрту! Пусть мне воздастся по-полной, живи, что будет — то будет».
—  — — 
 Через неделю он улетел в Черногорию. Летел отвязаться, погреться, забыться, убегал от депрессивного действия белых ночей, от автомобильных пробок, от тягучего одиночества квартиры, в которой до сих пор не поменял громоздкую румынскую мебель, оставшуюся от родителей, где всё напоминало о них, где за дверью родительской спальни ему чудились их приглушённые голоса, и остался их запах.
Но уже в самолёте он тоскливо думал, что совершил просчёт, надеясь развеяться. Активной жизни не хотелось, общения с людьми тоже, Думалось: «Нужно было лететь на необитаемый остров, лежать под пальмой у океана, курить, пить пиво и слушать, как растёт твоя борода, а ночи проводить с послушной островитянкой в парео».
На второй день курортной жизни он заскучал, осознав, что веселиться разучился: нет ни горения, ни радости, ни энергии, ни новизны ощущений, а темпа ночных увеселений он не выдерживает.
 Его квартира была в доме недалеко от Подгорицы, города с многовековой историей. С достопримечательностями города он уже был коротко знаком в прежние приезды, они его не интересовали. Погода была прекрасной, вечерами прохладно, после девяти, на такси он подкатывал в центр города. Ужинал в дорогом ресторане «Дали», где его подобострастно встречали, как дорогого гостя. Он сорил деньгами, много пил. .
После ночных заведений, где шло бесшабашное веселье, танцы под громкую однообразную музыку, на такси возвращался домой. В первую неделю, он прихватывал с собой, вешавшуюся на него пьяную девицу, совершеннолетнюю, с явной биографией. Перед постелью она потребовала деньги, получив, услужливо протянула ему пакетик с презервативом.
Он проснулся на рассвете, мучимый похмельем, Выпил водки, запил пивом и глянул на девицу, поскуливая натягивающую на себя одеяло, и на него накатила злоба. Стащив с девицы одеяло, на пол, потребовал убираться. Он не дал ей вымыться и опохмелиться, она зло ругалась. Местные ругательства звучали, как трескучие заклинания. Выйдя с туалета, прихватив бутылку пива из холодильника, девица бросила ему беззлобно «доброе» пожелание: «Dabog da I kurac otpo!» и вышла.
  Он понял заклинание, вышел на балкон, крикнув девице со смехом: «Рано моему курасу отпадать, кravo nepodoyena gradska kurva». Девка, на не доеную корову и городскую курву не поворачиваясь, бросила: ««Kozol»,показала ему вытянутый средний палец. Провожая её взглядом, он вспомнил, что однажды на российском Юге, как разъяренная баба орала вслед пьяному мужу: «Да чтоб у тебя, свинья блудливая, елда отсохла!». Бормоча: «А ведь и правда со мной может случится, что курас отпо при такой жизни», — открыл холодильник, удовлетворённо хмыкнул — было полно пива, была и водка.
Во вторую неделю ему надоели и фаршированный перец, и рагу, и люля-кебаб, и чевапчичи, и пончики-приганицы, и весёлый народ, любящий повеселиться. В ресторане он заказал какое-то рыбное блюдо, богато украшенное овощами и зеленью, но отставил его в сторону, попробовав. Рыба таяла во рту, но именно этим и не понравилась.
  Расплатившись и выйдя на улицу, он раздражённо думал: «Не рыба, а пюре какое-то, за эти деньги я смог бы на рынке в Питере купить килограммов десять отборной корюшки и облизывать пальцы от удовольствия. Если в Питере и есть что-то хорошее — это корюшка, как в Одессе барабулька».
Ему захотелось домой. Он шёл по зелёному цветущему городу, мимо бесчисленных кафе, думая о старении, своих деньгах, их применении и неожиданно рассмеялся. На ум пришёл Остап Бендер с его грёзами о Рио-де-Жанейро и тернистым путём к заветному миллиону, с которым он в стерильно-нравственные времена молодой страны не мог ни развлечься, ни купить того, что хотелось.
Думалось: «А у меня есть миллионы и в устойчивой валюте есть кое-что, я прошёл путь похожий на путь О;си, чтобы получить то, что я имею, но я могу купить всё, или почти всё, что захочу, в Рио-де-Жанейро точно могу слетать. Сбылась мечта идиота! И что? Где радость? Те же ощущения, что и у Остапа Ибрагимовича. Умники, у которых денег нет, любят горделиво заявлять, что счастье не в деньгах. Чётко пояснить, в чём же оно.. Кукуют, как кукушки в лесу, эту успокоительную максиму. Но, чёрт возьми, я ясно вижу, что они станут делать, если деньги у них вдруг появятся, — большие деньги, а не три-четыре миллиона на паршивый «Мерседес». Будут выпрыгивать из шкурки, сияя от привалившего счастья, покупать дома, машины, брендовую одежду, технику, летать в Европу увидеть свободу. Свободу, ха-ха-ха, увидеть свободу за деньги! В Европе? Свободу купить за деньги? Какая ж это свобода, если её покупаешь? Бедному Осе нужно было родиться в году этак в семидесятом, с грехом пополам, весело отучившись в каком-нибудь бесплатном ВУЗе, он поспел бы как раз к дележу российского пирога с нефтяным сиропом, посыпанного бриллиантами, алюминиевой и золотой крошкой. Была бы у него и яхта, ходящая в Рио-де-Жанейро, и сотня белых штанов, и шубная кладовая, и дом в Лондоне, а Зося Синицина, бросив мужа — Перикла Фемиди, секретаря изоколлектива железнодорожных художников, бросилась бы в его объятья. Но стал бы он счастлив? Сколько я видел этих счастливчиков, которым в процессе обретения счастья на пути к контрольному выстрелу в голову, не на миг не давал передыху стук невидимого калькулятора в голове. Калькулятора — глушилку совести, отбивавшего аппетит, вводящего в депрессию, подсаживающего на алкоголь и наркоту».
Присев на скамью под платаном, он задумчиво закурил, а мысли унеслись в недавнее прошлое. Перед глазами встал улыбающийся Пшек, обнимающий красавицу жену с маленькой Агнессой на коленях. Видение было столь живое, что он потряс головой, прогоняя его, закашлялся дымом и выбросил сигарету. Виденье исчезло, но он уже вытянул конец нити из клубка памяти и против желания стал разматывать.
Мысли были неприятные. «Не лишённый таланта Бендера и пиратского хладнокровия Пшек не грезил белыми штанами, он узрел свой пирог — землю. И угадал, правда, в неё же довольно быстро ушёл, но это неминуемые фатальные издержки такого рода деятельности — отряд не заметил потери бойца, а ты тоже вполне мог стать издержками, но пронесло. В работе с такими типами нельзя остаться в стороне, сотрудничаешь, берёшь деньги — вляпался в дерьмо, становишься пособником преступника. Ты им и был — юридическим Бендером. Ребёнок Агнесса, устами младенца, иногда называла тебя Томом Хагеном. Чуяла детским сердечком, что её папаня дон Карлеоне. Дети часто видят то, на что у взрослых шоры на глазах. Но тебя от Бендера отличает одна существенная деталь: командор благородно заявлял, что он не грабит коллективы, его интересуют деньги частных прохиндеев. Ты же был адвокатом беспринципного матёрого преступника, который в мутное время грабил бесправных трудяг, обогащался на их страданиях, хорошо понимая, что делаешь.
 В этом месте его ознобно передёрнуло, он глухо ругнулся. «Чёрт, чёрт, чёрт, даже сейчас, думая о Пшеке, чувствую к нему что-то вроде уважения и страшок! Гипноз какой-то! Вряд ли он убивал людей сам… хотя… всё возможно. Как-то он сказал, что может убить, только защищая себя, жену и дочь. Фарисейство! Приказы-то сто пудов отдавал, мне об этом не докладывали, но люди умирали. Ладно — конкуренты, братва, туда им и дорога, но упирающимся трудягам ломали жизни, они нищали, умирали от твоей и его деятельности. Учили нас в университете: Accessorius sequitur naturam sui principalis. На латыни красиво звучит, мягко, как: «соучастник следует за главным виновником», если на понятном любому языке, то — «соучастник не может быть обвинён в более тяжком преступлении, чем главный виновник». Кто из нас главнее? У кого бо;льшая вина? Сиамские близнецы! Как же я купился тогда в лагере? Почему выполнил его просьбу? А мог ли я, что-нибудь сделать, чтобы не вляпаться в эту историю? По-комсомольски честно доложить начальству? Смешно! Да подполковник Звягин стопудово с нетерпением ждал денег Пшека, чтобы сляпать ему представление об УДО. Какой бы шухер меня ожидал! До сих пор обеляешь себя, мол, не было выбора. Да был, был он, боишься себе признаться. Например, мог бы просто, как свинья, нажраться, устроить дебош в каптёрке, слегка кому-нибудь въехать в рыло и плакал бы твой отпуск: гауптвахта, ну, дембель дали бы в последнюю очередь или чуть позднее. А Пшек… он бы претензий не имел, вернее, не мог бы иметь к тебе, de meritis, по существу дела — записка его не высветилась, никуда не ушла, выбранный им доставщик оказался болваном и идиотом. Хотя… умный католик мог просечь мой мотив, да сделать что-то со мной уже было бы западло, не по понятиям — просто «косяк» лоха и самого Пшека, а расстреливать два раза уставы не велят, что сделано, то сделано. Вот только дальше…Пшек добро помнил, а ты изначально смалодушничал, клиента своего кинул, пачечка долларов была внушительно соблазнительной…
Он нервно закурил: «Доченька любимая, скорей всего не в полной мере понимала всю картину твоей и отцовой деятельности, дядей Мишей звала. Позже, конечно же, стала понимать откуда у неё красивая жизнь. Думал ты, думал о ней, о цветочке аленьком, распалялся, грыз тебя похотливый червяк, Когда его Тамрико умерла, у братвы начались дела разборные. Ожидал т беды для него, сам мандражировал, но продолжал поглядывать на шишечки, подрастающие у подростка на груди. За свою жизнь боялся, понимал, что из мышеловки не вырваться. Как вырваться, когда повязан грязными деньжищами? Но магнитом держала тебя девочка, держала, надеялся выжить, проскочить в жизнь. И сбылось, сбылось с Нессочкой! Сбылось, чёрт возьми! А Пшека наказ — «держись от девочки подальше» умер вместе с ним. Я её получил и не так, как брали женщин мужики из его окружения — ласково взял, со скорбью о любимом папочке, по-пластунски подполз и пленил. Но ведь любил! А после…как все козлы, за собственность посчитал, мудак. Моя! Отказывать не имеешь права! Как у классика: начинал с идеала Мадонны, а кончил идеалом содомским? И бог не меня наказал — её, странная у него справедливость. А может он отложил моё наказание и оно будет супер ужасным? Гм-м, Том Хаген…умер своей смертью. Чтобы с ним сделал бы Майкл Карлеоне, если бы он к его дочери Мэри под юбку залез?»
Мысли путались. Он хотел опять закурить, но подняв голову, вздрогнул: у скамьи стоял старенький седой священник с ящичком для сборов. «На изгорелом храму, по;мочь». треснутым старческим голосом, глядя ему в лицо выцветшими спокойными глазами, он попросил денег. Ничего просительного не было ни в его облике, ни в глазах.
 Михаил встал, суетливо полез в карман. В бумажнике были сотенные евро и доллары и одна пятидесятка, он подал её старику. Старик с достоинством низко ему поклонился и перекрестил, со словами: «Спаси те Господе».
 Уходя, Михаил оглянулся: старик провожал его взглядом и крестил в спину. «Первый раз в жизни я подал и не бомжу, а священнику. Что за взгляд и достоинство у старика, и какие глаза чистые! Это, наверное, от того, что не для себя просил, а на благое дело, на храм сгоревший. А сам-то… платье ветхое, латаное, сандалеты на ногах, не как у наших слуг государевых, нищих капиталистических попов. Собирает старик не себе, а на сгоревший храм. Как такому не подать, такому и подать хочется. И, Миша, первый раз в жизни кто-то попросил у неба для тебя спасение», — думая так, он остановил такси.
Он решил вечером никуда не ходить, в холодильнике имелась водка, пиво, что-то на перекус. Приняв душ, в шортах уселся в кресло перед телевизором со стаканом водки. Поклёвывая кешью из пачки, в полглаза глядя в телевизор и отпивая водки, задремал.
Очнулся, почувствовав духоту. Кондиционер не работал, и он вышел на балкон. День шёл к закату, прогретый за день воздух будто заснул, листва деревьев замерла, где-то далеко над горами, раздумывая, задумчиво висела, не двигаясь, чёрная туча.
В уютном домике на взгорье жили три семьи из России. Балконы квартир соседствовали, они были огорожены невысокими металлическими ограждениями. Он как-то видел хозяина соседней квартиры, они стояли на балконах, говорили. Тучный мужчина с неподвижными рыбьими глазами спрашивал, за сколько он купил это жильё, чем занимается. Узнав, что он юрист, с минуту раздумывал, после попросил визитку. В этот приезд Михаил никого на балконе не видел и обрадовался: быдлячую рожу соседа видеть не хотелось, ему показалось, что разговаривая с ним, он не слышит его ответов, а что-то мучительно в голове обдумывает и он заключил — торгашеская морда. Торгашей он презирал.
   Он уже было собрался вернуться в дом, но тут дверь соседней квартиры открылась и на балкон вышла женщина в лёгком коротком сарафане на бретельках. Удивлённо подняв брови, она произнесла хрипловатым низким голосом: «Оба-на! Тут, оказывается, есть живые, а я уже с ума стала сходить». Она протянула ему подрагивающую руку — «Илона».
Михаил представился, внимательно её разглядывая. Дама была красива, но странно бела; телом и лицом, словно долго не видевшем солнечного света. Михаилу казалось, что она сдерживает смех и думает о чём-то смешном. «Русалка, блин, улыбается, словно её щекочет дельфин», — подумалось.
Он увидел её тёмные подглазья, резко выделяющиеся на белом лице: «Да она же торчит! — озарило его, а русалка, проговорив: «Я к тебе», перелезла через ограждение, халатик при этом распахнулся, а он успел заметить, что она без нижнего белья, и вошла в комнату. Хмыкнув, он вошёл за ней.
— Я ночью прилетела, — рассматривая комнату, говорила она, — спала без задних ног, чё тут у тебя? Блин, как у аккуратного студента, присаживайся.
 — Спасибо, — улыбнулся он и сел в кресло. Улыбнулся он этому её «присаживайся». Много лет он провёл в среде братвы, которая суеверно избегала выражения «садись», имевшего для них скорбный негативно-юридический подтекст. Усмехаясь, подумал: «А русалка-то, пожалуй, не всё время в воде провела».
Илона села в кресло, закинув ногу на ногу, с минуту рассматривала его, рассмеялась:
 — Слушай, по всему, тебе поправиться нужно, чё-то ты какой-то прибитый. Сейчас расхумаримся.
Достав из кармана сигарету, щёлкнула зажигалкой, затянулась несколько раз, задерживая дым в лёгких, почёсываясь, протянула ему. Он неуверенно взял сигарету, сделал пару затяжек и вернул сигарету. Она докурила, скинув халатик, легла на кровать, постучала ладонью по постели: «Иди уже. Не трусь, здорова я». Скинув шорты, он лёг рядом на спину, расхохотавшись, она оседлала его. Весь день они валялись в постели, смотрели фильмы, им доставили пиццу, салаты, пили водку и пиво.
В середине дня из-за гор наползла на город туча, воздух насыщался озоном, где-то далеко громыхнуло. Гроза и ливень принесли прохладу, мелкий, тёплый дождь сеял всю ночь. Илона ходила голая, рассказывала о себе, будто читала телетайпную ленту. Оказалось, мрачный мужик, с которым когда-то он познакомился, её муж (тупорылый бычара, жлобяра из Луги – квартира на Ваське – сеть магазинов автозапчастей в Ленинградской области). — надыбал меня в магазине, где работала кассиром — мне двадцать пять — жила в коммуналке у Московского вокзала с маманей и папаней — хату просрали — короче, как у всех.» — «Врёшь, около тридцатника тебе точно уже есть, а не двадцать пять, — усмехнулся Михаил, — врёшь, как все бабы»
Когда стемнело, она перелезла через балконную оградку, вернулась одетая в длинную, трикотажную майку и с сумочкой. Из кухни принесла плоскую стеклянную тарелку, достала из сумочки пакетик с порошком, высыпала его на тарелку и пилочкой для ногтей разделила порошок на грядки.
 С изумлением наблюдая за её уверенными манипуляциями, Михаил спросил:
 —Как ты его провезла в самолёте?
Она рассмеялась:
 —На дуру похожа? Весёлый сербский таксист подвёз куда надо, везде есть хорошие люди, когда ты с баблом.
Порывшись в сумочке, хохотнула, сострив:
 —Блин, у меня только русские деньги, валюта на карте. У тебя есть баксы? Я патриотка, хе-хе, наши родные деньги нельзя сажать на кокс — быстро привыкнут, шутка юмора.
— У наши не подойдут? — усмехнулся он.
— Я суеверная, — хохотнула она.
Его костюм с бумажником висел в платяном шкафу. Стоя спиной к Илоне, он достал из пиджака бумажник, уверенный, что она наблюдает за ним, взял сто долларов, бумажник переложил в карман шортов, застегнул молнию — доверия к землячке русалке он не испытывал. Свернув купюру в трубочку, она нюхнула, растирая ноздри, передала трубочку ему. Он хотел отказаться, но голосок в голове проговорил: «Так и умрёшь не попробовав, что это за кайф. С одной дегустации ничего не будет, гулять — так гулять, может тонус появится», и наклонился к тарелке. Потом Илона истязала его в постели, а он чувствовал себя помолодевшим и полным сил.
 Сходив в туалет, он спрятал бумажник, заснул под утро и проспал до обеда. Илона испарилась. Стодолларовой купюры на столе не было стодолларовой купюры,  его пиджак висел на вешалке криво. Пробормотав: «Ну и приключение! Из ниоткуда появилась, в никуда пропала. Дёшево отделался. Шмонала пиджачок, за это, наверное, Илоночка, ты и сидела». Подумав, он расхохотался, пробормотав: «Но баба живая, не то, что эти сербские варёные рыбы, В каком-то смысле, за границей и в сексе становишься патриотом»
Он позвонил в агентство, до Москвы были билеты на утренний рейс, он забронировал место. Уже в самолёте, он неожиданно вспомнил, как однажды они говорили о кокаине с Пшеком. Разговор произошёл из-за случая с одним «солдатом» его гвардии, который подсел на кокаин и украл у своего товарища деньги, его примерно наказали. Сам Пшек пил водку, вино и курил траву, ничего другого не употреблял, тогда он сказал ему, что все наркотики умеют ждать, но кокс самый подлючий.
Выйдя из аэровокзала Пулково, он остановился, закурил. Стояла жаркая погода, на остановке автобуса шла давка. К нему кинулись таксисты, не сказав им ни слова, он двинулся к платной стоянке, где оставлял машину. Не дойдя до неё, остановился, поднял голову: серебристый лайнер, рассекая бескрайную небесную гладь, набирал высоту.
 «Где-то, волнуясь, его ждут люди, — неслись быстрые мысли, — меня никто, нигде не ждёт. Квартира ждёт! Квартира с призраками родителей, квартира-убийца, ждёт меня. Жизнь пролетела быстрее полёта этого лайнера в один конец. Один! Один! Один! Снова один — «Один дома» — последняя серия. Когда лайнер исчерпает свой ресурс, его распилят, но и используют металл с пользой для новых собратьев.  Когда я исчерпаю ресурс, меня, как ни на что годное, сожгут и прикопают к родителям. Опять к ним! Вот и весь мой полёт, вернее, пролёт над жизнью. Проклятые римляне, на всё у них была ма;ксима! Qualis vita, finis ita! Какова жизнь, таков и конец».
 Самолёта уже было не видно. Вытерев холодный пот со лба, тяжёлыми ногами он вошёл в стоянку.   
12.
Поздний звонок Агнессы застал Сафрона за просмотром ленты в ВК. Он читал чьё-то стихотворение, где были слова: «Глуп ли я, от того, что влюблён? Или влюблён, от того, что глуп?» Он задумался над этой, то ли головоломкой, то ли загадкой влюблённого героя стихотворения, но забыл о размышлении, услышав её голос.
 Звонок взбудоражил его, переполняла радость, но как с ним всегда происходило, стал ковыряться в себе, волноваться, выстраивать ситуации. В результате стал распадаться на атомы, запутался и уже не смог собрать себя. Чтобы успокоится, в двенадцатом часу ночи вышел из дома. Небо было беззвёздным, с Невы тянуло влажной свежестью, у Благовещенского моста всё ещё стоял огромный белый круизный корабль, похожий на айсберг. По набережным бродили толпы людей, что удивляло — день был рабочий. Он прошёлся по Дворцовой набережной. У реки, словно чего-то ожидая, стояли группы людей, он перешёл на Васильевский остров — на набережной люди, люди, люди. Люди. Недоумевая, остановился у Сфинксов, думая, что эта масса людей, видимо, ожидает какое-то объявленное природное явление, но спросить постеснялся.
Люди смотрели в сторону моста, но неожиданно включились сотни телефонов в их руках. Он изумлённо замер: пролёты моста, разжав крепкое рукопожатие, медленно расходились, уходя в небо, друг от друга! Ему сейчас думалось, что это действие похоже на прощание людей. Когда пролёты замерли, он ещё долго стоял, не сводя глаз, с открывшегося фантастического вида полноводной реки и множества судов, идущих по ней в обе стороны. Получившие передышку разлучённые трудяги-пролёты дремали, глядя в небо, народ хаотично разбредался.
Площадь и дом, в котором он жил, были совсем рядом, но и Дворцовый мост был разведён. Всезнающий телефон, сообщил, что ему ещё долго придётся оставаться на этой стороне Невы. Он бродил по Васильевскому острову, представляя завтрашнюю встречу с Агнессой и успокаивался, думая о том, что мосты совсем скоро соединят его с ней. Когда мосты сомкнули руки в крепком рукопожатии, а по ним начался ток автомобилей и людей, усталый и голодный он вернулся домой. Есть не стал, а раздевшись у дивана, бросая одежду на пол, свалился в постель. Ему снилась Агнесса, они шли по мосту навстречу к друг-другу, встретились в центре и обнялись.
 Подкинул его звонок телефона, он вскочил, думая, что проспал и это звонит Агнесса, но это была Любаша. Приходя в себя, он ответил, глянув на часы — шёл второй час дня. Любаша объяснила, что бабуля плохо себя чувствует и попросила передать, что хочет его видеть. Растерянно думая: «Ну и козёл же я, влюблённый венецианский юноша! Самого близкого человек забыл». Залепетав в ответ, что замотался, и сейчас же непременно приедет, просил простить его.
 — Сегодня не надо, приходите завтра, Сафрон, к обеду мы все будем дома, — Люба, помолчала и продолжила унылым тоном, — У нас всё плохо, Сафрон, очень...
Будто поперхнувшись, засопела, а он со сжавшимся сердцем представил себе, что сейчас она заплачет и быстро проговорил:
 —Любушка, Любушка, успокойся, пожалуйста, что, что случилось? Я сейчас приеду.
Люба шмыгнула носом.
 — Не нужно сейчас…папа сегодня весь день будет дома, завтра его не будет. Мы сейчас готовимся к переезду на дачу, обычно летом мы там живём.
 —Любаша, ты так расстроена, что-то ещё? — спросил Сафрон, думая, что это как-то должно быть связано с Иваном Панкратовичем: фраза Любы «папа дома», резанула слух, прозвучала, как намёк, что приходить при нём нежелательно.
Люба помялась.
 — Вообщем…мама разводится с папой, дома кавардак, бабушка плачет, вызывали неотложку. До свиданья, Сафрон, до завтра, у меня сейчас дел выше крыши.
Не успел он переварить новость, как позвонил Саша. Спрашивал, чем он занимается, какие планы на лето, говорил о сборах на дачу, но о делах семейных помалкивал. Он ожидал от говоруна, как всегда содержательного рассказа, но тот странно сдерживался, говорил с длинными паузами, тихо. Это было на него не похоже и Сафрон поднажал.
— Саша, говори же, не тяни. Что-то случилось? Опять с Матвеем схватились?
— Просто, знаете… как-то в доме странно тихо, как на кладбище стало. Дедушка с бабушкой какие-то пасмурные, молчаливые, сами не свои, Гера не приходит. Матвей подозрительно весёлый и ласковый, вчера принёс две огроменные сумки с продуктами, бабушку поцеловал и даже деду купил бутылку дорогого виски. Дед был на смене, когда пришёл, посмеивался, типа, надо бы виски проверить на наличие яда, но за обедом на себе проверил, обругал капиталистов, назвав виски слабохарактерным капиталистическим пойлом. А Матвей сидит у ноутбука, грызёт ногти, меня гонит, говорить не хочет, барин.
Сафрон живо представил его милую мордашку с обиженным выражением на нём, улыбнулся.
 — Ногти грызть плохо, а улыбается, значит всё у него хорошо.
 — Да уж, — протянул Саша со вздохом, — надолго ли. Я вот чего звоню, приходите завтра к одиннадцати у Игорёшки день рождения
— Обязательно приду, а что он любит?
—Мягкие игрушки животных, спит с огроменным мишкой, лего ещё и машинки. Недавно они собаку завели маленькую, лохматую, Винтиком назвали, он без ума от неё. Мне бежать нужно, Сафрон, извините. До завтра.
Сразу же за ним позвонил Захар. Сафрон восторженно рассказывал о звонке Агнессы и приглашении позировать, что дико мандражирует, но тот, не дослушав, весело протараторил:
 —Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Как поверенный в твоих сердечных делах, желаю тебе быстрого таяния в этом затянувшемся ледоходе. Загадай желание и держи пальцы скрещёнными, только недолго, чтобы их не скрючило. Действуй смело, но интеллигентно — отвага твоё оружие, а я схожу в храм и поставлю за вас свечку и записочку напишу за здравие. Да, я тут прочитал, что цифирки имеют значение, арабы и греки типа вообще верят в это. Короче, чтобы добиться любви женщины, на одной стороне яблока нацарапай число 220, на другой — 284, с меньшим числом съешь сам, а с большим угости, хе-хе, предмет страсти. Считай её любовь у тебя в кармане.
Сафрон хохотал так, что слёзы выступили.
— А подготовленное яблоко в кармане принести? А вдруг у неё на яблоки аллергия? И вообще число 220 это для влюблённых электриков. Видел на электрощитах в треугольнике написано 220? Не пора ли тебе попробовать себя в роли стендап комика, в тебе неожиданно обнаружился сладкоголосый оратор из с тех ста джинов, что в тебе сидят
—Подчищаю, подчищаю гадов на прочность, фильтрую, половину агентов влияния уже из себя изгнал, но сволочи упорные. Где-то там внутри себя сижу, хочу найти, подбираюсь, но он, гад, ускользает. Слушай, я сижу над учебником, не все «хвосты» сдал. Короче, звякни мне после свиданки, я приеду тебя исповедовать. Только костюм не надевай, блин, чтобы не превратить свидание в визит вежливости, с тебя станется. Пока, красаве;ц.
Купив цветы, Сафрон вышел из дома за час до встречи с Агнессой. Её весёлый голос в домофоне вызвал сердцебиение. По старинной лестнице, истёртой за почти полтора столетия тысячами ног, он начал ход с бега, но остановил себя, пошёл медленно, шепча: «Всё, всё, всё, ты спокоен, ты собран, ты увидишь её». На кнопку звонка нажал с колотящимся сердцем, а в голове вдруг возникло: «Глуп ли я, от того, что влюблён? Или влюблён, от того, что глуп?» Неразрешённая дилемма настроения не прибавила, а нервозность усилилась.
Она встретила его в просторной белоснежной майке навыпуск, лёгких шёлковых шароварах с рисунком листьев папоротника, без парика, в чалме из такой же ткани, что и шаровары. Передавая ей букет, краснея, он стыдливо отвёл глаза в сторону, успев заметить, что под майкой нет бюстгальтера. Следом за ней вбежала пушистая белая кошка, села у его ног и уставилась на него, нервически подёргивая чёрным кончиком хвоста.
— Знакомься, это Веста, — рассмеялась Агнесса, — Веста, это Сафрон.
Он наклонился, погладил кошку, изогнувшуюся под его рукой.
— Надо же! Веста, ты позволила погладить себя незнакомому человеку? Приняла, вот так дела! — удивилась Агнесса. — Сафрон — усмиритель кошек, выбирай тапочки, идём ужинать.
— Здорово у тебя тут, — оглядев просторную кухню, — сказал он, присаживаясь к столу.
 —Ты ещё и мысли можешь читать — нарцисс мой любимый цветок, — быстро проговорила она, прибавляя в вазу его букет к своим нарциссам, и споро принялась накрывать на стол, успевая отходить и переворачивать скворчавшие на сковороде купаты, говоря:
— Сейчас поедим, позировать на голодный желудок недопустимо, я обязана мученика накормить, сама не обедала сегодня. Извини, времени готовить у меня не было, забежала в грузинскую лавку, купила купаты, к ним соус ткемали, салаты, горячий лаваш, фрукты. Когда придёшь в следующий раз, приготовлю своё фирменное блюдо — жюльен с грибами и курицей в горшочках.
   Поставив на стол две рюмки толстого хрусталя на высоких ножках, запотевшую бутылку водки, придирчиво оглядела стол и присела.
— Я хочу, чтобы ты был разговорчивым, специально для тебя купила целебный напиток, l'eau de la vie, как говорят французы о водке, развязывающий языки. Я бы тоже немного этой живой водички выпила. Будем, пить, как в старину из лафитничков и кушать купаты.
Сафрон рассмеялся.
 —l'eau de la vie — вода жизни… давайте, если из лафитничков, да как в старину, то с удовольствием. У нас дома точно такие же были, правда, два всего осталось из шести.
 —Сафрон, пожалуйста, хватит дистанцироваться, мне пол лафитника плесни, впереди работа. За тебя, и давай есть, — подняла она рюмку, — купаты нужно есть горячими, попробуй к ним соус ткемали, очень вкусный. Чем занимался сегодня?
Сафрон выпил водку до дна одним глотком и принялся за купаты,
— Телефонный день. Говорил с Захаром, Любашей, внучкой Клавдии Дмитриевны, Сашей, племянником Матвея. Рассвет встречал на набережной, смотрел развод мостов. Феерическое зрелище, народу было!
Она бросила него быстрый взгляд с иронической усмешкой.
— Феерическое для туристов. Коренным горожанам это давно фиолетово, а многих, тех, кто не может домой вернуться на родной берег, раздражает. Ехать на такси по платной дороге дороговато, но это данность Петербурга, ничего не поделаешь. Я всего раза три ходила на развод мостов, столпотворения загипнотизированных людей почему-то вгоняют меня в тоску. Ты съел? Молодца! Сейчас ещё подложу.
Сафрон согласно кивнул.  Агнесса ела и говорила:
 —На моей родине говорят кушать а не есть. В Питере я долго переучивалась от своего хохлацкого говора, хеканья, надо мной посмеивались, особенно над этим кушать.
Сафрон рассмеялся.
 —   У бакинцев тоже свой говор. Отгадайте, как в Баку русские называют тапочки?
 — Опять, отгадайте, Сафрон, отгадай, — укоризненно поправила его Агнесса. Сложновато представить. У горожан — тапки, наверное, да везде тапки, думаю, хотя иногда ещё и шлёпанцы.
 — Но не в Баку, тапки у нас — домашники.
 — Домашники? Что ж, говорящее слово! Я бы могла привести много слов из края, где жила — это украинизмы в основном, но с некоторыми местными особенностями, они до сих пор иногда у меня проскакивают. Если русские в Баку говорят как ты, это вполне культурная речь, если не считать некоторого акцента, но мне он, честно скажу, нравится.
 —Это неистребимый бакинский говор, — рассмеялся Сафрон, — впрочем, как и говоры разных местностей у всех народностей. Я как-то читал про одного бакинского актёра, который служил в столичном театре, где ставили сугубо классические русские пьесы. Актёр был хороший, но режиссёр хватался за голову и рыдал, когда его Чацкий забывался и становился бакинцем. Актёра отправили, так сказать, на перековку в Вологодский театр…
Агнесса расхохоталась, чуть не подавившись.
 — И он стал окать с бакинским акцентом, это анекдот?
Рассмеялся и Сафрон.
 — Думаю, да. Но вот вам яркий пример: известная личность Юлий Гусман в жюри российского КВН полжизни прожил в Москве, а бакинский акцент никуда не делся.  Есть у нас и сугубо свои словечки, которые не поймёт ни один россиянин, например баклажаны, зовём —   демьянками и имя Демьян здесь не причём. Малышей — балашка. Это смешение двух языков: бала — это маленький на азербайджанском, а русское окончание шка придаёт слову ласкательное русское звучание, ну, как малышка, мишка, хохотушка.
 —  Какая прелесть — балашка! — воскликнула Агнесса.
 — Да, — продолжил Сафрон, — но теперь вавилонское переселение народов. Многие переселяются в Россию, родители, конечно, не потеряют родной акцент, но дети станут говорить так, как говорят их сверстники на новом месте жизни.
 Они пили кофе, говорили о всяких пустяках, смеялись, но в этой уютной кухне, где на первый взгляд царила непринуждённая атмосфера, незримо висело в воздухе наэлектризованное поле. Двое собеседников — мужчина и женщина, излучали этот ток напряжённости и недосказанности, в них текли непроизнесённые мысли и слова. Невидимые, они сталкивались в этом наэлектризованном поле, искрили. Полярность их была разная — они притягивались, но пока не соединялись, какая-то диэлектрическая прокладка стояла между ними.
Сафрона пьянил запах духов женщины сидящей напротив него, восхищала её воздушность, кровь билась гулкими толчками, выкидывая заряды в это поле. Он старался не смотреть на вольготно выделяющиеся холмики груди под лёгкой майкой, смотрел ей только в лицо, но взгляд сам иногда соскальзывал к этому месту, он краснел, а голова затуманивалась. И в то же время он прекрасно осознавал, что не для соблазнения она так оделась: она у себя дома, ей так удобно и комфортно, эмансипированной, столичной и свободной женщине с жизненным опытом, нравилось, что она не в парике, раскована и непосредственна. Думалось, возможно, это могло значить, что она считает его своим другом и не тяготится своего вида.
Электрическое напряжение, исходящее от него, ощущала и она. Не могла не ощущать, — ей нравилось, что он остаётся таким же, как и при их первой встрече. Так же стыдлив, нет в его глазах влажной и наглой самцовой липкости взгляда вожделеющих мужчин победителей, и, конечно же, она заметила, как он краснел, стараясь смотреть ей в лицо.
Она говорила с ним, улыбалась, а в голове вертелась одна и та же мысль: шестнадцатилетний юноша с далёкой планеты, где мужчины остаются всегда юношами, не зная плотских утех, со стыдливой целомудренностью. И ещё одна навязчивая мысль мучила: как же так, почему я не замечала его влюблённости раньше? Почему многие заметили? Неужели, в самом деле, я навсегда мёртвая царевна, потерявшая нюх, как сказала Ева? Господи, Господи, я больна! Неужели я перестала быть женщиной? Сейчас мне хотелось бы ею быть, но странное, странное состояние и страх охватывает меня, я подозрительно-фальшиво весела и напряжена».
 И в то же время она чувствовала, что ей хорошо и покойно с этим юношей с едва заметной проседью в смешной бородке; знала, что ни при каких условиях он не сделает ей больно и ничем не обидит. Они тянулись к друг-другу, но невидимая преграда ещё стояла между ними. Небесный Диспетчер, сидящий перед тысячами мониторов с пультом, включающим Любовь, медлил
. Ему, конечно, были известны все развязки отношений между парами на экранах его мониторов. Он улыбался, рука тянулась включить отсчёт, нажать на кнопку Enter, но что-то заставляло его медлить. Он не был садистом, заглянув немного вперёд, увидел, как совсем скоро между этими двумя сердцами пробьёт раскалённая дуга и хрупкая преграда рухнет звонкими осколками. Волнуясь, он хотел заглянуть ещё дальше, но передумал, памятуя, что даже он не может повернуть реку времени вспять. Или, может быть, не хотел увидеть возможное страшное будущее?
Вручив Сафрону корзинку с фруктами и пачку сока, она привела его в студию. Погода неожиданно испортилась, заморосил дождь, солнце тускло пробивалось сквозь серое небо. Агнесса включила софиты, усадила его в кресло, фрукты и сок поставила на столик рядом с ним, после долго и кропотливо фотографировала его. Сделав множество снимков: в анфас, полу анфас, в профиль с обеих сторон, заставила встать. Наконец, сев напротив него с блокнотом, поглядывая на него, принялась делать наброски. Работала больше часа, а он сидел, не сводя с неё восхищённых глаз, и блаженная улыбка не сходила с его лица, чему-то улыбалась и она. Закончив наброски, рассмеявшись, протянула ему блокнот:
 —Я тут на одном наброске лавровый венок одела тебе на голову, а-ля Сафрон царственный.
Он смотрел наброски и серьёзнел, она не сводила с него глаз.
 —У меня по рисованию были твёрдые тройки, — произнёс он задумчиво, не отрывая глаз от блокнота. — Какой же прекрасный дар уметь рисовать! Рисовать — значит видеть. Но вы…ты, правда, таким меня видишь? Это так необычно увидеть себя на рисунке, где тебя увидели другими глазами. И это не рентгеновский снимок, не зеркало — живые глаза, живые руки, живой взгляд пишущего портрет, наверное, портрет одного и того же человека, исполненный разными людьми, должен выражать личное восприятие рисующего. Художник не робот, — он без страха заглядывает в сердце человека, видит в объекте нечто, чего тот в себе не осознаёт, это трудно, не всем дано.
 —Ты считаешь, что я соврала? — она смотрела на него пытливо.
Он оторвал взгляд от блокнота.
 — Нет, нет, наверное. Когда ты работала, я улыбался, улыбаюсь и на рисунках, но улыбка с какой-то горчинкой. Ты так видела или это просто случайность?
 —Я эту горчинку ещё в первую нашу встречу в кафе заметила. Ты оживал, смеялся, горячился в разговоре, но она никуда не исчезала. О чём же ты горюешь, Сафрон рефлексирующий? Извини, я понимаю, ты потерял всех близких людей, это тяжело, но мне приходит в голову фантастическая мысль, что ты родился с такими глазами, будто эта горчинка наследственная.
 Вздрогнув, он опустил голову.
 —Агнесса, мне курить хочется, а сигарет я не захватил.
 —И я не прочь отравиться, у меня есть сигареты.
Они вышли на балкон, курили, молчали, смотрели на мокнущих на остановке трамвая людей. Не поворачиваясь к ней, Сафрон говорил:
 —Горчинка… да, наверное, в глубине меня … вообще-то, правда в том, что с нервами или с психикой у меня раскардаш. Это с детства ещё, когда у меня случались нервные срывы, страхи. Тогда врачи говорили, что всё пройдёт с взрослением, выписывали успокаивающие средства. Но позднее нашли имя моему заболевания, звучащее, как имя прекрасного экзотического цветка — циклотоми;я. Не заразная и не смертельная болезнь и болезнь ли? Она в наше хромое время истории у многих, течёт по-разному, можно прочесть в Википедии — распространённая болячка в новом мире стрессов. Последний раз один хороший врач предположил, что это кроется в генетике, из семьи, в детских стрессах и страхах. Что ж, детские страхи были, наша семья прошла через нелёгкие испытания в девяностые. При случае я расскажу тебе о трагедии моей бабушки, семьи, и как это связано с Клавдией Дмитриевной Джавад Заде, сводной сестрой бабушки и моей благодетельницы. Заболеванию дали официальное название, но миллионы людей болеют им, не зная ничего о нём. Живут, как все, а некоторые и вовсе не придают этому никакого значения, относят это к странностям своей натуры. Врачи прописывают таблетки в основном это антидепрессанты. Я стараюсь не привыкать к ним, пытаюсь справиться своим способом, что называется, выбиваю клин клином (он улыбнулся), мне помогает эскапизм. Отвлекаюсь от плохого настроения разными увлечениями — музыкой, книгами, беседами с хорошими весёлыми людьми, фильмами, фантазирую — у меня, ха-ха, ой какое богатое воображение. Конечно, это не панацея, при убегании от себя можно потеряться и прийти к какому-нибудь новому стрессу.
Слушая его, Агнесса невольно проговорила в себе: циклотомия – алопеция, прекрасные цветы беды — алопеция подруга циклотимии.
Сафрон докурил сигарету, затушил в пепельнице, повернулся к Агнессе, слушавшей его с потемневшими зрачками:
 — Можно ещё сигарету?
Она торопливо протянула ему пачку. Он закурил, смотрел в окно, рука с сигаретой подрагивала.
 — Девяностый год, развал СССР, бунты в республиках, исход армян, русскоговорящих. Мы оставались в Баку, ехать нам некуда. Денег нет, квартиры продавались тогда за копейки или грубо отнимались под действенный метод — чемодан, вокзал, Россия. Родственников в России у нас нет, я малявка — два годика. Мы прячемся в квартире, я кроха, но понимаю, что происходит нечто, что ужасно пугает бабушку, отца, тётю, дядю. Они не смеются, женщины часто плачут, со мной не гуляют, к нам забегают соседи с тревожными лицами, они тоже мрачны, растеряны, телевизор молчит, слышны выстрелы, Горбачёв…
Он мотнул головой, словно скидывая с себя наваждение, бисер пота выступила на лбу и быстро проговорил:
— Как-нибудь позже, Агнесса, портить тебе и себе вечер не хочется.
Она смотрела на него широко распахнувшимися потемневшими глазами, их малахит был тёмен и влажен. Прикусив губу, сдерживая захвативший её порыв, — прижать его к себе, гладить по волосам, целовать и плакать. Тронув его за плечо, неожиданно охрипнув, она тихо сказала:
 — Пойдём в кухню, выпьем чая с чабрецом, он успокаивает.
В кухне она занялась приготовлением чая, накрыв чайник тряпичной купчихой, присела за стол, молча, налила две рюмки водки.
 — За твоих и моих родных. Царствие им небесное, Господи, упокой их души, —
Сафрон неловко потянулся к рюмке, толкнул её, она покатилась, упала на кафельный пол, ножка отскочила в сторону. Он вскочил, чтобы поднять, но Агнесса опередила его, подняла рюмку и ножку, смеясь, выбросила в мусор.
 — Ну, наконец-то в моей четырёхкомнатной пещере что-то стало разбиваться. Посуда бьётся к счастью.
Красный от смущения Сафрон не сдержался и рассмеялся.
 — Говорят, что битая посуда приносит счастье только археологам.
Рассмеялась и Агнесса, глянув на него ласково, принесла новую рюмку.
— Савелий, как-то тоже пошутил про археологов, мол: «Чем старше жена, тем она больше интересует мужа археолога».
— Ах, вот чьи семьи, оказывается, самые долговечные! — рассмеялся и Сафрон, но через минуту задумчиво сказал:
 —А это опять мистика, уверен, это бабуля разбила мою рюмку. Она говорила, что нельзя поминать умерших грешными напитками и суетными словами, их нужно поминать в сердце и в тишине, что только в царстве тишины, небу слышны слова сказанные сердцем.
 —Ты часто вспоминаешь бабушку.
 —Да, а после того, как узнал от Клавдии Дмитриевны то, что в нашей семье держалось под семью печатями, а ключи от тайны бабушка унесла с собой, моя любовь к ней как бы это сказать… вросла в меня, да, вросла…налейте мне чая. Где-то я читал, что с мёртвыми не расстаются…
Агнесса хотела ещё раз попросить его говорить на ты, но сдержалась, глянув на его напряжённое лицо, поставила на стол чашку чая, присела к столу, решив увести разговор в сторону.
 — Сможешь завтра прийти? Мне нужно сделать ещё несколько набросков.
 — Конечно, конечно, когда приходить? — быстро проговорил он и стукнул себя по лбу, — Ах, завтра же я…
 — Какие-то дела? Я завтра к семи буду дома, приходи, когда тебе будет удобно, можешь позже, я ложусь за полночь.
 — Я приду, думаю, часам к шести буду свободен. День рождения утром, а к обеду меня ждёт Клавдия Дмитриевна. 
 — И чей же день рождения, если не секрет? — спросила Агнесса, — с удивлением чувствуя лёгкую ревность.
 — У Игорёшки, — улыбнулся он. — У Саши Голубятникова, внука Голубятникова старшего, есть друг Герман, милейший юноша, а у него братик Игорь — солнечный мальчик, так генетика распорядилась. Отца у них нет, я давно собирался малыша навестить, вот и повод нашёлся.
 — Вот как! У моих знакомых такой же ребёнок, ласковый котёнок, сердце сжимается, когда я с ним общаюсь, — сказала Агнесса. — Ты любишь детей, я обратила внимание на твоё сияющее лицо на фото с маленьким Сафроном на руках. А у тебя тоже есть…
Она осеклась, покраснев, суетливо вскочила.
— Ещё чая? Я сейчас согрею.
— Нет, спасибо, — Сафрон быстро взглянул на настенные часы, — тебе завтра на работу, уже поздно, ты устала.
— У нас нет комендантского часа, — скомканно рассмеялась она, заметив, что он побледнел, а сложенные на столе одна на другую руки, подрагивают.
—  Спасибо за ужин и прекрасный вечер, — он неожиданно встал, отводя глаза в сторону.
— Тебе спасибо, что претерпел мои хотелки, — разочарованно выдохнула она и тоже встала.   
У входной двери, стоя в шаге от него, она нервно хрустнула пальцами.
 —До завтра, Сафрон… Сафрон дисциплинированный.
Опустив голову, сгорбившись, он торопливо вышел, а она, раздумчиво постояв у двери, прошла на балкон к открытому окну. Сафрон перешагивал через трамвайные рельсы. «Будто уходит от меня навсегда! Оглянись, оглянись, оглянись, нежный, многострадальный, красивый», — кричал голос в ней, — повернись ко мне! И он остановился! Остановился, поискал глазами балкон, увидев её, помахал рукой.
 Совсем близко с ним звякнул предупреждающе, набравший скорость трамвай, и она с вскриком прикрыла рот ладонью — Сафрон исчез! Похолодев, схватилась за перила, но трамвай, прогрохотав, промчался — Сафрон стоял на другой стороне путей и улыбался. Он уходил, оглядываясь на её балкон и, наконец, прежде чем исчезнуть за углом дома ещё раз помахал ей.
Она уже повернулась, чтобы уйти, но неожиданно застыла от страшной мысли: «Это какое-то заколдованное и страшное место, куда уходят мои мужчины. Этот трамвай, остановка, рельсы, через которые они переходят, уходя от меня, скрываясь за тёмным, хранящим какую-тайну, углом дома. Рельсы — граница, рельсы — раздел между явью и миром невидимым. Трамвай — кармическое существо видимого мира, закрывающее и открывающее портал, в который уходят дорогие мне люди. Так ушёл Аркадий и навсегда, так уходил Сафрон. Господи, Господи, неужели он тоже не вернётся?
Пройдя на кухню, она открыла ноутбук. Минут через пять, рассеянно разглаживая сборку на скатерти, закрыла его, задумчиво проговорив: «Циклотимия… да весь мир болен чем-то похожим! Мир горек — нет людей без горестей. Травмы прошлой жизни, неопределённость будущего, ощущение ускорения времени живут в людях. Живём в пластиковом мире, а он не идеально горизонтальный, с небольшим наклоном, а люди скользят по его поверхности, падают, встают, идут, ищут точку опоры, не находят и уходят в себя с раздраем в головах и в психике. Нет двух людей, у которых это проходит одинаково. Сафрон, Сафрон чуткий, я помню твою речь на моём дне рождения, ты увидел меня, понял, прочувствовал моё отчаяние и боль, потому что сам прошёл через подобные испытания. Мы — два одиноких сердца».
Укладываясь в постель, она неожиданно, вспомнила один момент их беседы. Тот, когда начав фразу, — а у тебя тоже есть…  она осеклась и замолчала, не закончив просящимся словом — дети, и волна стыда накрыла её. Чуть не вскричав, она закрыла лицо руками, шепча: «Боже мой, правду говорят, что девушка может уехать из деревни, а деревня из неё никогда! Чуть не выскочило это противное, бесстыдное, бабье бесцеремонное любопытство из манер хуторянок, где я росла! А он, чуткий, всё понял, ушёл, но не из-за этого, нет, стал вдруг бледным ничего не сказав…что-то другое…что-то другое, что же?».
Это — что-то другое, чего она не знала, было в мощном импульсивном движение его сердца, накатившей и накрывшей его волной нежности, потребовавшей сейчас, в этот миг, обнять её, целовать, целовать, излить, наконец, своё сердце, но он сдержал порыв.
  Спала она в эту ночь беспокойно. Ей снился сложный лабиринт, по которому она бродила. На стенах были прорисованы стрелки, указывающие направление к выходу, но каждый раз она оказывалась в очередном тупике; опять шла по стрелкам и вновь оказывалась в тупике. Сон измотал её настолько, что вскрикнув, она проснулась. Шёл четвёртый час, она приняла холодный душ, накинула тёплый халат, отпечатала на цветном принтере фотографии Сафрона, прикрепила их кнопками к доске в студии. Взяла карандаш и блокнот, делала наброски, пока не прозвонил будильник на телефоне, предлагая ей собираться на работу.
 — — —
На день рождения Игорька Сафрон пришёл с огромной плюшевой собакой, наборами лего и игрушечных машин. Дверь ему открыла мать Геры, худощавая, стройная женщина с печальными глазами, но хорошая улыбка оживила её лицо, когда она протянула ему руку, представляясь Татьяной. Он стушевался, перекладывая собаку под левую руку, а женщина, разглядывая его пристально, произнесла глубоким низким голосом:
— Гера с таким восторгом говорит о вас, Сафрон. Да чего ж я вас держу в прихожей, пойдёмте в комнату, — она открыла дверь, не сводя с него тёплого и радушного взгляда.
В комнате со скромной обстановкой с открытым окном на канал, за накрытым столом плотно устроились Саша, Гера, рядом с ним большеглазая, милая девчушка представившаяся Дашей, седая старушка, немолодая женщина с маленькой дочерью Линой и именинник Игорь. Мальчик соскочил со стула и, резво подбежав к нему, воскликнул с горящими глазками:
— Ого! Вот ак… сабака! С…с…пасибо!
Улыбаясь, Сафрон поставил игрушку на пол, мальчик обнял её, маленькая собачонка вертелась рядом с ним.
— Ты-ы-ы… а- фрон — сказал мальчик, — Г…ра г-г-оворил, ты ороший.
 С утренника Сафрон ушёл размягчённым и, как обычно, рефлексируя. Атмосфера праздника была милой, семейной и тёплой. Игорёк вис на нём, вспрыгивал на колени, как неумелый птенец, хлопотливо лопотал без умолку, осторожно трогал бороду, ухаживал за девочкой. Саша веселил малышей, Гера неожиданно стал разговорчивым, играл с малышами, кидался помогать маме, целовал её. Впятером — Игорёк, девчушка Сонечка, Гера, Саша и он азартно играли в детское лото, на кон ставили картонные жетоны, Игорёк выигрывал и довольно хохотал, получая призы.
 Стараясь не обнаруживать себя, Сафрон наблюдал за матерью Геры и Игорька. Подозрительно болезненная худоба, бледное лицо, никакого макияжа на лице (кроме губ слегка подкрашенных слабо-розовой помадой), из украшений — маленькие серёжки с прозрачными камешками, очень короткая стрижка с пробивающейся сединой на висках совсем не создавали вид неухоженности. Глаза же были главным украшением этого очень русского лица: большие, цвета речной ряски, вспыхивающие, когда улыбалась, темнеющие нежностью, если к ней подбегал и ластился Игорёк. Но в красивой, не старой ещё женщине сквозила бесконечная усталость, свойственная людям, которые добрались до вершины жизни и чётко осознают, что впереди только спуск к неминуемой старости, а он обычно более быстр и тягостен, чем подъём.
 Зная историю рождения Игорька, Сафрон остро чувствовал, что её душевный груз создаёт инерцию ускорения этого спуска. И хотя двигалась она молодо, улыбалась, ему неожиданно подумалось, что старение происходит внутри неё, стачивая, как ненасытный короед, живительную силу оптимизма и красоту.
 Так было с бабушкой. До смерти его отца все безлобно посмеивались над её расторопностью, стремлением всё делать быстро с молодым задором. Но когда отец умер, изменилась и улыбка, и поступь со статью — она вдруг стала медлительной, горбящейся старушкой со слабыми подрагивающими пальцами и слезящимися глазами полными печали.
   У молодёжи заранее было решено, что после дня рождения они идут в развлекательный центр Новой Голландии, что в двух шагах от дома.  Сафрон вышел с ними на набережную. Смущённые Гера с Дашей держались за руки, Саше видимо поручили опекать Лину и Игорька, они липли к нему. Сафрон, извинился, нужно было ехать к Клавдии Дмитриевне. Бросив компании «Я сейчас», Саша догнал его, придержал, горячо зашептав: «Видели? Ромео и Джульетта. Как вам Дашка?» Сафрон рассмеялся: «Так должно было случиться. Хорошее тянется к хорошему, сияют, как начищенные монетки, а Даша — прелесть».
— — —
В третьем часу он стоял у ворот таунхауза Головчиных, волнуясь и предвидя тяжёлый разговор с Клавдией Дмитриевной. По домофону ему ответила Тамара Мурадовна, она же встретила его и в прихожей. Как всегда строго одетая, в тёмном платье с коротким рукавом и совершенно без макияжа. На белом лице, в слегка припухших прекрасных восточных глазах плавилось мука, под ними лежали болезненные зеленоватые тени; гордые вздёрнутые брови будто опустились, а у уголков бескровных губ появились морщинки.
 Он поразился этой трансформации внешности всегда мило улыбающейся женщины —это был безмерно усталый, удручённый, сломленный, страдающий человек. Она попыталась улыбнуться, и доброе сердце оттаяло, вернуло её всегдашнюю улыбку. Сердце Сафрона сжалось.
 На второй этаж они поднимались молча. В гостиной на диване сидела Люба с книгой в руках, отложив её, улыбаясь, помахала ему рукой, Тамара Мурадовна вывезла из спальни Клавдию Дмитриевну. Июньский день обещал быть жарким, но на её плечи был накинут шерстяной платок, а ноги укрыты пледом. Сафрон бросился к ней, хотел поцеловать, но она прижала его голову к груди, шепча: «Мальчик мой, дорогой фантом из прошлого, боль моя, память и радость». Поцеловав его в лоб, вытерла глаза платком, долго изучающе смотрела на него, покрасневшего до ушей, словно собирается запомнить и недовольно качнула головой.
 —Что ж ты над собой делаешь-то, йогом хочешь стать? Тебя ветром скоро сдувать будет. Томочка, хинкали уже готовы?
Тамара Мурадовна кивнула, и они с Любой ушли на кухню.
 — Подкати меня к столу, Сафрон, и присядь.
Через минуту стол был накрыт, все расселись, за еду принялись молча. Сафрон ел через силу, боясь смотреть на Клавдию Дмитриевну, Тамара Мурадовна понуро молчала, иногда потирая правый висок. Люба пыталась оживить застолье, спрашивала у него, как проводит время, где побывал, он отвечал, но эта её попытка скомкалась, общий разговор так и не начался. Клавдия Дмитриевна к еде не притронулась, съела одну маслину, а вскоре отодвинув тарелку, раздражённо буркнула:
 — Не семейный обед, а тризна какая-то. Появится в семье какой-нибудь Фома Опискин и у всех слова пропадают.
Дочь бросила на неё быстрый взгляд и опустила голову. Клавдия Дмитриевна устало вздохнула.
 — Мы с Сафроном уединимся. Томочка, освободишься, принеси нам чая. Любонька, срочно поцелуй бабулю, лекарство моё.
Люба вскочила, обняла, расцеловала.
 — Вылечила, вылечила, моё золотце, — вытирая глаза платком, повернулась она к Сафрону.
 — Поехали, вези старуху на этой колеснице судьбы в её келью.
В спальне, перекрестившись на иконы, с минуту она смотрела на него испытующе, вздохнула.
 — Думаю, Любаша, тебе уже сообщила. Молчи, молчи, знаю, знаю, вы переписываетесь, стрекоза не удержится, чтоб не рассказать.
Ему не оставалось ничего другого, как кивнуть, сказать, смущаясь, что в общих чертах Любаша рассказала.
Пожевав губами, Клавдия Дмитриевна тяжело вздохнула.
 — Что ж, ты парень умный и чуткий, сор из избы не вынесешь. Думаю, успел ты уже разобраться с чернотой Домкратыча, опыт общения с ним есть. Что из этого получилось? Нагло тебя обгадил перед всей семьёй. Это его хобби, его стиль, но не думай, что кто-нибудь из нас поверил ему тогда. Девчонки большие, сами уже разобраться могут, не один день вместе с этим парвеню полковничьего разлива прожили. Но кровь, кровь в них, его кровь, от этого никуда им не деться! Папой звали и зовут, куда это деть, как им всё это перенести? Здесь и стресс, и муки сердца, и любовь к матери — горький коктейль! Не разглядела я его на смотринах, старая дура. Томочка влюблена была, как это говорят молодые…обломанная ходила. Первая любовь, эмоции, гормоны, не решилась я облом ей устраивать, хотя грыз меня червяк сомнения. Всю жизнь с калькулятором провела с зубастыми волками, всегда готовыми объегорить и сожрать, всех раскусывала, а с этим Фигаро промахнулась. Ловок хлыщ оказался, тумана-дурмана навёл. Я лица и улыбки хорошо читаю, но одну физиологическую деталь тогда упустила, хотя и обратила внимание. Вроде мелочь — зубы, но зубы лошадиные. Зубы любителя пожрать, укусить и лягнуть, если получится. Долго прятал их, вот сейчас клыки показывает. Предстоит, наверное, противная тяжба с этим сквалыгой. Каждую пядь земли будет отстаивать. Об одном молю Бога, чтобы попридержал меня на этом свете, не оставил Господь моих девочек без моей защиты, хотя и устала я уже, сынок. Зажилась, пора туда, где малый и великий равны и раб свободен от господина своего.
Сафрон протестующе поднял руки и затряс сжатыми кулаками: «Клавдия…», она устало отмахнулась.
 — Да, да, Сафрон, пора, да нельзя, нельзя мне туда сейчас, пустит он по миру девок и Тамарочку, похотливец. Зубы я ему, естественно, обломаю, не на ту нарвался. Собственно, ловить-то ему нечего, живёт в моём доме, копейки на него не внёс, дачу строил на мои деньги, убедил, что хочет обустроить счастливое гнездо здоровья для девчонок. Но тормоз в моих руках, хе-хе, дача-то стоит на моей земле, я её сразу же оформила на себя, как ни скрипел зубами, конь сферический! Знаешь, сколько собственного жилья у зубастого рантье? Трёшка отцовская на Московском, многоквартирка в коммуналке,хоспил в ней устроил на Ваське двушка, брата квартира на Петроградкесдаёт, а его поселил в Выборге на даче. Будет ,судиться полковник, про девчонок забыв. И за Тамарочкину квартиру на Площади Труда может зацепиться, с него станется, прописан там, принципиально будет биться, крохобор, но я ему зубы и там обломаю, короче, сутяжничать будет. Вот, что больно! Я-то краем головы думала, что чуток совести у него осталось, вспомнит о дочках.  Тьфу, не мужик он кавказский, для которых дети и мать святое, а девочкам придётся пройти через всю гадость разборок.
Она замолчала. Обескураженный услышанным, Сафрон не знал, что говорить. Причину семейного раздора он ясно увидел в этом «похотливец» Клавдии Дмитриевны в адрес зятя, но подробности развода ввели его в ступор: счастливая на вид семья рушилась, рушилась громко и отвратительно грязно.
Тамара Мурадовна принесла чай и колотый сахар, спросила у матери нужно ли ещё чего, поцеловав, вышла.
Отпив чая, Клавдия Дмитриевна продолжила:
 — Это мой грех, дружочек, его следы. мне вчера Тамарочка Иова читала, доводилось тебе книгу Иова прочесть?
 — О, эта глава одна самых любимых, она такая философская, очень, очень нравится, перечитываю. Какой восхитительный ответ Иова жене о том, что если мы принимаем добро от Господа и не жалуемся, значит должны принимать и несчастья!
 — Да, да, но вспомни, дети Иова погибли при обрушении дома, он сам сидел на гноище и требовал суда Божьего, друзья убеждали его, что он не может быть безгрешным, он спорил и не соглашался. То праведный Иов, а мне ли спорить с Богом?! Грех-то я свой прекрасно знаю, он вот тут (она постучала старческим кулачком по сердцу), при мне он. И прошу я милости у Господа, ибо дом мой на старости лет рушится, прошу Господа дать мне возможность защитить моих детей, уберечь дом от разрушения, а после готова уходить. М-да…доченька разъяснила мне толкование Иоанна Богослова 50-того псалма о словах «яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну». Я долго не понимала, что такое это «выну», оказалось это значит, что грех мой всегда передо мной и я вижу его. Всегда, Сафрон, понимаешь? А Иоанн поясняет: если ты по¬мнишь о своём грехе, Бог его не помнит; если же ты забудешь, — Бог его вспомнит, потому что Я, — говорит Он через про¬рока, — изглаживаю преступления твои ради Себя Самого и грехов твоих не помяну. Припомни Мне, станем судиться; говори ты, чтоб оправдаться. Вот как оказывается! А я грех свой не забываю, помню, каюсь, в этом моя надежда, что Бог милостив, что не оставит меня.
 — Всё так, всё так! Бог вас не оставит, Клавдия Дмитриевна, — горячо воскликнул Сафрон с горящими глазами. — За вами правда, вы увидите счастье своих внучек и дочери, не может быть по-другому! И какая же память у вас и здравомыслие в ваши годы!
 —Твоими молитвами, Сафрон, — свесила она голову на грудь, помолчав, вздохнула, посмотрела на него, улыбнулась, — а как у тебя дела на амурном фронте?
Сафрон заёрзал в кресле, покраснел, он ожидал этот вопрос.
 — Сегодня. Сегодня откроюсь ей, она меня ждёт у себя, я твёрдо решил.
 — Ох, мальчик мой, ну, что ж ты тянешь-то? Смелость города берёт. Знаю, робок, женщинам это может нравиться, но недолго, поверь старухе. Если не поставить точку над i, она может превратиться в многоточие растянутое во времени. Открой же сердце — тебе станет легче, а там, как Бог даст, а Он милостив.
Сафрон опустил голову, нервно сцепив пальцы.
 — На днях мы переберёмся на дачу, приезжай с ней и с твоим другом Захаром. Мне нужно на них взглянуть через душескоп. Сходим в храм, организуем шашлык, поговорим, девочки все будут, — улыбнулась Клавдия Дмитриевна. —У нас там очень хорошо, тихо, воздух, сосны, река.
Сафрон помялся.
 — Любаша не рекомендовала мне приходить при Иване Панкратовиче…
 — Умница-разумница, пожалела, стрекоза! — чуть не подскочила в кресле Клавдия Дмитриевна и неожиданно, вывернув трясущимися руками две дули к потолку, яростно бросила, — вот ему! Пока жива — рта не откроет при гостях, а откроет … тьфу, тать болотная! Не вспоминай о нём, ради Бога, да и на дачу он струсит приезжать… значит сегодня встречаешься с ней. У неё?
 — У неё, на Васильевском… она меня рисует в виде венецианского юноши в берете, — рассмеялся он.
 — Художница?
 — Да, и хорошая.
Со смеющимися глазами, Клавдия Дмитриевна игриво погрозила ему пальцем.
 — Интересная ситуация. Обычно художники выбирают женщин в модели, что нередко заканчивается пикантными ситуациями. А тут модель — мужчина, а с кистью женщина. Заинтриговал, желаю ей увидеть.
В комнату вошла дочь, протянула ей телефон.
— Твой адвокат.
— Соизволил, бумажная голова, — взяла она телефон, махнув Сафрону, — иди в гостиную.
 Он вышел с Тамарой Мурадовной и присел рядом с Любашей. Клавдия Дмитриевна выкатились минут через пять, обняв его, перекрестила со словами: «Увидела и лучше себя почувствовала», обняла и Тамара Мурадовна. До калитки его провожала Любаша, успев рассказать, что Вера не ночует дома, Надя собирается слетать в Екатеринбург знакомиться с родителями своего парня, а привести его к ним боится, что её группа на время распалась, подруги собираются весело провести лето.
13.
Часов в шесть подъехал Захар, допрашивал о вечере с Агнессой, предложил подвезти на Васильевский остров, но он отказался, сказав, что хочет пройтись. На прощанье Захар придержал его за руку, помедлив, загадочно улыбнувшись.
 — Я ситуацию проанализировал. Короче, брат, чую, что встретимся примерно так… через недельку.
 — Ты, что, уезжаешь, консультант-аналитик? — удивился Сафрон. — Что молчал? Что-то случилось? Куда?
 — Это ты уезжаешь, — с серьёзным лицом, но с весёлым блеском глаз, ответил Захар, — как минимум на неделю, телефон выключи, вы же на небесах будете, а роуминг там дорогой, я пойму.
 — Да, что ты несёшь! — разозлился Сафрон.
 — Напутствую, брат, благословляю. Позвони, когда с небес спустишься, я встречу, довезу доходягу, — невозмутимо хохотнул Захар.
Сафрон толкнул его в плечо.
 — Я вызываю неотложку, Нострадамус на минималках.
 — Можешь и больше задержаться, я буду только рад.
Сафрон пристально глянул на него.
 — Захар, Захар, но это же невозможно предсказывать…
 — Можно, — упрямо качнул головой Захар, — я уверен, всё будет прекрасно. Ты только вот этот свой абырвалг с умными словечками не устраивай, попроще будь, попроще, к народу ближе.
 — Абырвалг?! — расхохотался Сафрон, обнимая друга, — Кассандра ты моя питерская! — обнял он его. 
Захар многозначительно повертел над головой пальцем с глубокомысленным видом, но с чёртиками в глазах.
— Короче, у каждой дороги есть конец, но это только начало новой дороги.
Сафрон глянул на него с изумлением.
 — Откуда у тебя это?! Это же стихи Элиота: «дойти до конца означает — начать сначала».
 — Ну да, чё-то такое, — кивнул Захар, почёсывая затылок, — в метро рекламу видел на эскалаторе, мне понравилось.
Сафрон обнял друга, и чтобы он не увидел его повлажневших глаз, быстро отстранился. Шёл он быстро, не оглядываясь, но через минуту рассмеявшись, остановился и повернулся. Захар стоял и провожал его взглядом, подняв вверх руку со сжатым кулаком.
Переходя через Благовещенский мост по его левой стороне, Сафрон остановился у ограды. День был солнечный, жаркий, обещавший вечернюю духоту, но где-то далеко, за Заливом, слышался глухой рокот зарождающейся грозы, предвестницы прохлады и дождя.
Он смотрел на спокойную Неву, на катера, на горевший под солнцем купол храма на правом берегу и успокаивался. Неожиданная мысль прошила сознание: «Ничего в жизни не происходит просто так, всё связано невидимыми нитями. Захар был первым, кого ты встретил в Питере. Захар — первозванный и всегда останется первым, первым другом питерцем. Чего бы мне больше всего хотелось, так это никогда не потерять его, все мне до;роги, но первый, — как первая любовь. У меня было много настоящих друзей в Баку, Самир и Гриша первозванные из детства, я всех любил и люблю, но брата по крови не было, мы с Захаром одной крови».
 И тут же пришла вторая мысль: «А Агнесса? Сестра тебе?» Короткое замешательство закончилось ответом: «И она первозванная женщина, желанная и любимая. Опять же через первозванного Захара, её фотографию, которую он тебе показал, через встречу с ней. Мы повязаны жизнью! Ты можешь, как в формуле А+Б = АБ, переставить АБ =А+Б и ничего не изменится. Ничего, ничего в мире просто так не происходит, а раскиданные пазлы однажды соединяются». Он рассмеялся: «По логике Захар был бы самым лучшим шафером на моей свадьбе, ведь шафер — это друг жениха».
С отличным настроением, улыбаясь продавщице, купил букет нарциссов, по лестнице дома Агнессы в этот раз не бежал, сдерживая волнение, улыбался с видом счастливого человека, а в голове опять прокручивалось: «Глуп ли я от того, что влюблён? Или влюблён от того, что глуп?».  Магические строки застряли в голове. Перекидывая их на себя, он ответа пока не находил.
 Она встретила его босиком, в длинной юбке а-ля парео из лёгкого материала с индейским орнаментом и разрезом на левой её стороне чуть выше колена. Белоснежную блузку она завязала небрежным узлом на животе, на голове была шёлковая чалма. Жадно вдохнув её запах, он протянул букет.
 — Ты сейчас похожа на жительницу экзотических океанских островов, — сказал он, погладив выбежавшую и потягивающуюся Весту.
— У Весты позднее зажигание, заспалась — рассмеялась она, с дрогнувшими ноздрями поднося букет к лицу, добавив извиняюще, — такая жарища, духота, а кондиционер, увы, навернулся. А ты сегодня совсем другой, глаза сияют, раскован, у тебя вид счастливого человека. Что-то радостное произошло?
Подумав: «Бабушка говорила, лучше правды ничего в мире нет», — он улыбнулся.
 — Произошло, Агнесса. Я очень, очень, хотел тебя увидеть и увидел.
Она на миг стушевалась, покраснела, натянуто рассмеялась, погрозив ему пальцем.
 —Так, так, так, вот дамского угодника в тебе до сих пор не замечала. Прибавлю к твоему резюме ещё одно качество — Сафрон комплиментарный. Что ж я тебя держу без воздуха-то у двери в прихожей! Надевай домашники, как вы их в Баку называете, или ходи босиком, попрохладней будет.
 — Где-то далеко, когда я переходил мост, слышалась глухая небесная канонада, похоже грядёт гроза, — переобуваясь говорил Сафрон, не сводя с неё глаз.
 — Дождичек был бы совсем к месту. Я приготовила обещанный жульен с курицей и грибами, идём вечерять.
Она пошла к кухне, но у двери кухни обернулась к нему и чему-то рассмеялась. Быстро накрыв на стол, поставила на стол бутылку белого вина, говоря:
 —Сейчас к месту была бы хороша холодная окрошка. Через минуту достану жульен из духовки. Открой, пожалуйста, вино, водка в такую жару противопоказана, надеюсь, чуть-чуть вина не угнетёт твои ораторские способности.
Открывая бутылку, Сафрон вслух прочитал название вина:
 — Vied ;Amour. Прекрасную песню Une Vie dAmour — «Вечная любовь» пел Шарль Азнаур.
Он разлил вино, поднял фужер, глядя на Агнессу.
 — Прямо-таки подсказка отличного тоста. За вечную любовь, мне кажется, стоит выпить, правда?
Она улыбнулась.
 —За любовь я с удовольствием выпью, и за вечную, конечно. Словосочетание магическое, ласкает ухо, но я, Сафрон, скептически отношусь к таким прекрасным расхожим фразам, — ничто не вечно под луною.
  — Кроме любви, Агнесса. Не будь ее, и жизни не было бы под луной, — быстро возразил он.
 — О, да, Сафрон... ты опять настроен философско-лирически, — глянула она на него, быстро отводя взгляд, — а давай-ка, философ, поедим, я голодна, может быть созрею для таких сложных тем.
Она отпила глоток вина, встала, достала из духовки горшочки с жульеном. Некоторое время они ели молча. Сафрон хвалил жульен, она спрашивала о здоровье маленького Сафрончика, о том, как прошёл день рождения Игорька, о Захаре. Её поведение сбивало его с толка, вроде бы всё было, как всегда, но не так, как во вчерашней встрече
. Он отвечал, а настроение катастрофически падало. Ему казалось, что она напряжена, не в настроении, её слова звучали пресно, как заготовленные. И хотя он уже разобрался в том, что она никогда не виляет в разговорах, прямолинейна, не отнекивается, а плюрализм мнений для открытой беседы с ней он давно оценил, он всё же чувствовал сейчас натянутость, даже фальшь в её скептическом тоне.
Он ошибался. После вчерашней встречи с ним ночь и день она прожила беспокойно. Днём на работе была рассеяна, болела голова, вспоминала детали встреч с ним, анализировала, а в обед, оставив Таню, уехала домой. Работала в студии, оставляла работу и уходила на кухню. Курила, пила кофе, нервничала, возвращалась в студию и опять уходила на кухню, пыталась вязать, но всё валилось из рук.
 Она думала о нём. Перед ней вставал его образ на именинах, когда он, прижимая руки к груди, взволновано говорил восторженные слова в её поддержку, как по-детски сомлел от красот Эрмитажа, как преобразился, когда пел и как хорошо говорил на последней собирушке в её доме, как странно они познакомились.
 Разлагаясь на части, она жадно его ждала и страшилась встречи с ним, но увидев его сейчас таким другим, после его слов я очень хотел тебя увидеть и увидел, где тебя прозвучало уверенно и твёрдо, неожиданно увидела не Сафрона-мальчика, а мужчину, смело сказавшего о своём чувстве к ней и испугалась. Испугалась того, что сегодня может произойти. Со страхом и замирающим сердцем думала о своей долгой холодности, о том, что не сможет выйти из состояния «снежной королевы», но образ Сафрона не исчезал, а мысли путались. С ознобом она вспомнила ночь с Аркадием, его раздосадованное лицо после всего и инстинктивно в ней включился страх и защитный механизм. Впрочем, она понимала фальшивость своего поведения и от этого злилась. Злилась на себя, за то, что надела чужую маску и не может её сбросить.
Между ними стояло хрупкое средостение, которое могло разрушить одно слово, одно соприкосновение, один взгляд. Корабли сближались, небесный навигатор вёл их, столкновение фатально приближалось. Оба корабля неслись к друг-другу на всех парусах, и столкновение обещало не крах, не катастрофу, а долгожданную встречу двух сердец, жаждущих нежности и любви.
 Они лишь пригубили вино. Изящные хрустальные фужеры на длинных ножках стояли на столе недопитыми. Она предложила пить холодный чай с лимоном, говорили о разном и несущественном, будто оттягивая то, что неминуемо приближалось, пока она не пригласила его в студию.
 В ней, на доске для рисования мелка;ми, было приколото с десяток его фотографий. Сафрон рассмеялся.
 —Их разыскивает милиция?
 —И Интерпол, — сказала Агнесса, — сядь в кресло, пожалуйста, натурщик.
Напротив кресла на мольберте стояла картина, прикрытая тканью. Решив, что она уже начала его портрет, он попросил показать картину. Предупредив, что работа не закончена, она сдёрнула ткань с мольберта. Это был вновь начатый ею «Балтийский пейзаж». Сафрон долго смотрел, не сводя с него взгляд.
 — Море! Как же я люблю море! Моря — живые существа и они похожи на людей, населяющих их берега и их быт, — говорил он, не сводя глаз с пейзажа. — Когда я в первый раз был в твоём загородном доме, сразу учуял запах близкого моря. Это был морской дух, но совсем не каспийский. Я его представлял именно таким, как на твоей картине: большим, холодным, питающегося древними северными реками, русским духом и историей этих мест. Представить трудно одинокую сосну на берегах Каспия, а на Балтике камелию с пальмой. Мне нравится твоя работа: живое море, седые валуны — молчаливые свидетели прошлых веков, отшлифованные суровыми северными ветрами и одинокая чайка над пенными гребешками волн, как символ свободы, одиночества и одновременно покоя и жизни. Это миг бытия моря и мира, выхваченный твоими глазами. Хорошо, хорошо, очень хорошо, Агнесса.
Она рассмеялась, а в глазах разлилась малахитовая благодарность.
 — Сафрон, у меня скоро закончатся эпитеты к тебе, придётся применять сложносочинённые. Ты прямо профессиональную рецензию какого-нибудь седовласого мэтра озвучил, но приятно, спасибо, спасибо, Сафрон глазастый и добрый. Посмотри-ка мои наброски.
Она передала ему папку с рисунками. Он просмотрел рисунки, на некоторых она одела его в богатые средневековые одежды, меняла разные береты и позы, кое-где использовала цветные карандаши и расхохотался.
 —Довольно симпатичный малый вышел. Хотелось бы мне оказаться там, в тех веках! В эпоху Микеланджело, Да Винчи, Рафаэля, когда юноши быстро взрослели, ходили со шпагой, писали восторженные сонеты любимым, воспевая их красоту…
 —Ты бы не испортил то время, но пришлось бы, как Петрарке, бегать от чумы, — не дала ему договорить Агнесса и взяла в руки камеру. — Расскажи мне какой-нибудь анекдот или забавный случай из жизни. Я почему-то напряжена сегодня, совершенно нет желания делать наброски, но мне нужна твоя улыбка для дальнейшей работы. Их у тебя много, они разные, я их помню, но мне нужен натуральный материал, улыбка — самое правильное состояние души человека. Я часто пользуюсь камерой, но не для того, чтобы срисовывать с фотографии, а чтобы вычленить из суммы материала главное.
Сафрон не стал отнекиваться. Рассказал историю соседа Салаха, назвавшего шестую дочь Басти. Смеясь, она быстро щёлкала затвором, сделав несколько снимков с разных точек, остановилась, отложив камеру на полку, хрустнула пальцами.
 —Всё из рук валится, извини, пожалуйста, духота, наверное, тому причина. Пойдём, выпьем чая. Я горячего выпью с мелиссой, мне, что-то вдруг зябко стало.
Быстрым шагом она вышла из студии первой, Сафрон шёл за ней и нервничал, терял уверенность, болела голова, кровь болезненно стучала в висках, опять вспомнилась навязчивая строфа поэта из ВК.
Она включила чайник, не поворачиваясь к нему, спросила:
 — Ты будешь пить вино или чай?
 —Чай.
 —Тогда я приберу со стола, — она взяла со стола бутылку, другой рукой хотела подцепить под ножки сразу оба фужера, но тут за открытым окном громыхнул оглушительный раскат грома. Комнату на миг осветила ветвистая вспышка молнии, а она, испуганно вздрогнув, выронила фужеры. Они полетели на кафельный пол, разбились, разлетелись, звонко подскакивая. Через мгновенье парусом вздулась от порыва ветра занавеска, забарабанил по откосам дождь, люстра мигнула и потухла. «Ты босая! — вскричал Сафрон, бросаясь к ней, — стой на месте, не двигайся!»
Тёмное, покрытое чёрными мрачными облаками небо накинуло на город тяжёлое сумеречное покрывало, дождь барабанил крещендо по карнизам, ещё раз ударила молния, на миг осветив, мертвенно бледную, оторопело застывшую Агнессу. Под его ногами хрустело стекло, обняв Агнессу, ощущая хрупкость холодного тела, он перенёс её на другую сторону стола, опустил на пол, но не отпустил, а крепко прижал к себе. Её чалма упала на пол, они смотрели друг на друга, сердце Сафрона выскакивало из груди. Он поцеловал её в голову, после в ложбинку на ключице, еле коснувшись её губами. «Сафрон», — выдохнула она, и слёзы потекли из потемневших глаз. Он покрывал поцелуями её глаза, лицо, губы, целовал руки с тонкими пальцами, она таяла в его руках, отвечала на поцелуи, льнула.
И время остановилось, мир замер! Они стояли, обнявшись, прижавшись к друг другу. Люстра мигнула радостно и празднично вспыхнула. Агнесса отодвинулась от него, рассмеялась, омут её глаз вспыхнул: «Здравствуй, Сафрон». — «Здравствуй, Нессочка», — прошептал он, целуя её в глаза.
 — Я дико кушать хочу, — отвечая на поцелуй, она взлохматила ему волосы, — давай продолжим ужин.
Он опрометью метнулся в прихожую за тапочками для неё, смёл осколки в совок, и в это время зазвонил её телефон. Ответив: «У меня всё хорошо, Танечка, на неделю вылетаю к морю. Да, к морю. Как? Да так! Это для всех, для всех. Для всех, Танюша, поняла? Я телефон отключаю. Потом, потом, всё потом». Рассмеявшись, она выключала телефон, целуя Сафрона, прошептала: «Давай, уйдём из этого мира, любимый?»
 Они ужинали, пили вино, целовались, а после была неделя рая, море блаженства под адажио Хоакина Родриго (Сафрон включал диск, когда приходили в спальню). Смеясь и целуясь, они дурачились под душем, доставщики привозили им еду. Молчали телефоны, охранно молчал мир, вставало и садилось солнце, два сердца стучали в унисон, и небо слышало их.
Как час пролетела неделя. Воскресной тихой ночью они стояли на балконе и смотрели на город, по которому сомнамбулически бродили люди, очарованные прохладой после недельной жары. Они оделись и вышли из дома, до утра бродили по набережным обнявшись, домой вернулись обессиленными и свалились на кровать.
 Засыпая Агнесса шептала: «Любимый, как же долго я тебя ждала. Я тебя любила всегда, любила ещё до своего рождения…   родной мой…родной…» Голос её слабел, уткнувшись в мерно пульсирующую ложбинку на её плече, Сафрон еле слышно, одними слабеющими губами прошептал: «Любовь мо…я…».


  Часть третья

 1.

Отдых в Адриатике не поднял Михаилу ни бодрости, не прилива сил, чувствовал он себя утомлённым и разбитым. Ожидание благотворной перемены настроения от смены впечатлений не оправдалось. Квартира с румынской мебелью с давно не стираными тяжёлыми и плотными гардинами, в которой всё было пропитано мелочным мещанским вкусом матери, — стенами в цветастых обоях, с разошедшимися кое-где стыками и поблёкшим расписным потолком, давила.
 Он вновь оказался в клетке бессонниц, душевной маеты, одиночества, кошмарно тягучих светлых вечеров в разгар белых ночей, шумных толп на улицах, дневной жары и томительных полуночей – полурассветов.
 Решив однажды вечером выползти из норы, прогуляться, развеяться, съездить на Крестовский остров, он тут же отмёл решение, апатично думая: «Чего я там не видел? Толпы зевак, гам детей, зонт придётся тащить с собой, дождь в Питере явление непредсказуемое». Даже пить ему не хотелось — не шло, алкоголь «не забирал», пил он понемногу, больше пиво, а не крепкие напитки.
Размышляя об отдыхе в Подгорите, он раздражённо посчитал его бессмысленным убиванием времени, а через минуту уже зло сказал вслух: «А где же не убивание? Здесь — в этом аду с тенями родителей, где из углов слышны их вздохи, а из спальни бубнёж и ругань отца? Дожитием даже не назвать — слово жизнь в этих стенах никогда не звучало!»
 Пересилив себя, он решил заняться анализом присланных ему отчётов бухгалтера. Распечатал файлы, но через полчаса отбросил бумаги, ярко вспомнив наглую, ничем не пробиваемую рожу Головчина. Волной накатила ярость, и он сорвался, — стал тушить её водкой.
Дождливым утром, когда он ещё валялся на диване, глядя в потолок, зазвонил телефон. Он долго не мог понять, кто говорит: женский голос выстреливал слова пулемётными очередями, называя его Мишей. И лишь когда он услышал: «Миша, ты чё, в натуре, не узнаёшь меня, чё завис-то?» — «Илона, Подгорица, бледнолицая русалка, — дошло до него, уплывшая после ночи с ним» Он даже обрадовался, а она тараторила: «Я сейчас у тётки, еле слиняла от борова. Вонючка пьяная, лезет и лезет, все руки в синяках, еле вырвалась. А ты как…» — «Телефон мой откуда? — оборвал он её.  «Ты визитку выронил, на полу валялась. Давно хотела позвонить, да телефон то ли потеряла, то ли вытащили из заднего кармана джинсов. Боров денег дал своей ненаглядной половине на самый дешёвый. Симку восстановила, я все свои контакты держала на ноутбуке, вот перенесла в телефон…»
Михаил, вспомнив встречу с «боровом», его жирные, лоснящиеся губы, паузы, которые он делал, замедленно осмысливая свои ответы. Перед ним был типичный образчик быдло-торгаша, недоверчивого, никому не доверяющего, вечно поглощённого в расчёты, фильтрующего «базар», подозревающего всех в хитрости и подлости и, скорее, пьянь несусветная.
 Помолчав, он хмыкнул: «Больно ты худа для половины борова, поросят с ним не собираетесь завести?» — «Да ладно троллить. Господь, сотворив его кабаном, благоразумно не дал ему живое семя, или аборты мои виноваты. И … Миша, извини, пожалуйста, сотнягу американскую я не стырила, по привычке сунула в карман, не обижайся, не виноватая я…» — «Он сам пришёл», — ядовито вставил Михаил.
«Ну, не обижайся, Миша… давай пересечёмся? Такая тоска, прости, прости, так просто, посидим, попьём чего-нибудь, киношку посмотрим, ты на меня и смотреть-то, наверное, не сможешь, но честное слово стыдно, хочу в глаза у тебя прощения попросить и… с тобой спокойно, честное слово, не утомляешь шнягой всякой. Я в таком обломе диком, боров на дачу уехал крышу перестилать, ему бы, блин, свою голову починить. Прости, Миша, ну не вру я, правда стыдно очень было… ну, прости, прости, плиз».
 Представив очередную тягучую и пьяную ночь в одиночестве, он дал ей домашний адрес. Она приехала на следующий день вечером. Чмокнув в небритую щёку, приняла душ, нашла у него длинную майку, одела на голое тело, расположилась на диване, бросив: «Я тут немного прихватила, смотрю, ты тоже в депрессняке, могу поделиться».
Михаил вспомнил ночь с ней, тот удивительный прилив сил, настроение было паршивое, водка угнетала, вводила в тоску и он согласился. Они пили вино, смотрели фильм, он вскоре заснул рядом с посапывающей Илоной. Давно уже не спал он так сладко! Рядом дышало живое тело, и не просто сладко: во сне он был с юной Агнессой, она была нежна и ласкова, но проснулся он со странным чувством пустоты в себе.
 Илона спала с напряжённым лицом, веки иногда болезненно помаргивали, как у человека собирающегося проснуться и она, в самом деле проснулась. Испуганно озираясь, села, поджав под себя ноги, обхватив колени руками, похожая сейчас на худенького подростка и сипло проговорила: «Чёрт знает, что снилось всю ночь. Убегала от какой-то мерзкой желеобразной гусеницы с зубами. Поскальзывалась на слизи, тварь догоняла, я вставала, падала и бежала, бежала, бежала».
«Это действие квартиры, фантомы прошлого прячутся в углах», — уронил Михаил и ушёл в душ. Когда вернулся с чашками кофе, Илона растирала ноздри, извиняюще бросив: «Мишель, извини, что не поделилась, у меня тут на один всего заход осталось». Присев на диван, он пристально глянул на неё: «Крепко ж ты подсела, детка. Давно сидишь?». Илона потёрла виски: «Чуть больше года». Он отпил кофе: «Где деньги, Зин?» — «Боров нет-нет на карту подкидывает. Ну, немного, я у него чуток подтыриваю налички из бумажника. У него провалы в памяти, стырить у него не грех, а премия». — «Он тоже?» — «Ты чё! У него свой кайф, водка, пиво и мясо, много, много жирного свиного мяса. Рульку целую может сожрать, чавкая, как свинья», — фыркнула она.   «Выходит ты не только раба кокса, ты ещё и рабыня борова», — усмехнулся он. «Рабыня, рабыня, — раздражённо и быстро проговорила она, — а что делать? Кассиром в «Дикси» идти? Пробовала уже — выперли. Я отличницей в школе была, в институт с первого раза поступила, покуривать стала, подсела на травку, компашки, гульба, закружилась. Выперли, естественно. Безнадёга, беспросвет, друзья ханурики…».
 Она ушла в себя, долго сидела задумавшись, он закурил, молча глядя на неё. Неожиданно вздёрнувшись, она тряхнула головой, полные слёз глаза злобно блеснули. Сжав побелевшие кулачки, чуть ли не выкрикнула: «Ненавижу! Знаешь, сколько раз на меня накатывало убить его, убивать медленно и с наслаждением? А какие я придумывал способы убийства! Ха-ха-ха, выколоть спящему глаза, чтобы он окровавленный и слепой бегал, а я бы хохотала, бегала бы вокруг него и тыкала его, куда придётся ножом, или можно было разогреть масло до кипения и вылить в его слюнявый рот, когда спит, тоже прикольно».
 Михаил ошеломлённо мотнул головой: «Ну. ну, образцовая российская семья. Опасные мысли, Илона, они однажды могут воплотиться. Ты меня пугаешь, мне ты ещё не придумала казни?». Илона хрустнула пальцами: «Ты меня не обижаешь, ты другой породы, умный, не злой, не жлоб, не хамоватый и… несчастный». — «Ну, спасибо. И почему же я несчастный?» Она немного подумала: «Ты дико одинок, всё время морщишь лоб, куда-то уползаешь мыслями, говоришь, а думаешь о чём-то тяжёлом». — «И о чём же я думаю, по-твоему?», — усмехнулся он. Она пожала плечами: «Как все после сорока, когда с ярмарки пешком идут — о просранной жизни». — «Тебе завязать нужно, — раздражённо бросил он, больно уколотый правдой, — не то станешь Вангой и упекут в психушку или дилеры на счётчик поставят. И, в конце концов, почему не попросишь борова, чтобы он тебя в клинику положил, не бедный же? Ему это дешевле обойдётся, чем поддержка твоей, г-мм, страсти…». Тут он сбился, пытливо глянул на неё: «И, кстати, он, что полный дуб и до сих пор не врубился о твоей страсти? Илона с мрачным видом расхохоталась: «Златая цепь на дубе том. Знает давно, поймал как-то с коксом, Шерлок Холмс». — «И…протянул Михаил непонимающе». — «Что и? Подловил и на этой золотой цепи и держит, — скривилась Илона, — говорит, что любит, ты, говорит, сама должна понять и завязать, типа, лучшее лечение вера, в храм сходи, ха-ха-ха». Михаил на миг онемел, пробормотав, — пользуется тобой, держит, как собаку на цепи, зная, чем это может для тебя закончиться и морализирует при этом, упырь какой-то».
«Во, во, — усмехнулась Илона, — странные эти русские. А знаешь… может быть он понимает, что без кайфа я ему давать не стану и сбегу, от него же любая девка на второй день сбежит. Соседи мне рассказали, что он дважды типа женат был. Девки молодые зависли на крутого предпринимателя, решили, что в масле кататься будут, да через месяц обе ноги сделали. К чёрту! Давай куда-нибудь сходим, оттопыримся где-нибудь вечером?» — «Сегодня мне нужно поработать с документами, я запустил дела», — устало ответил он. — «Ну, не обижайся, не обижайся, — вяло проговорила она. — Давай чего-нибудь выпьем тогда, к тётке Маше поеду, больше некуда, жилья-то своего нет, родных нет, не дожили до счастья Илоночки-красатулечки, а комнату у них барыги отжали». У тётки сын инвалид, муж помер, она консьержем работает в элитной высотке, сутки через трое за полторы штуки в смену, я как могу маленько подогреваю её баблом».
Они поели, выпили немного. Когда она уходила, Михаил спросил у неё, где она берёт кокаин, и не боится ли попасться с ним в кармане. Илона рассмеялась: «Партизаним. Есть надёжные люди. Бабло всё решает».
Думая: «Дурочка, надёжные люди первыми и заложат, когда их прищучат», он проводил её до двери. После её ухода минуты две стоял у двери. Из головы не выходил рассказ Илоны, бормоча: «А ведь и впрямь Илоночка может выколоть глаза упырю, такую рожу видеть изо дня в день. Питерский триллер, чёрт возьми, здесь такое случается».
Часа два он просидел с карандашом за просмотром бумаг, после анализировал. Отодвинув бумаги, закурил, и не смог сдержать ироничной усмешки, процедив: «Рачительный хозяин, тварь зубастая». В отчёте он хорошо увидел крохоборскую сущность партнёра, мелочную, противную и лисью. Повышение зарплат и премий работникам, денежные дела, обновление оборудования, расходы, они всегда обсуждали.  И он никогда не был против прибавок, но прибавки работникам были до смешного мизерны, даже Матвею, который выполнял довольно большой объём работ, прибавка была незначительной, хотя баланс предприятия постоянно был положительный и приличный.
 Себя Головчин не обижал ни в зарплате, ни премиях, не обижал и бухгалтера с нотариусом. У Михаила в голове сложилось: «Стратег! Конвертики подкидывает, прибрал к рукам ручных приближённых. Компьютеры, ноутбуки куплены самые дешёвые, принтер и копир ремонтировались, а на время ремонта пользовались арендными, наконец-то была куплена новая кофе-машина и напольный кулер. И чего?» — спросил он себя. — Зачем мне всё это, в самом деле?» И себе же ответил: «Головная боль и эта рожа, от которой можно ожидать любой подлости, удара в спину и навара особенного нет. Деньги на эту юридическую лавку мне давал Стас, я свои не вкладывал. Его нет, я хозяин, и не нуждаюсь. Пакет у меня, время прошло, когда я без зама не мог справляться, жил в самолётах, зарплата мне особо не нужна была, да и сейчас тоже. Зачем мне эта канитель сейчас? Пшека нет, я не голодаю, с Агнессой разрыв, ро;жу Домкратыча видеть не могу. Боюсь, что как Илона, начну придумывать меры воздействия. Хотя… он-то, скорей всего, уже давно держит в голове адовы способы меня загнобить».
Раздражённо смахнув бумаги со столика, он провёл рукой по колючей щеке и зашёл в ванную комнату. Стоя у зеркала, он рассматривал осунувшееся усталое лицо: гусиные лапки у краёв глаз стали рельефней, припухшие глаза тусклы, безжизненны, седины на висках прибавилось, с обеих сторон подбородка щетина начала белеть, вспомнилось: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка полная задора и любви?» Он провёл пальцем по брови, думая: «Седина и сюда обязана добраться». Отодвинувшись от зеркала, сузил глаза, иронически усмехнувшись, он пробормотал: «Почти дубликат матери, с примесью каких-то чужих черт, ничего отцовского. Что-то от каких-то дальних родственников времён Самсона и Далилы».
 Семейную тайну его рождения мать унесла с собой в могилу на Волковском кладбище, где лежала рядом с мужем. Первый раз Михаил увидел своего настоящего отца ещё школьником младших классов, когда мать привела его на юбилейный концерт композитора в филармонию. Породистый красивый мужчина подошёл к ним после концерта, потрепав его по кудряшкам, зачем-то мясисто ущипнув за щёку, а он, вспыхнув, откинул его руку.
Сахарным, мягким, приторно ласковым голосом и смеющимися глазами он вызвал у него неприязнь и отторжение. Мать же смотрела на композитора с обожанием, краснела, говорила тихо, а он, ещё ничего не зная, чувствовал злобу и смотрел на мэтра вызывающе, как хорёк.
 Мэтр у них в квартире не появлялся, но пришёл, когда Миша «попал» в передрягу с той малолеткой. Как-то он попал в компашку со студентками консерватории, в постели студенточка ему рассказала, кто известный композитор нагло таскает своих студенток в  постель. Что он женат, двое детей, а половина Ленинградского музыкального бомонда давно судачит о связи его матери с любвеобильным композитором. Второй раз он видел его на похоронах отца, его наглое появление вызвало в Михаиле приступ ярости, он еле сдержался, когда уже седой композитор подошёл утешить мать и приобнял его отца. Правда, мэтр испарился так же быстро, как и появился на траурном мероприятии. По всему, он увидел сжатые кулаки сына и его горящие ненавистью глаза.
Михаил взялся было за бритву, но швырнул её обратно в шкафчик. Злая тоска вцепилась в горло, сбив дыхание, на глазах выступили слёзы, он выбежал в кухню и открыл холодильник. Дружный ряд из четырёх бутылок водки «Белуга» смотрел на него ожидающе, две запотевшие упаковки баночного пива игриво подмигивали. Он выключил телефон, телевизор переключил на спортивный канал, загрузил столик пачкой томатного сока, бутылкой водки, двумя банками пива и переселился на диван.
— — —
После разрыва отношений с Белоцерковским и начавшегося форс мажора в семье, Головчин отрывался на сотрудниках. Первой разнос получила бухгалтер за то, что предоставила отчёт Михаилу, не уведомив его об этом. Женщина краснела и только бормотала: «Но он же… но он же». — «Он же, он же, — кричал Головчин, — дерьмо на палочке! Мы тут пашем, а он купоны стрижёт, дармоед». Досталось и сотрудникам и даже уборщице. Матвей ходил поёживаясь под не предвещающим ничего хорошего взглядом босса, ожидая неприятностей.
Головчин бесился. Размеренная жизнь налима, спрятавшегося под корягой, закончилась когда Тамара сказала ему о разводе. В глазах жены он видел ненависть и отвращение. Она не общалась с ним, старалась не видеться, спала в гостиной на диване. Дочери смущались при встрече с ним, хотя обнимали и целовали, но как-то сковано, смущённо. Верочку он давно не видел, знал, что она сошлась с мужчиной, живёт на площади Труда. Дела Надежды от него скрывали, к обеду не звали, он мог есть приготовленную Тамарой еду, но обслуживать должен был себя сам. Тёщу ему хотелось убить. Она молчала при его появлении, ему казалось, что старуха торжествует победу, это бесило, поднималось давление.
 Но вначале, всё же, теплилась надежда, что всё уладится, как это бывает в семьях, долго проживших бок о бок. Тамара и прежде ссорилась с ним, случались долгие охлаждения, но всё как-то утрясалось. Думалось, повинюсь слёзно, волосы рвать на голове не буду, изображу смирение, раскаяние, покажу готовность изменить образ жизни и поведение. Но он быстро понял, что этот номер уже не проходной. Ярость, которую он видел в глазах Тамары, была не яростью ревнивой, но любящей женщины, которую можно было растопить поцелуями, покаянием, лаской, ползаньем на коленях — это была ярость люто ненавидящей женщины, беспощадной воительницы. «Чёртова кавказская кровь и спесь, прежде, чем жениться нужно было подумать и об этом», — думалось ему, — отец это предвидел и тёщу раскусил, старый чекист».
 Ему уже звонил и представлялся юрист нанятый тёщей заниматься бракоразводным процессом.  Это был её знакомый, с ним когда-то она сотрудничала. Известного юриста знал и Головчин, понаслышке знал о его победных выигрышах в весьма сложных имущественных делах богатых людей. Это заставляло нервничать, схватка предстояла серьёзная, сам он ещё не решил, что делать.
     Ничего ему не сказав, семья съехала на дачу, он остался один в пустом доме, сказав зло: «Всю бутылку и в одну тару». Но уже утром, встав не с той ноги, он представил себе торжество проклятой старухи и решил: «Ни пяди не уступлю твари, подам встречный иск, попью крови дохлятины, сбила, сука старая, с толку Тамару дуру, настрополила, напоила ядом, отомстила!»
 Ему легко и обычно было так думать, поскольку хорошо о людях он никогда не думал и это было, как ему казалось, его охранной сигнализацией, оберегом, самым правильным Modus vivendi. Подпольная жизнь давно утвердила его в мнении, что действительность враждебна и он всегда был готов переступить существующие табу. Выбор поведения в таких ситуациях лежал для него на поверхности: все средства хороши в борьбе с врагом.
Иск он подал, бесясь и понимая, что старуха ни пяди ему не уступит, но как-то не подумал о том (или отогнал от себя в ярости), справедливый постулат, что злоба не лучший помощник в решении серьёзных проблем, что в это будут вовлечены дочери, произойдёт непременная огласка некрасивой тяжбы. Старуха, проклятая старуха — она источник его бед!
 Где-то в подкорке бродила правдивая мысль о будущем фиаско, но он прогонял её сумасшедшим доводом: горит сарай — гори и хата, забыв справедливую южнорусскую поговорку — «Что зроблено в гузне, не перекуёшь в кузне», которую любил повторять его покойный отец. Любой психиатр в таких случаях желал бы подобного пациента изолировать от общества. Беда была в том, что Иван Панкратович считал себя абсолютно здоровым, а позволить считать себя дураком не мог.
После памятного прихода Михаила в офис с вестью о том, что он нашёл клиента и его унизительных слов в свой адрес, он не находил себе места. Пересилить себя, позвонить Белоцерковскому он не мог, услышать очередные оскорбления осмелевшего компаньона не хотелось. Он ломал голову над придумыванием контрмер, голова была забита разными вариантами решений проблемы, но каждый раз приходил в отчаяние, ругая себя за неосмотрительность, при заключении договора с Михаилом и руки опускались.
 Договор не оставлял ему никаких шансов, в нём чёрным по-белому значилось, что Белоцерковский волен продать свою долю кому захочет. За годы Иван Пакратович проел ему мозги предложениями выкупить долю и Михаил, кажется, был уже готов согласиться на его условия, и вот — пожалуйста! Довёл партнёра своими подколками, зарвался и получил то, чего совсем не ожидал.
Но взбудоражился он не только от этого. Вчера, в двенадцатом часу ночи, выходя из ресторана, где он встречался с директором лакокрасочной фирмы, в которой имел долю, уже усаживаясь в такси, он увидел Агнессу и Сафрона. Они шли обнявшись, смеялись, остановились, и Сафрон поцеловал Агнессу в губы. «Погоди», — остановил он таксиста, собиравшегося тронуться, за плечо. Он долго смотрел в спины удаляющей пары, и пробормотав: «Вот это да! Сафрон воткнул-таки патрон! Всех обошёл, клоун восточный, — бросил водителю, — поехали».
Думая сейчас об этом, он даже похвалил Сафрона, по своему разумению за хватку, но и вспомнил, что Мишель, предполагал, что Агнесса может найти хитроумного бой-френда, и как все влюблённые дурочки, доверится альфонсу. Что Сафрон альфонс, да ещё и с придурью, хитрый нищеброд и даже возможно голубоватый, Головчин бесцеремонно заключил ещё, когда впервые его увидел. На именинах Агнессы его мнение о нём немного изменилось. Его придурь он переквалифицировал в тактику человека хитрого и ловкого, а манеру общения — жульничеством и актёрством. Но теперь же, увидев пару вместе в таких обстоятельствах, — хотя он и удовлетворённо поглаживал самолюбие,— думая о своём жизненном опыте, — никогда его не подводившего, в голову закрадывалась и другая мысль, неприятная: о том, что ловкий восточный прощелыга,  несомненно, будет влиять на не бедную клиентку конторы, а из этого могут выйти какие-либо осложнения с ней, к тому же, он любимец тёщи, а она ещё та сволочная советчица.
Но тяжбу с Михаилом нужно было как-то решать в первую очередь. В его оскорбительное заявление о том, что он нашёл покупателя, верить он не хотел: вальяжный и заторможенный, рефлексирующий слабачок и вдруг такая решительность?! За два дня нашёл покупателя? От сообщества он давно отстранился, связи растерял, да и не было у него связей, всем я крутил, а он королём был только при живом Пшеке. Нет, блефует Мишель, нужно сделать какой-нибудь ход конём.
 Мучительно раздумывая над практическим планом, избегая пока «революционных» мер, (а они приходили в голову), он пришёл к выводу, что можно было бы попробовать, как-то подсунуть ему своего фальшивого покупателя, оплаченного зиц-председателя, который предложит Михаилу, чёрт с ним, бо;льшую сумму, чем это стоит. Именно своего, который за вознаграждение и на его деньги купит у Михаила долю и передаст ему.
Загвоздка была в том, что таких людей он не видел, поскольку никому не верил. План был не бог весть как реалистичен, даже можно сказать без шансов на успех, но он решил попробовать — под лежачий камень вода не течёт. В Матвее, которого он считал бесхребетным исполнительным трусом, он увидел лучшую кандидатуру для своего плана.
  Войдя в офис в понедельник, бросив всем обычное: «Пчёлам физкультпривет», он позвал его в кабинет и принялся раскидывать сети в своей кровесосательной манере:
 — Ты не поверишь, Мотя! В это невозможно поверить, если бы я не видел это своими глазами, хотя давно предполагал хитромудрость нашего восточного гостя
Матвей напрягся, тревожно заёрзал в кресле, Головчин ухмыльнулся.
 — Нева не вышла из берегов и Иссакий стоит на своём месте, но на одну, хе-хе, счастливую пару в городе стало больше.
Матвей смотрел на него непонимающе, хорошо зная, что босс любитель долгих прелюдий, а Головчин продолжил:
 — Старших нужно слушать, лошара ты, Мотя. Ведь сколько раз я тебе говорил заняться Агнесской? Богатая невеста, баба не старая, к тебе хорошо относилась, у тебя шансы были, нужно было попробовать. Ну, подумаешь, лысая, ты тоже, вижу, начинаешь терять свои чудные кудри, но все проблемы свои решил бы раз и навсегда. В ответственный момент, — я говорю об именинах, — когда она по-бабьи выясняла мнение мужчин о себе, ты в кусты слинял. Невразумительно изъяснился, ни вашим, ни нашим. Она это просекла, а ей-то хотелось другого от тебя услышать. Нужно было баллады петь о её красоте, а гость восточный какую тираду выдал? Руки к груди прикладывал, Фигаро, со слёзками детскими!  А у неё глазки от счастья повлажнели, потекла от умиления, потекла баба. Прокачанный южанин, стратег, Суворов, что там Альпы! Успел от тёщи моей старосветской кусмище откусить, осмотрелся, всё взвесил и сделал ход конём. Я даже зауважал его, вот я и говорю…
Головчин многозначительно умолк, зевнул, и перевернул лист календаря на столе. Побледнев, Матвей заморгал глазами, сразу вспомнив под какую подставу он попал из-за него, как стоял перед допрашивающей его Клавдией Дмитриевной, словно школьник, готовый провалится сквозь пол.
Головчин вздохнул.
 — Вот я и говорю… Мавр сделал своё дело, куда умней тебя оказался… видел я их вчера, голубков, вобнимку по улице шли, целовались, как школяры.
Матвей вытаращил глаза, закашлялся.
 — Да, ладно, — махнул рукой Головчин, — кто смел, тот и съел, о делах наших скорбных поговорим.
С это места он не тянул, говорил спокойно и напористо:
 — Короче, Михаил Эдуардович без парашюта решил спрыгнуть с самолёта, м-мм, разосрались мы с ним. Ты знаешь, я давно предлагал ему долю выкупить, толку и пользы от него, как от козла молока. Ты когда его видишь в офисе? Когда за деньгами, козлище, приходит. Мне он не продаёт, вернее, хотел продать, но шибко загнул цену.  Вначале мы вроде шли к согласию, даже пересчитали позиции, но на какой-то компромиссный вариант, скажем, разбить на части, рассрочку, он не шёл. И вот взбрыкнулся, мол, мне не продаст вообще, найдёт своего покупателя. Ты только прикинь, что у нас может произойти, какие новые порядки могут появиться с тёмной лошадкой? Можно будет и меня подвинуть, коллектив разогнать, своих привести. Хреновые дела, Мотя, и твои тоже, кстати…
Пожевав губами, он уставился на Матвея.
 — Как быть? Что ты думаешь?
Матвей нервно потёр подбородок, развёл руками.
 — Я-то, что могу думать, Иван Панкратович? Наёмный работник, у вас между собой тёрки, как решите, так и будет.
 — А ты чью сторону принял бы, ту, которая платить будет больше, конечно же? — сузил глаза Головчин. — А есть гарантия, что останешься при новом начальстве?  Начальство всегда горы обещает. Сейчас я гарант того, что работаешь, я тебя ценю. А завтра? Пообещать могут много, да и запросто кинуть. Мы с тобой притёрлись, я тебя не обижаю, конвертики подкидываю. М-да, жалование всегда повышаю, вспомни, с чего ты у меня начинал, а я тебя поднял, ты в семью вхож.
 — Иван Панкратович, — умоляюще сложил руки на груди Матвей, — но чего ж вы от меня-то хотите? Я-то чем могу помочь? В ваших тёрках с партнёром я не пришей рукав.
 — У тебя с Белоцерковским хорошие отношения, он тебе доверяет, — сказал Головчин задумчиво. — Слушай, Мотя, а может быть, ты попробуешь купить у него его долю? Прикинь, будешь кроме зарплаты иметь хорошие стабильные дивиденды, ты ведь машину продал, можешь деньги вложить в надёжное дело…
 — Да я ж, Иван Панкратович, в ипотеку влез, — соврал Матвей, — да и не те это деньги, чтобы такое дело купить.
 — Да? — протянул Головчин, — Закабалился значит… что ж, пропадать вместе будем?
Матвей знал, что босс не отвяжется, а разговор не закончился. Он никогда не заканчивал разговор на неопределённой ноте, все его прелюдии были продуманы, а последнее слово всегда должно было оставаться за ним. По его лицу он видел, что тот собирается продолжить разговор и хорошего не ожидал. Ему стало тоскливо, со смиренным видом он ожидал продолжения разговора. В то же время от предложения Головчина ему стало смешно, настолько нелепым оно ему показалось. Хорошо было понятно, что и сам шеф хорошо понимает это и находится в ярости от проигрышной ситуации, из которой не находит выхода и лепит эту ахинею.
 — Значит, говоришь, ипотека, денег нет, — начал Головчин, — а я тебе дам бабла, договорник составим, купишь долю и мне передашь. Внакладе не останешься, я за тобой десять процентов… пятнадцать, оставлю, компаньонами будем.
 — Иван Панкратович! Он же не дурак, сговор сразу просечёт. Юрист с опытом, тёртый калач, между вами конфликт, спросит про деньги, где я столько нарыл, посмеётся над нами.
 — Смеётся тот, кто смеётся последним. Скажешь, что у тебя со мной давний конфликт, я, мол, тебя достал, хочешь стать на ноги, наказать меня, гада, желаешь, что есть хорошие друзья с деньгами, готовые с тобой вложиться, хочешь меня кинуть, а сумму готов заплатить любую. А я тебе гарантирую, что станем партнёрами, да и что тебе стоит это сказать? — хищно ухмыльнулся Головчин, — деньги не пахнут.
 — Ну не лох же он полный, — жалобно протянул Матвей, понимая, что его слова брошены в никуда.
 — В каждом сидит необнаруженный лох, когда дело с деньгами связано. Попытка — не пытка. Попробовать можно, не убудет с нас.
 — Не знаю, — опустил голову Матвей, представив какую ему жизнь устроит шеф, если он откажется, а сейчас совсем не время было попасть под его пилораму, может быть даже остаться без работы.
 — Мотя, в случае удачи, мы партнёры, живём дальше, работаем. Представь себе ещё раз, что к нам вписывается какой-нибудь волчара, будет торчать в офисе, шарить везде, — поднажал Головчин.
Матвей от безысходности тяжело вздохнул, представив тот язвительный каскад обидных слов, который на него сейчас может обрушиться в случае отказа.
Головчин смотрел на него, поигрывая желваками. Думая: «Кобра», — Матвей сказал, вздохнув:
 — Хорошо. Когда звонить?
 — Звони, — равнодушным тоном бросил Головчин, — со мной он не станет говорить. Да, пожалься на меня, поругай, поругай, пообгадь не стесняясь, хе-хе, самыми отборными народными словами.
— Иди, иди, — закончил он, взглянув на скисшего Матвея. Матвей вышел, а он в ярости от ощущения бессилия швырнул на пол какую-то папку.
Три дня Белоцерковский на звонки Матвея не отвечал, ответил, когда вышел из запоя и был в плохом настроении. Матвей бессвязно залепетал по методичке Головчина, заранее понимая, каков будет ответ. К его удовольствию, этот бред он не захотел слушать и почти сразу оборвал его: «Сколько тебе крыса подвальная посулила?» — «О чём вы, Михаил Эдуардович?» — еле слышно пролепетал Матвей. — «Ох, Матвей, Матвей, — сипло проговорил Белоцерковский, — беги ты от этого падальщика трупоеда. Я не мстительный, но именно ему теперь, ни в чём не уступлю. Противно, что ж ты так жалко поступаешь, противно, Матвей. Как можно быть таким сервильным? В твои годы я уже крепко стоял на ногах. Передай подпольщику, продам дешевле любому деляге, но только не ему. Прощай, Матвей, и подумай, как дальше жить».
Белоцерковский отключился, а Матвей, держа телефон у уха, обижено пробормотал: «Сервильный! Мне б твои заботы. Блин, завтра придётся опять выслушивать паучий нудёж Домкратыча.

2.

Сафрон с Агнессой вошли в салон, держась за руки. Шёл одиннадцатый час утра салон был пуст. Ошарашенно приподнявшись со своего места за компьютером, Таня смешно плюхнулась в кресло, но тут же вскочила, изумлённо переводя взгляд с Агнессы на Сафрона, повторяя:
 — Агнесса Станиславовна! Агнесса Станиславовна!
Переглянувшись, они с Сафроном рассмеялись.
 — Не узнаёшь нас? —  обняла её Агнесса.
 — Вы вся прям такая… сияете, вас не узнать, — срывающимся голосом выдохнула Таня.
 — Запомни меня такой, Танечка, теперь я буду такой всегда. Нравлюсь я тебе такая?
Татьяна пришла в себя, рассмеялась.
 — Очень! И ты, Сафрон, другой, волшебство какое-то!
 — Волшебство моё, куда ты сейчас, родной? —  ласково взлохматила ему волосы Агнесса
 — На площадь Труда, нужно всем ответить. Ноутбук, наверное, задымился от сообщений и вопросов, — он взял её за руку, — когда за тобой заехать?
— К семи жду тебя, родной, — Агнесса сжала его руки, целуя.
Усевшись перед компьютером, она занялась просмотром бумаг, Таня напряжённо молчала, нервно похрустывая пальцами. Несколько раз пытливо взглянув на неё, Агнесса отложила бумаги в сторону.
 — Ну, говори же, говори, вижу тебя просто распирает рассказать что-то важное. По работе что-то?
Таня отрицательно мотнула головой.
 — Что же тогда, Танюша?
 — Он приходил позавчера, спрашивал про вас, говорил, что вы не отвечаете на звонки. Волнуется, не случилось ли чего дурного, но как мы договорились, я всем отвечала, что вы на неделю улетели на Юг.
 — Спрашивал одна ли я улетела? Выпивший был?
 — Про это не спрашивал. Небритый, похудевший, скорее похмельный, помятый какой-то, на себя не похож.
Думая: «В этом весь Аркадий, узнаю; его, гордого, тактичного, чуткого, спрашивать одна ли я улетела или с кем-то не про него. Всё своё носит с собой и в себе», она задумчиво произнесла:
 — Я жестокая, Танюша, и мне стыдно, очень стыдно, а изменить уже ничего нельзя, такова жизнь, непредсказуемая в своих проявлениях. Она вмешалась, что бы исправить эксперимент с жизнью с туманным результатом. Привязывать человека к себе, чтобы заставить страдать и страдать самой в надежде на глупый принцип стерпится-слюбится — путь к большой непоправимой беде, напрасная жертва. Рану я нанесла ему глубокую, незаживающую, но ведь счастье нашла, любовь! Если он остался тем, кого я знала, он поймёт, простит, должен простить. Я ему расскажу, он поймёт, он всегда говорил, что хочет видеть меня счастливой. Осчастливить его я не смогла и с этим ничего уже не сделать. Но мы не на необитаемом острове живём, где нет выбора, надеюсь, Господь всё управит и в его жизни, ничего без него не происходит под небом. Ты многого не знаешь. Помнишь первое появление Сафрона в салоне? Меня уже тогда потянуло к нему, помнишь, что я пошла с ним в кафе? Знаешь, как он оказался здесь в тот день? По случайности, он ехал в одном купе с Захаром из Москвы в Питер. Мы с тобой тогда шутили по поводу откровенных медвежьих ухаживаний за мной Захара, а этот хитрец снял меня на телефон, показал Сафрону это фото, по всему что-то рассказал обо мне. Заходить в салон Сафрону не было нужды, совсем не зная Питера, он прогуливался, у нашей двери оказался совершенно случайно. Он мне рассказывал, что рука сама потянулась к дверной ручке. Зашёл и встретил ту, чьё фото видел в поезде на телефоне Захара, сразу узнал. Понимаешь? Случайно! Случайно увидел моё фото, случайно зашёл в салон, случайно встретил меня в миллионном городе? А я зачем-то пошла с ним в кафе, после с ним и с Захаром в Эрмитаж, пригласила случайного человека на мои именины. Меня тянуло к нему и жаль, что я не сразу поняла это. Немного ли случайностей? Не сбой ли в небесном навигаторе произошёл? Нет! Навигатор намеренно заставил нас поплутать, чтобы выстрадать счастье и дать сердцам встретиться. Танюша, Танюша, не могу высказать, как я счастлива! И если бы в моей жизни, не дай Бог, Таня, не дай Бог! была бы только одна неделя, вот такая, как эта последняя с Сафроном, я бы благодарила Создателя за то, что он так устроил и даровал мне исцеление. Волосы у меня не отрасли, но тот, кто всё видит, дал мне любовь, а значит и прощение!
 — Я так рада за вас! — прижала руки к груди Таня. — Вы чудесно вдвоём смотритесь. Я и раньше, признаюсь, думала иногда, — вот чудесная пара какая, видя вас рядом с Сафроном.
 — Давай поработаем, — придвинула к себе бумаги Агнесса, — я вижу у нас заказ на дизайн загородного дома.
— — —
Из такси Сафрон позвонил Захару, тот обещал подъехать через час. Дома Сафрон сразу же включил ноутбук. Гриша заходил каждый день, вначале писал, после присылал вопросительные знаки. Сафрон смеясь, послал ему весёлую рожицу, приписав: «Всё замечательно. Я + Она любовь! Мы вместе!!! Поцелуй Сафрончика и Софу. Поговорим позже подробно».
Саша сообщал, что они уже неделю на даче. С ними Игорёк, мать Ге;ры разрешила взять его на дачу, что с Ге;рой они ездили на велосипедах к Головчиным в Вырицу, там только Любаша, её мать и бабушка. Ездили с Любой на пляж, весело провели время. Писал, что через неделю, в следующее воскресенье, у дедушки день рождения, они все ждут его.
 Любаша коротко сообщала, что и у них в следующую субботу день рождения мамы, они приглашают его с Агнессой к себе в Вырицу, приложила адрес.
Сафрон до хруста сладко потянулся, лёг на диван, закинув руки за голову. «Бабулечка, бабулечка, какая же ты умная и мудрая! — улыбаясь, размышлял он. — Все формулы, которые ты любила выстраивать, сбываются — это высшая математика сердца, в которой все выводы и аксиомы доказаны жизнью».
Захар приехал с двумя пакетами, опустив их на пол у двери, испытующе уставился на него. Сафрон не смог сдержать смех.
 — Ты меня рассматриваешь, как психиатр пациента.
 — Ты, в самом деле, на дурика похож, фейс глупый, сияешь, как майская роза. Я думал увидеть тебя истощённым дистрофиком, накупил хавчика, а ты, мне кажется, даже поправился. Вы чего там обжорством занимались? — ворчливо говорил Захар с весёлыми глазами, выкладывая продукты на стол.
 — Питались мы хорошо, — рассмеялся Сафрон.
 — Ну, да, — усмехнулся Захар, — чтобы не съесть друг-друга восполняли калории. Давай и мы поедим, я с утра ещё ничего не ел, неси тарелки, вилки, ножи. Пить будем сок — я за рулём, надеюсь, поднять бокал за вас при встрече…или на свадьбе, брат.
Сафрон расхохотался.
 — Брат, ты слишком глубоко заглядываешь вперёд, об этом мы ещё не думали.
 — Понимаю, — хмыкнул Захар, — не;когда было. Но всё, кажется, хорошо, брат?
 — Всё чудесно — Адам и Ева в раю! Мне ещё не верится, что это со мной было. Я хочу её беречь, любить, быть с ней рядом всегда, всю жизнь, я детей хочу, Захар! Много, много, много, сколько Бог даст.
 — Планы наполеоновские, но вполне выполнимые, догадываюсь, что и сегодня ты у неё.
 — Поеду её встречать после работы.
 — Кажется, я теряю тебя, прилепишься к юбке, — буркнул Захар.
 — Что за глупости ты мелешь! Я всегда мечтал о брате и нашёл его, кстати, в выходные ты не занят?
 — Нет, а что?
 — Меня пригласили сразу на два дня рождения — к дочери Клавдии Дмитриевны в следующую субботу и к Сергею Андреевичу в воскресенье. Он все рядом живут в Вырице, не знаю, где это. Клавдия Дмитриевна давно хочет тебя видеть, чтобы решить, достоин ли ты дружбы с таким великим человеком, как я, так что у меня есть прекрасный повод представить тебя и Нессочку ей. Между прочим, брат, внучка Клавдии Дмитриевны прелестная девушка Любаша, в которой нет ни одного пазла лего, естественная, живая, из тех, кто оставляет след.
 — Любаша… хорошее имя, лет ей сколько?
 — Восемнадцатый.
— Заинтриговал, едем. У меня трудная неделя, связанная с наследством, к тому времени, думаю, вся эта юридическая лабуда закончится. Ты будешь с ней, всё это время?
 — Да, бро, я бы хотел быть с ней всегда.
 — Ясно. Звони. В пятницу решим, как будем добираться до Вырицы, там же без вина не обойдётся.
— — —
Последнее время Аркадий проводил вечера дома в одиночестве. Ходил в трениках с вздутыми коленями и майке. готовил какую-нибудь нехитрую закуску, доставал из холодильника молчаливую подружку в стеклянной юбке, ставил перед собой ноутбук, просматривая всякую белиберду, пил, почти не закусывая. Часам к одиннадцати бутылку он одолевал и, пошатываясь, направлялся в спальню. Кровать он перестал заправлять, часто падал в постель, в чём ходил, не переодеваясь.
 На прикроватной тумбочке третью неделю томилась книга «Марк Аврелий и конец античного мира» с закладкой на четвёртой главе. Иногда он включал бра над кроватью, брал книгу в руки, но через две-три страницы глаза слипались, книга выпадала из рук, и он проваливался в чёрный омут.
Сон всегда был коротким. Уже через час, полтора, он открывал глаза и, помаявшись, направлялся в кухню выпить воды и выкурить пару сигарет. Заснуть мучительно долго не удавалось, нередко он вставал и вновь обращался за помощью к подружке, запас которых поддерживал.
  Питерское лето было в зените, ранние рассветы он встречал с мукой, проваливаясь в сон за час-два до звонка будильника. Такой сон отдохновения не приносил, он вставал разбитый, раздражённый, с больной головой; чашка кофе не допивалась, душ облегчения не приносил, а путь к университету в пробках уничтожал жалкие остатки выдержки. Рабочий день тянулся тягостно долго, уже с понедельника он начинал подгонять время, мечтая о приходе вожделенной субботы, обещавшей уединение.
Человек неглупый, он прекрасно понимал, что идёт по лестнице ведущей вниз, что ступени деградации близки. Однако волевых усилий для преодоления кризиса не делал из горделивой уверенности, (о, это так у большинства людей образованных и самоуверенных!) что кара сия не постигнет его, что это временное отступление от созидательной жизни в связи с душевным надломом, что он разом покончит с пагубными наклонностями, когда захочет, как уже не раз случалось. Но почему-то именно в эти томительные летние вечера, когда темнело поздно, неожиданно неприятно и ярко вспоминались ему три давних страшных дня в больнице, которые он провёл у постели умирающего от цирроза печени отца.
 Ещё не старый мужчина сгорел за три дня. Он лежал с катетером, два дня не переставая, рвал коричневой массой с неприятным запахом, на третий — уже никого не узнавал. Умер ночью, не приходя в сознание. Сидя на стуле, рядом с отцом, в какой-то момент Аркадий ненадолго прикорнул, очнувшись, глянул на отца. Ему показалось, что он спит, лицо спокойно, непроизвольно глянул на часы — половина второго ночи. Положил руку отцу на лоб и быстро отдёрнул — холод! Нездешний, холод смерти! Ему вспомнились слова, где-то им давно прочитанные: «Умирают в одиночестве».
Давно не вспоминаемый этот эпизод с чего-то вдруг стал сейчас всплывать, вызывая холодный страшок, а воспоминание держалось в голове и не уходило. Мозг годами продуктивно и упорно работавший с непростыми задачами, накопивший энциклопедические знания в интеллектуальной сфере, привыкший к анализу, ассоциативному мышлению, способный к интуитивным прозрениям, сейчас давал сбой в анализе ситуации.
 Уже когда воспоминание о тех трёх последних днях отца, пришло к нему в очередной раз, пора уже было задуматься о том, что что-то или кто-то говорит с ним языком событий его жизни, шлёт предупреждения о близкой катастрофе, о грядущем сходе с рельсов жизни. Но вместо этого он устало прикрылся отмазкой: «Отец был безвольным человеком, ранняя смерть жены его сломала, пил по-чёрному, а в конце жизни пил всё, что придётся. Ты до этого не дойдёшь, всегда спокойно останавливаешься, а расслабуха мужику полезна, когда заедает моль жизни».
 Размышления об Агнессе не оставляли его. Он скучал по ней и возвращался и возвращался в тот вечер с ней с долгожданной близостью, принёсшую им не радость, а разочарование и обнажение проблемы. Мучило болезненное осознание, что это был не акт любви, желания и страсти с её стороны, а попытка его утешить в тщетной надежде на чудо собственного пробуждения. Ничего этого не должно было произойти и не произошло. Не уязвлённое мужское самолюбие говорило в нём тогда на кухне, когда он по полочкам раскладывал суровую правду о перспективах их дальнейших отношений, а горькая констатация того, что ситуацию изменить нельзя и нет смысла ждать вспышки чувств в Агнессе — насильно мил не будешь.
 И он, конечно, был недалёк от истины в своих рассуждениях, но чем больше проходило времени с того памятного вечера, тем большая досада охватывала его. Откуда-то подкрадывалась обида: сколько времени он честно выполнял их договор, оставаясь её верным другом, покорно ожидая милости любви с её стороны, а в результате близость оказалась проверкой на совместимость, как бы её подвигом. Это его убивало! «Я, конечно, совершенно правильно сделал, решив одним махом разрубить этот Гордиев узел, — думал он всегда в финале своих рассуждений о разрыве отношений с Агнессой, — нет смысла пытаться в ливень разжечь костёр. Ты сжёг все спички, смешно было ожидать чудо огня. Жизнь рассудила, как рассудила. Согласись с этим».
Так он думал, но досада оставалась, а в голову приходило неприятное словцо — отвергнутый. И хотя здравый смысл говорил ему, что это не так, что время, прожитое рядом с ней, было прекрасным временем, временем служения идеалу прекрасной дамы, временем чистоты отношений, временем сладостного ожидания большого счастья, временем доверия и честности, когда он чувствовал себя верным рыцарем и защитником, но противное отвергнутый, периодически всплывало в подсознании.
Иногда же ему думалось, что может быть, вообще было бы лучше обойтись без той близости, оголившей вдруг проблему тела, сломавшую равновесие между двумя сердцами. Но досада оставалась, а желание увидеть её не покидало — он скучал по её голосу, улыбке и малахитовым глазам.
В один из тоскливых вечеров, когда уже была пуста бутылка, не выдержав, он набрал её номер. Это было в неделю, когда Сафрон с Агнессой отключили телефоны. Позвонил и на следующий день, но её телефон молчал. Неожиданно разволновавшись, он поехал в салон. Увидев его, стушевавшись, Таня забегала глазами, торопливо затараторив, что Агнесса жива и здорова, но решила, выключив телефон, полететь на неделю отдохнуть на юг. Зная весёлый нрав Тани, её болтливость и беззаботность, он был удивлён её напряжённым состоянием и ушёл, сказав, что зайдёт на следующей неделе.
 Вечер он провёл в одиночестве с бутылкой, заснуть долго не мог, думая об Агнессе. Кое-как оттарабанив лекции, в конце рабочего дня набрал её номер. Она была в сети, но не отвечала и он решил поехать в салон.
 — — —
  Сафрон зашёл за Агнессой в половине седьмого. Салон закрывался в восемь вечера, но Агнесса решила сегодня уйти раньше, чтобы съездить в продуктовый супермаркет закупить продукты на неделю. Её машина стояла недалеко от салона, к ней они шли, взявшись за руки. Сафрон что-то ей говорил, она смеялась, заглядывая ему лицо. В это время Аркадий стоял на другой стороне улицы, ожидая разрешённого сигнала светофора, и увидел их. Ошарашенно провожая взглядом явно счастливую пару, он даже пропустил «зелёный», придя в себя, когда его грубо толкнули.
 Уже садясь в машину, Агнесса испуганно обернулась, словно услышав чей-то окрик. Её взгляд, на миг выхватил его в толпе, сфокусировался на нём, но в следующий миг толпа людей закрыла его. Она задумчиво потёрла висок и уселась в машину. Когда машина завернула за угол, Аркадий всё ещё стоял у пешеходного перехода, веря и не веря глазам и своим ощущениям. Ощущения были странные. Ревности он не чувствовал, но к горлу подкатил противный ком обиды, а в голове досадливо пронеслось: «Обман, сговор с Таней! Неделя на Юге! Зачем? Такое рано или поздно становиться явным. И это Агнесса?! Это Таня, которую я знал?!»
Он уже хотел уйти, но не ушёл. Таня встретила его с растерянным видом, он поинтересовался, приехала ли Агнесса. Напряжённо улыбаясь, она ответила, что только что была здесь. «Нет, она, конечно, не обязана мне сообщать новости из личной жизни Агнессы, но отчего такое напряжение и даже страх в лице девицы, которая ещё недавно говорила со мной совершенно непринуждённо и искренне? Как странно устроены люди! Ещё недавно она обнималась со мной при встрече, радовалась, по крайней мере, мне так казалось, теперь суетится, ищет слова, бегает глазами и врёт, — думал Аркадий, изображая на лице спокойствие.
С благодушным выражением лица, хотя это ему тяжело далось, спросил:
 — Значит у неё всё в порядке, она довольна, хорошо отдохнула? Загорела?
 — О, да, отлично отдохнула, — смущённо опустила глаза Таня.
 «Девочка моя, поздравляю вас совравши. Не была она на море, на море загорают, а она бела, как Белоснежка, и ослепительно счастлива рядом с этим скромным юношей, который так мне понравился на её именинах, — дрогнули в злой усмешке его губы, вслух же он сказал, улыбнувшись:
 — Ладно, забегу как-нибудь в другой раз, Танюша. Передавай ей от меня привет. 
Но у двери он приостановился, пересилив себя, улыбнулся, бросив:
 — Да, и по случаю передай от меня привет и её восточному, х-мм, другу.
Благодушно помахав остолбеневшей Тане, он вышел из салона. Бредя по улице, он вслушивался в свои ощущения и они ему не нравились. Вяло пытался их отогнать, но ощущения эти не оставляли и наслаивались слоями
Внутри него нарастало раздражение — он распадался на двух Аркадиев: на Аркадия-реалиста, вполне осознающего и согласного с житейской максимой — свято место пусто не бывает. Этот Аркадий, хотя и с обидой, но всё же, говорил: такова жизнь, насильно мил не будешь. Но тут второй Аркадий, — его он, бывало, с неудовольствием отмечал в себе, — принялся возражать Аркадию первому. Этого второго в себе он ненавидел, пинками гнал от себя незваного гостя, но чувствовал сейчас (с ненавистью к себе!), что только делает вид, будто прогоняет фантом и пытается не слушать. И второй торопливо рассуждал, а первый слушал молча и пока не возражал, не гнал противника.
 «Так-то оно так, да не совсем. Сафрон… Сафрон…  ты его сразу отметил, как интересного и немного загадочного человека, — торопился высказаться второй, зная, что первый всегда побеждал его прежде, — соперника в нём ты не заметил, странно, при твоей-то феноменальной чуйке. Потерял чуйку, бдительность? Решил, — не конкурент, молодой, приятный, вежливый, не глупый и чуть странноватый человек, где ты, а где он, и тем более Агнесса и он. Смех! Даже близко такой мысли не возникло у тебя, что он может быть соперником. А вышло вон что! Ты уверенно шёл к своей цели, надеясь обрести её любовь, сколько времени отдал ей, она знала, что любишь, а выбрала его. Ты хуже него выходит? Говорила нужно подождать, нужно подождать, а выбрала его. Его… почему? Моложе? Глупости, ты и он, чёрт возьми! Ты — столичный житель, человек чего-то добившийся, вы с ней люди искусства, близкие по интересам и взглядам, а его занесло попутным ветром в Питер и надо же, этот ветер занёс его в твою жизнь. И она, вот ведь как, не стала ждать! Шла рядом с ним, сияя счастьем. Счастливая женщина! Проснувшаяся женщина, угадавшая своего мужчину, угадавшая того, кто её разбудит! Как они, женщины, чёрт бы их побрал, это угадывают, запахи, что ли есть особые у мужчин? И этот… этот… этот хлюпик, восторженный восточный хлюпик, не знающий жизни мальчишка, разбудил её. Предпочла его, не тебя, который боготворил её, был рядом, ожидая её милости! Это невыносимо! Это же так подло с её стороны!»
Первый Аркадий стал вяло отбиваться: «Замолчи, замолчи, не имеешь права говорить о нём так, ты ничего о нём не знаешь и это зависть — сестра злобы, она не доведёт до добра. Оскорбляя его, ты оскорбляешь и её. Это её выбор, ты же знаешь, она никогда ничего не делает того, что ей противно. Никогда! И, в конце концов, она достойна быть счастливой после многих лет отчаяния.
 Аркадий второй усмехался: «Прошляпил ты её, брат, считал себя умным, а нужно быть просто хитрее, мудрее и бдительней. Ты всё испортил, когда сжёг мосты тем вечером на кухне, не нужно было быть таким категоричным. Приласкал бы, приголубил, остался с ней, продолжал бы быть с ней рядом, — глядишь и всё бы наладилось, а ты Цезарем себя выставил. Не по тебе вышло, сам на себя обиделся, хлопнул дверью, а женщины ушами любят! Их радар в тембре голоса любовь улавливает. И вообще, то, что ты ей говорил, ни одной женщине не доставило бы удовольствия, извини, но эта чуткая лесная лань, гордыню учуяла в твоём тоне. Гордыню, понимаешь?!».
«Заткнись, — зло сказал первый, вспыхнув, — всё было бесполезно. В конце концов, я правильно сделал, что освободил её от себя, дал ей волю, и это привело её к встрече, любви и выздоровлению». «Какое благородство! — ядовито цедил второй. — Аркадий! Житель благословенной Аркадии, пастух с образованием, а по сути — чабан неотёсанный!» — «Заткнись, — разозлился первый, — нам обоим срочно нужно выпить».
 Входя в магазин, он раздражённо ответил второй своей ипостаси вслух: «Достал ты меня, мерзавец». Молодая продавщица смотрела на него с интересом, он подмигнул ей: «Представляешь, красавица, моя вторая ипостась, говорит, что я лох? И я, пожалуй, с ним соглашусь». Девушка напряглась, глядя на него непонимающе.
 Выйдя из магазина, свернув крышку бутылки, за один присест он  заглотил весь коньяк, швырнул бутылку в урну, закурил, тяжело вздохнув: «Зачем пришёл? Чуйка, брат, поздняя чуйка погнала».               
3.


Агнесса вела машину, слушая Сафрона, а он с сияющими глазами, периодически поворачиваясь к ней, увлечённо рассказывал о новостях за прошедшую неделю их затворничества. О визите Захара, новостях из Баку, о том, как подрос маленький Сафрон, о будущем дне рождения Тамары Мурадовны и Голубятникова старшего, о желании Клавдии Дмитриевны видеть её и Захара. Смеясь, говорил о том, что ей с Захаром придётся выдержать суровое испытание на тесты проницательного психолога и душеведа в её лице, а она решит, достойны ли она с Захаром чести находиться рядом с его величеством.
Маневрируя в плотном потоке машин, Агнесса неожиданно поймала себя на мысли о том, что напряжена и слушает его в пол уха. Какая-то тёмная мысль тягостно, беспокойной пчелой зудела в голове, а благостное настроение улетучивалось. Попытка осмыслить этот неожиданный перепад настроения ни к чему не привела. Ответа она не находила, а внутреннее напряжение продолжало нарастать. Тягостное состояние подвешаности, раздвоенности на общение с Сафроном и болезненное ожидание ответа на не оставляющую её ускользающую мысль, не оставило её и в шумном супермаркете.
Сафрон наконец заметил эту перемену в ней, остановился, взял её руки в свои, заглядывая в глаза, спросил встревожено: «Нессочка, любовь моя, что с тобой? Ты побледнела, глаза потемнели, тебе нехорошо?» Вздрогнув, она принуждённо рассмеялась: «Сама не пойму, что на меня накатило. Всё нормально, нормально, это какие-то остатки прежней меня, неизжитой, из чёрной дыры памяти просочились. Такое ещё, наверное, не раз со мной будет происходить. Не обращай внимания, всё хорошо, дорогой мой, я теперь новая, я счастливая, я любимая, и быстро привыкаю к этому статусу». Сафрон покачал головой: «Не пугай меня».
На время они разошлись. Он пошёл в овощной отдел, она — в бакалейный. Телефонный звонок так её испугал, что заколотилось сердце, задрожали руки и она не сразу ответила. Телефон звонил. Ожидая непременно дурных вестей, она ответила.  Запинаясь, Таня быстро протараторила, что минутой позже их ухода с Софроном из салона, явился Аркадий. Был недолго, поинтересовался её здоровьем, а уходя, просил передать привет с пожеланиями здравия. Тут она замялась, а Агнесса нервно подогнала её: «Ну, не тяни же! Что за манера у тебя откладывать суть на потом? Не затем же ты мне звонишь, чтобы сообщить только это. Что ещё?» — «Агнесса Станиславовна… уходя, он странно рассмеялся, и добавил: «Чуть не забыл, по случаю передай от меня привет и её восточному другу», — пролепетала Таня полушёпотом, будто сообщала секрет и замолчала.
Агнесса с телефоном у уха на миг онемела, а в голове проявился ответ: «Привет, интуиция! Так вот откуда эта моя оглядка и внезапная тревога! Вот кто прожёг мне спину жгучим лазерным лучом, заставив обернуться! Конечно же, конечно, он не мог такой картины маслом перенести, вскипел при виде нас счастливых, идущих рука об руку. Представляю, что происходило в его гордой и ревнивой голове в этот миг!» Она всё ещё держала телефон у уха, Таня кашлянула, вздрогнув, она пришла в себя: «Ладно, Танюша, до завтра. Спасибо, я тебя поняла».
Она стояла у полок с кофе, забыв вдруг, зачем сюда пришла. «Ему было больно! Очень! Лживая, подлая, холодная обманщица Агнесса, его Агнесса, весёлая, сияющая от счастья рядом со счастливым Сафроном! Ему было больно, больно, а боль эта ушла в мощный выплеск энергии колючим лазерным лучом в мою спину! — ознобливо думалось ей. — Он благороден, но и горд, очень горд и любит меня тяжёлой, больной любовью. Вынести такой страшный и болезненный удар! Могу представить его состояние, обычно сдержанного на людях, корректного в общении, почти не выходящего из себя. Он всё держит в себе, бровью не поведёт в сложных ситуациях. Те, кто его не знают, так как его знаю я, всегда восхищались его манерой общения, и сейчас…сейчас он должен был, распадаясь на атомы, остаться верным себе, собраться в кулак и остаться прежним Аркадием. Но что-то новое было, чужое в его сегодняшнем поведении, что-то такое неприятное, чего я раньше никогда за ним не замечала, что резануло ухо, что?..»
Механически, сонно, она взяла с полки пачку кофе в зёрнах, стала читать аннотацию. Буквы разбегались в стороны, а поисковик в голове мучительно пытался найти это, как ей думалось, новое качество Аркадия. Прокрутив в голове Танино сообщение, она задала себе вопрос: «Что же не так?» Ответ явился: прежний Аркадий должен был, скрипнув зубами, уйти со своей гордой улыбкой и не входить в салон. Уйти сразу, после того, как нас увидел (тогда бы это был он!) это был бы его стиль, стиль гордого Аркадия, но он зашёл в салон! Боже! Он решил уколоть меня через Таню, зная, что она непременно это мне передаст! Хотел мне сообщить, что видел нас, язвительно передал привет сопернику победителю! Я совершила ошибку, обязана была с ним поговорить, но как, Господи, как! Как говорить с ним, гордым, после всего?»
Она ненадолго задумалась, а в голову пришёл прозаический вывод: «Да, да, стремление зло уколоть! Вот что было не его, что выглядит совсем по-бабьи, — так любят мстительно язвить женщины нелюбимой подруге, узнав какую-нибудь её тайну. Это совсем не Аркадий, не Аркадий, которого я знала! Я должна была ему всё рассказать сразу, ему первому. Папа… он всегда советовал мне не тянуть с объяснением своих поступков перед друзьями и недругами, никогда не увиливать от правды и не задумываться о последствиях. Честное признание — лучший метод в таких случаях, говорил он. Если твой поступок шёл от сердца, если оно вело тебя, то друг рано или поздно это поймёт, а недруг покажет себя настоящего. Нужно было сразу ему всё объяснить, но ты струсила. Господи, но это всё равно было бы для него ударом! Большинство мужчин эгоисты и собственники, даже тогда, когда они расстаются с женщиной, они ревнуют их к новым избранникам, могут даже вдруг ощутить чувство попранного достоинства, обиду, отчего и к мести могут прийти, в романах европейских писателей столько таких сюжетов. Сможет ли Аркадий забыть всё, простить и искренне пожелать мне счастья? Боже мой, ведь где обида и гордыня, там и самое влажное место для произрастания мести! Гордый, но благородный человек, носящий в себе обиду, может, конечно, пожелать счастья, тому другому, от кого ему нанесена обида, но ведь он и прекрасно понимает (а уж Аркадий-то, Аркадий!), что от его благородства ему никакого прока нет. Такое прощение в большинстве случаев фальшиво, притянуто за уши. Мне страшно… страшно становится! Меня, может быть, он и пожалеет, но Сафрона… не захочет ли новый Аркадий, так сказать, попробовать восстановить справедливость, чтобы сделать нам больно, разрушить наше счастье? Сафрон, Сафрон, боже мой, боже мой, мальчик мой, мой чистый, доверчивый, он же ни о чём таком не думает, он людей любит, никого не может обидеть! Погоди, погоди, Агнесса, погоди, прекрати себя накачивать, ничего такого не будет! Аркадий благороден, ты его хорошо знаешь, он не может сделать человеку больно. Господи, ну, откуда у тебя такие бедовые мысли? Откуда эти мысли? Святая Агнесса, моя заступница, защити нас с Сафроном, не позволь никому разрушить наше счастье!»
 — Миленькая, не плохо ли вам, вы так бледны? — тронула её за плечо старушка. Вздрогнув, она очнулась, растерянно улыбаясь: «Нет, нет, всё хорошо». Ничего не взяв с полок бакалейного отдела, почти бегом, она бросилась в овощной отдел, наскочила на Сафрона деловито выбирающего баклажаны и обняла. От неожиданности он уронил пакет с овощами на пол, а она, сжав его руки, притянула к себе, срывающимся голосом проговорив: «Сафрон, Сафрон, я тебя никому не отдам, родной мой, никому, никогда!» — Нессочка! Любовь моя, что с тобой? — он прижал её к себе, заглядывая в глаза и целуя. — Ты белая, как полотно! Тебе плохо?»
 Пожилая женщина за его спиной, прокурено хохотнула: «Оригинально! Рандеву в овощном отделе. Вашей подруге хорошо, молодой человек, надо же, приспичило влюблённым миловаться. Дайте мне баклажан выбрать, молодые люди».
Не размыкая объятий, Сафрон сделал шаг в сторону, шепча: «Успокойся, успокойся, милая, давай выйдем на воздух, я вызову Скорую». Думая: «Не стоит ему говорить о моих мыслях, — Агнесса прижалась к нему, — знаешь, милый, мне вдруг ни с того, ни с сего страшно стало. Я подумала, что не;что или не;кто может нас разлучить, сломать наше счастье». Сафрон побледнел: «О чём ты? Чтобы отнять тебя у меня это не;кто или не;что, должно меня убить, любовь моя, а я…я никому не позволю обидеть тебя».
 И столько решимости и твёрдости было в его голосе, что Агнесса успокоилась и сжала его руки: «Прости, прости, я глупая, мне мысли глупые в голову иногда лезут. Я чего-то испугалась, но всё, всё, — я успокоилась. Пойдём к кассе, хочу быстрей оказаться дома. Мы отпразднуем наш юбилей, сегодня девятый день, как мы вместе. Для меня теперь каждый день с тобой юбилей новой жизни».
Они шли к кассе, обнявшись. Из толпы покупателей рыбой вынырнул развязно улыбаясь и озираясь, худоватый человечек лет пятидесяти в майке с надписью «СССР». Как-то легко, мягко и непринуждённо он проник в зазор между Сафроном и покупателем за ним, деликатно сказав тому: «Пардон, коллега, я с этой парой», и аккуратно положил в их тележку полную снеди и напитков бутылку дешёвой водки.
 Сафрон удивлённо смотрел на улыбающегося с независимым видом человечка, Агнесса повернулась. На мгновенье замешкалась, но увидев непрезентабельную бутылку водки в тележке, и окинув взглядом лучезарно улыбающегося мужчину, весело рассмеялась:
 — Тяжела ноша, сэр?
 — Как вы глубоко проницательны, миледи! — неожиданно поставленным баритоном выдал мужчина, озорно и молодо блеснув глазами, оголяя частокол щербатого чёрного рта: — Земную жизнь, пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.
Сафрон с Агнессой переглянулись, не сдержавшись, расхохотались, а Агнесса весело сказала:
 — С попутчиком, читавшим великого флорентинца, любой путь становится правым и лёгким.
Человечек усердно помогал Сафрону выкладывать товар на ленту. Когда отошли от кассы, Агнесса уложила ему в пакет нарезку колбасы, багет, его бутылку и связку бананов, на что он с достоинством, сделал полупоклон:
 — Да не пройдёт ваша красота и доброта, миледи.
Они шли к машине, смеялись, обсуждая встречу с комбинатором-оригиналом. Сафрон говорил, что этот человек напоминает ему живого неунывающего острослова Сэма Уэллера из «Посмертных записок Пиквикского клуба». Агнесса спокойно и с иронией восприняла этот инцидент: «Очаровательная развязность — живы кадры питерского городского колорита, я с ним успела близко познакомиться. Сообразительный сэр и позабавил и расстроил. И знаешь что? Он хороший психолог. Конечно, полная тележка товара давала ему гипотетический шанс получить бонусом свою драгоценную бутылку, но не только это вдохновило его на эту акцию: он прекрасно просёк, что мы счастливые люди, а счастливый человек добр, мой мальчик. Согласись, это же так приятно, когда люди замечают счастливых людей?»
Сафрон рассмеялся.
 — Твой выбор спутника, кажется, не одобрил, на меня он смотрел довольно ревниво, неодобрительно и с завистью, пожалуй.
 — Мужчина всегда остаётся мужчиной, — рассмеялась и Агнесса.
 В машине она продолжила:
 — Знаешь, Сафрон, этот мужичок, выживший осколочек отвратительной советской системы образования, один из миллиона ленинградцев, не прошедших испытание под колёсами бездушной рыночной машины. Конечно, он мог начальную фразу из «Божественной комедии» Данте просто зазубрить, чтобы блеснуть эрудицией, рисануться, произвести эффект. Уверена, у него имеется приличный набор классических фраз на все случаи жизни, но в самой читающей стране он вполне мог и прочесть всю книгу, или услышать по обычному проводному радио, отраде слабовидящих. За завтраком советский человек слушал прекрасную музыку, великолепных чтецов. Но я не уверена, нет, точно знаю, что нынешняя школота, да и большинство студентов ВУЗов не смогут столько складных русских слов одним махом сказать, как этот мужичок из прошлого, а уж понять смысл сказанного для многих будет неразрешимой задачей. Недавно я смотрела прикольный опрос студентов на улице. Вопрос был простой и издевательский: в каком городе жили Бременские музыканты? Правильно ответили двое из пятнадцати, кажется. Возможно остальные не смотрели мультик и не читали, но ведь в самом вопросе была отгадка. Аллё, гараж, куда делось ассоциативное мышление? Кроссворды, которые щёлкали, как орехи компании граждан на Питерских скамейках, для большинства продвинутых недорослей теперь равны теореме Пуанкаре. Однажды школьницей я сидела на одной скамейке с тремя такими знатоками и одним ухом слушала их. Вопрос был — автор «Симфонии тысячи». Два голоса заявили раздражённо в унисон: «Ну, Малер, конечно, что за кроссворды детские пошли». Телефон, а не книга и радио, милый друг, молодёжи, нашёл, прочёл и забыл, вот проблема. Слышал о хихикомо;ри в Японии?
 — Ушедшие из мира. Добровольные сидельцы у компьютера, — кивнул Сафрон. — На моей родине и в мире похожая ситуация. Бо;льшую часть молодёжи с телефонами, в которых весь мир, не особо волнуют широкие знания, это как и везде участь тех, кто работает над собой и корпит над книгами. Таких людей ещё немало, но это, как говорили в советские времена — культурная прослойка. Но, Нессочка, таких Сэмов Уиллеров, как этот мужичок в супермаркете, невозможно увидеть в современном Баку. Люди-приставалы там большая редкость, пить, конечно, мужчины пьют, но открытое пьянство осуждается. Я совсем мало ещё прожил в Питере, но успел заметить, как выходящие из метро достают из сумок, карманов, бутылки, по всему, со спиртными напитками и прикладываются к ним без стеснения, среди них и женщины, почти все дети курят, ходят по центральным улицам с банками и матерятся громко. У нас непременно нашёлся бы человек, осадивший таких деток, слово старших у нас уважаемо…
Агнесса ласково глянула на него, рассмеялась.
 — Без обиды, родной, ваши праведные гости с Востока, пожив в либерально-демократической России, волей-неволей начинают воспринимать мир вокруг себя, как норму, данность места, и не мудрствуя лукаво, заключают сепаратный мир с Аллахом на время пребывания вдали от солнечной родины. А винопитие — историческое Петровское наследие, а климат способствуют этому. Большие города ломают людей, помнишь, в фильме «Брат», «немец» говорит Даниле: «Город, город — страшная сила. А чем больше город, тем он сильнее. Он засасывает». В России, дорогой, говорил поэт, нужно жить долго, а другой говорил — умом Россию не понять».
— Мне казалось, когда я ехал в Петербург, что все здесь будут изысканно вежливы, говорить только на «вы». Встречу какой-то особый тип горожанина, который живёт историей имперского города, увижу людей похожих на героев романов Достоевского, но оказалось, что от того города, который я себе представлял, осталась только архитектура, мосты и памятники, хранящие память тех времён…
¬¬Агнесса неожиданно прервала его, ласково сжав колено:
 — Я тоже так думала, когда ехала сюда, дорогой мой. Горела узнать город, волновалась, трусила, что не сойдусь с моим южным говором с тонкими интеллигентными питерцами, боялась, что мне трудно будет социализироваться. Впрочем, меня не особо тролили — у молодёжи общение легче и проще проходит. Педагоги улыбались моему иногда прорывающемуся хеканью, расскажу случай. Уже когда я училась в Репинке, один пожилой педагог на практических занятиях попросил меня принести воды для мытья кистей. Увидев пустую трёхлитровую банку, в которые обычно на Югах закатывают овощи, я у него спросила, мол, в этот баллон можно налить? Вначале по его лицу пробежала судорога, взлетели брови, сменившись на ироничную усмешку: «Можно, и в баллон можно, деточка». Понимаешь? Вычислил ленинградец южную девочку провинциалку, но соблюл либеральное приличие!
— У нас в Баку тоже говорят баллон.
— И на Кубани, в Ростове, на Ставрополье. Питер всё же город имперский, город Пушкина, Достоевского, Гумилёва, Ахматовой, город трёх революций, город упрямых людей, гордящихся городом, город, претерпевший страшную блокаду и выстоявший. Питерцы вечные протестанты. На голосованиях здесь больше всего любят графу «против», очень много протестных сходок по любому поводу. Совсем недавно драли глотки за Навального. Там даже старушек полно было, в девяностые — дружно голосовали за смену Ленинграда в Санкт-Петербург и даже голосовали за создание «Свободной экономической зоны» своего региона, под названием Ингерландия. Сооружали баррикады во время путча, выходили против сноса Англетера, восстали против доски Маннергейму, протестуют вообще против любых изменений в облике города. А от пышнотелой и златоглавой Москвы, у коренного населения сквозит кислость во взгляде — обидно быть просто культурной столицей или Северной Венецией без столичного статуса, бывшей не одно столетие столицей императорской. Коренные питерцы сдержаны, это правда, говорят на «вы», не любят глупых разговоров, стараются не нарушать правила поведения и продолжают говорить, как пишется — «конечно», «булочная». Подъезды, по старинке называют парадными. Москвичи посмеиваются над их пресловутым «поребрик», но город уже давно другой, — его приступом берут разнородные «понаехавшие» со своим говором. Поначалу они ведут себя восторженно и прилично — статус культурной столицы приземляет, завораживает, но очарование довольно быстро проходит. Я здесь прожила пятнадцать лет, у меня много друзей, но знаешь, говоришь с коренным пожилым петербуржцем, он тебя внимательно слушает, корректен, но всегда возникает ощущение, что внутри себя он тебя давно вычислил, что ты из некой Тмутаракани. При первом знакомстве с Питером, мой дорогой, это у всех и всегда так, — по крайней мере, при общении с пожилыми петербуржцами. Это город-хитроман, он как опытная стареющая женщина умело выставляет свои достоинства, пряча морщины под умелым макияжем. Уже через полгода, год жизни в Северной Венеции, человек без петербургских корней, — а их теперь большинство, — ряды домов на его проспектах станут казаться ему старыми декорациями не снятыми с восемнадцатого столетия, а он сам, задавленный борьбой за хлеб насущный и за место под солнцем, которого здесь на всех не хватает, начнёт чувствовать себя чужаком. Приживаются не все, остаются влюблённые в город. Достоевский, проживший, здесь большую часть жизни, называл Петербург самым умышленным и фантастическим городом, городом полусумасшедших, вспомни странных, болезненно рефлексирующих героев его произведений. Город живёт как бы сам по себе, надменно взирая на горожан, стирающих подошвы своих башмаков на его древних стогнах, мостах и всегда пустынных ночных площадях. Ненадолго он очеловечивается коротким северным летом, но оно, помучив толпы людей бессонницей, колдовством и мистикой белых ночей, спешит поскорее задожжить, показать свой ветреный и сырой норов, а после будет долго издевательски кривляться, мечась от морозов и снегопадов к оттепелям, от них к морозам, снегопадам и дождям, мстительно откладывая и откладывая приход весны. Осенью и зимой новоявленные петербуржцы, прожившие здесь полгода, в полной мере ощутят все прелести здешнего климата, щедро одаривающего горожан простудами, насморками, бронхитами, острыми респираторными заболеваниями. К этому времени новобранец города уже узнает о падающих балконах и смертоносных сосульках, проходных дворах с крысами, глухих дворах-колодцах, познакомится с коммунальными квартирами, которых до сих пор немало. Впрочем, купить квартиру в историческом центре Петербурга, как и в имперские времена, могут позволить себе купить только современные Епанчины и Ставрогины. Пушкин за квартиру в бельэтаже на Галерной платил в год 2500 рублей ассигнациями, снимая жильё. Сумашедшие деньги в то время! Купить для себя дом Александр Сергеевич был не в состоянии. Переселившиеся сюда россияне, милый, селятся в здешние двадцатипятиэтажные высотки, как забором, окружившие город по его периметру — это новые ипотечные петербуржцы, часами добирающиеся до работы в центр города и обратно. Я была в этих Вавилонских человейниках, с общими коридорами на пять-шесть квартир на этажах, как раньше в семейных общежитиях, и ярко видела, прежде всего коррупционную схему строительных жадоб олигархов, а не заботу о человеке. Петербургом принято восторгаться, на негативные мнения о нём как бы наложено табу. На пароль Петербург от любого жителя России, особенно молодого, обычно услышишь: «О, Питер! Классный город!» Что вкладывается в это классный город, не все могут толково и развёрнуто объяснить — просто классный и всё. Знаешь, как в интернетовских комментах: классная девчонка, классная песня, когда ничего нет классного ни в песне, ни в девчонке.
 — Ты так говоришь, словно не любишь Петербург, — озадаченно глянул на неё Сафрон.
 — Нет, родной мой, я люблю, Царь-город, но по-своему, профессиональной любовью. Город, заложенный волей упрямого царя, гениальными архитекторами и зодчими, конечно же, прекрасен, их имена славят архитектурные шедевры и памятники города. Я была во многих городах Европы с прекрасной архитектурой, которые гораздо старше Питера, там есть на что посмотреть, но там это всё не за одно столетие сотворено. Питер же рос стремительно, и к счастью, ему было с чего брать пример. Сюда хлынули европейские мастера в надежде претворить свои творческие планы в жизнь, да и поправить финансовые дела. Их привечала и ценила власть, а наши умельцы охотно перенимали их опыт. Место, конечно, было не идеальное для закладки города: воды больше, чем земли, а земля чередовалась с болотами и водой. План Петра строить город практически на воде, был довольно авантюрным, но перед приехавшими мастерами открывались невиданные просторы для творческой мысли из-за наличия естественных и не потревоженных природных материалов этих мест, — здесь было, где и с чем развернуться. Известно, Казанский Собор скопирован с Собора Святого Петра в Риме, колоны которого известняковые. Воронихин мелочиться не стал — сделали богато и красиво — камня у нас! А проблему колоннады Казанского собора по отношению к Невскому проспекту решил фантастически крылато: каменная дуга девяносто шести гранитных колон словно птица раскидывает крылья для объятий Невскому проспекту! А Гром-камень, Александрийский столп, гранитные колоны Исаакия, гранитные кружева Невских набережных. Где в Европе такое есть с такой полноводной рекой и берегами, заключёнными в гранит?! Каждый раз, когда я стою на Троицком мосту и вижу открывающуюся поразительную перспективу с Петропавловкой, Стрелкой Васильевского острова, Зимним дворцом, гениально прочерченными проспектами и набережными, мне всегда приходит в голову одна мысль: как без аэрофотосъёмки эти гениальные люди увидели перспективу и ничего не испортили?! Я заболталась, а мы уже приехали, деревня наша маленькая, — рассмеялась она, целуя Сафрона, — кушать дико хочется. Вот видишь, я опять говорю кушать по-деревенски, а не есть. Говорят, девушка может уехать из деревни, но деревня из девушки никогда.
Сафрон прижал её к себе.
 — Говори всегда так, моя любимая деревня, единственная на земле.
— Теперь я люблю Питер сильнее, потому что он подарил мне тебя и любовь. Пошли, пошли, кушать хочется и Весточка без меня нервничает, — целуя его в губы, сказала Агнесса.
К дому они шли обнявшись. Лифт не работал, и они поднимались по старой, истёртой ногами тысяч людей, живших в этом доме с конца девятнадцатого века. Ступеней в лестничном пролёте было двенадцать. На межэтажных площадках Сафрон ставил сумки на пол, они обнимались и целовались. На третьем этаже из одной из квартир вышла женщина с пакетом мусора, заставив Агнессу отпрянуть от Сафрона. Женщина рассмеялась: «Мне бы ваши заботы, да целуйтесь, целуйтесь, пока целуется, время быстротечно, мои милые».
Кофе пили в гостиной. Агнесса принесла корзинку с клубками шерсти и спицы и устроилась на диване, Сафрон уселся на пол у её ног с ноутбуком. Она показала рисунок пуловера для него. Абстрактная композиция была составлена из геометрических фигур: красных и жёлтых квадратов, белых и синих прямоугольников и чёрных квадратов поменьше размером. Сафрон удивился такой цветовой гамме, но она рассмеялась:
 — Это так называемый неопластицизм, я когда-то зависала в нём, но думаю, что это старый формат совершенно подойдёт ко дню сегодняшнему.
 Она включила телевизор на канал «Дискавери», прибрав звук до минимума, поглядывая в экран, вязала, но расхохотавшийся Сафрон заставил её глянуть в ноутбук на голенького ребёнка Гриши и Софы.
 — Господи! О, как же я хочу, хочу, хочу, своего Сафрончика! —  отложив вязание, она присела на пол рядом с ним.
Он хитро улыбнулся.
 — Маловато будет. Нам в ассортименте непременно нужна ещё маленькая Тамарочка, но это только для начала.
 — Сафрон, Сафрон! Ты читаешь мои мысли? Я тебе признаюсь, что сегодня на работе, без всякого на то позыва, автоматически набрала в инете «разнополые близнецы», а после ещё целый ряд статей про это. Что это? Почему? Кто мне шепнул сделать это?
 — Ты женщина, — обнял её Сафрон, — мужчинам это не дано. Внутренняя Агнесса-мать, хранительница инстинкта говорила с тобой, а дети у нас обязательно будут — дети любви, счастливые, красивые, талантливые.
 — Я так хочу детей! Уверена они изменят наши жизни, всё негативное сотрётся, мы с тобой вновь родимся чистыми, новыми, другими, вместе с ними.
 — Так и будет, любимая. Ты просила рассказать о Клавдии Дмитриевне, наверное сейчас самое время, ты же совсем скоро окажешься под лучами её душескопа, а она старушка остроглазая и привередливая. Во-первых, ты должна знать, что сейчас в их семье тяжёлая пора. Дочь Клавдии Дмитриевны Тамара, разводиться с мужем с небезызвестном тебе Иваном Панкратовичем, в семье три девушки, не всё гладко и на этом фронте.  Старшая Верочка разведена, сейчас живёт с мужчиной, который оставил семью с ребёнком, в средней и пылкой Наде, вскипели гормоны. Она влюблена, устраивает в доме коники, как говорила моя бабушка про истерику, любимица Клавдии Дмитриевны — «стрекоза» Любаша — оплот матери. Развод не мирный — Головчин собирается устроить делёжку имущества.
— С Ивана Панкратовича станется, — усмехнулась Агнесса.
— Моя благодетельница сводная сестра моей бабушки. Давай я буду показывать тебе фотографии моих близких и рассказывать историю моей семьи. Фотографии из семейного альбома я оцифровал, есть даже царского времени снимок семейства моей прабабушки на картонной подложке с клеймом фотографа
Агнесса придвинулась к нему.
 — Это моя любимая бабушка Тамара, снимок сделал мой отец за месяц до её смерти, я увеличу снимок.
Сидящая в кресле высокая, худая и седовласая женщина с книгой на коленях со спущенными на переносицу очками, смотрела в объектив прищуренными светлыми и умными глазами, в которых разлился коктейль из хитрого блеска и готовых слететь с тонких губ ироничных и острых слов. Волнистые седые волосы рассыпались по её худеньким плечам, достоинство и ум угадывались в этом притягивающем взгляд облике.
 — Боже мой, она будто сошла со страниц романов восемнадцатого столетия, из этих, знаешь, мудрых дворянок старух. Одень её в пышные наряды того времени — готовый персонаж какой-нибудь старой княгини, — восхитилась Агнесса.
 — Я сам часто так думал. Она прекрасно говорила по-французски, хотя изучала его только в школе, — Сафрон вывел на экран фотографию карандашного рисунка. — Здесь бабушке восемнадцать, май сорок первого, до начала войны месяц, она уйдёт на неё добровольцем, со всем классом.
 — Какая красавица! — всплеснула руками Агнесса. — Какой мастер рисовал!
 — Да, красавица, — полюбовавшись фотографией, он вывел на экран следующую, — Это мой отец Игорь, рядом с ним его сводные брат Филимон и сестра Дана, они соединились навечно, лежат рядом в Бакинской земле.
 — Ты похож на отца, а его сводный брат на гордого идальго, в сестре нет ничего от бабушки. Боже мой, Сафрон, знаешь, о чем я сейчас неожиданно подумала… такая странная мысль обожгла и мысль пугающе реальная, а ведь у наших детей не будет бабушки и дедушки! Они будут ходить в детский сад, учиться в школе, за детьми будут приходить их бабушки и дедушки, а за нашими детьми будем приходить мы. Наши дети станут расспрашивать нас об этом, не будет ли это травмой для них?
 — У тоже рос без дедушки. Не волнуйся, мы проживём долгую жизнь, у нас будут внуки, милая, а у них будут прекрасные дедушка и бабушка — Сафрон и Агнесса. Мы как перволюди Адам и Ева с нуля будем начинать семейную историю, — хитро прищурился он, открывая новые фотографии.
 — Отчим моего отца.
Агнесса вгляделась в фотографию статного военного в форме покроя военного времени с орденскими планками на груди.
 — Вот на кого похожа твоя сестра! Красивый, как Шарапов с орденами в фильме «Место встречи изменить нельзя», таких лиц сейчас нет.
 — Да, Холмс, муж моей бабушки усыновил моего отца, дал ему свою фамилию и отчество. Нессочка, мы приближаемся к началу истории моего родства с Клавдией Дмитриевной, — Сафрон продолжил открывать фотографии.
 — Это мой отец Игорь с моей матерью, здесь ему столько же, сколько мне сейчас, — задумчиво сказал он, — матери чуть меньше.
 — В твоей матери ярко выпячивается южнорусская красота, волоокие выразительные глаза, прекрасные вьющиеся антрацитовые волосы, но ты больше похож на отца, и фигурой даже, такой же прямой. — А что же сталось с кровным отцом твоего отца Игоря?  Бабушка развелась с ним?
 — Он погиб. Как точно я не знал и сейчас не знаю. На эту тему в семье было наложено строгое табу, бабушка унесла эту тайну с собой, её дети тоже не знали. Какие-то смутные сведения слышала Дана, но со слов злоречивых соседок. Посмотри, Нессочка, это девочка Клава, ей здесь лет четырнадцать. Она сирота, удочерённая прадедушкой Дмитрием и прабабушкой Прасковьей в голодные тридцатые, так что по крови она никому из нашей семьи не родственница. Пока я рос, ничего о ней слышал, разговоры о ней в семье не велись. Но когда уже учился в институте, отец мне рассказывал, что однажды встречался с ней, уже Клавдией Дмитриевной и с её высокопоставленным мужем азербайджанцем, кажется он бы министром. Это, собственно, всё, что я знал об этой женщине, пути которой почему-то разошлись с нашей семьёй. И это так бы и осталось тайной, если бы не неожиданный звонок из Петербурга, заставший меня в Кисловодске…
 — Ты был в Кисловодске, отдыхал, лечился? — удивилась Агнесса.
Сафрон замешкался, Агнесса смотрела на него, ожидая ответа. Говорить о своём фантоме, он страшился и жалел о том, что уже начал говорить об этом в прошлую встречу. Боялся испугать, оттягивал, как мог разговор на эту тему, понимая, что рассказать обязан. 
 — Подвернулась оказия, тётя меня погнала, мол, полезно поменять обстановку, нельзя сидеть годами на одном месте.
Агнесса не сводила с него глаз.
 — Наверное там хорошо, Эльбрус, горный воздух…
 — Да, нарзан, горный воздух, белочки ручные в парке…
Агнесса ещё раз посмотрела на него испытующе, а он торопливо проговорил:
 — Там меня и настиг звонок Матвея Голубятникова, звонившего по поручению Клавдии Дмитриевны, поручившей ему найти меня. Он разыскал а Баку Дану, она дала мой телефон, а он связался со мной. Я уже собирался ехать домой, но Матвей настоятельно просил меня приехать, дескать, моя родственница очень стара, болеет, и непременно хочет меня увидеть. У безработного Сафрона в Баку никаких дел не было, я поехал. Почему бы не поехать? Я в России, могу увидеть город моей мечты Петербург, о котором грезил. Дальше чудеса: купе с Захаром, твоё фото в его телефоне, а после сердечный навигатор привёл меня к тебе, — прижал он к себе Агнессу.
 — И Клавдия Дмитриевна рассказала тебе эту таинственную историю?
 — Да, но это скорей трагедия, перевернувшая жизненные пути всей нашей семьи.
 — Что же произошло, дорогой мой?
 — Моя бабушка встречалась после войны с молодым офицером. Виделись они тайком из-за строгой матери моей бабушки, а Клавдия Дмитриевна, девчонка Клава, была их письмоносицей, через неё влюблённые общались записками и встречались. Через какое-то время девчонка Клава решила, что она сама влюблена в офицера, стала ревновать и в очередной раз встретившись с ним, соврала, сказав, что Тамара больше не хочет его видеть.  Гордый и взрывной офицер на эмоциях психанул и ушёл, не сказав ни слова. Девчонка вернулась домой, испугалась, и не нашла найти ничего глупей, как сказать Тамаре, что её возлюбленного перевели куда-то на Север. Но на следующий день к моей бабушке пришёл товарищ офицера и сказал, что её возлюбленный погиб. Сообщили родителям о его смерти, шло расследование, выяснение, как получилось, что он выстрелил в себя. Конечно Клава разрыдалась и рассказала о своей выходке.
Хрустнув пальцами, Агнесса вскрикнула.
 — Я предугадываю, предугадываю, — это жестокая классика жанра, твоя бабушка носила под сердцем твоего отца, первенца, зачатого в любви! Ведь так, Сафрон?
 — Так. Мать запретила ей делать аборт, бабушка родила моего отца и назвала мальчика Игорем, как звали её любимого. И это было началом слома судеб многих, произошёл сдвиг в судьбе не только бабушкиной, но и моего отца и моей судьбы. После рассказа Клавдии Дмитриевны я об этом очень много думал. Мой отец прожил жизнь под фамилией отчима, от него фамилия перешла ко мне, она перейдёт к нашим детям. А как аукнулось злая выходка девочки Клаве ей самой? Она прожила почти сто лет! Говорят, Господь иногда даёт долгую жизнь людям не за благую праведную жизнь, а для исправления ошибок — Клавдия Дмитриевна испила чашу страданий. Не думаю, что Господь наградил её страданиями за тот безрассудный глупый проступок, Он — не буквоед, не счетовод, подсчитывающий грехи живущих людей, милостив и любит людей. Одно то, что они с мужем удочерили девочку, оставленную в роддоме, воспитали её, она стала прекрасной матерью трёх прекрасных девушек, это уже достойно прощения. Если бы ты видела, как её дочь Тамара нежно любит свою мать! Но вместе с тем, она потеряла любимого сыночка и способность рожать. О, она страдала и страдает, связывая свою личную трагедию с тем своим детским проступком, страдает, осознавая, что сломала жизнь своей сестры Тамары. И вот она решила, найти меня, осколок семьи, которая спасла её сироту в голодные годы, всё рассказать, скинуть тяжкий груз с души. Ну, а деньги…отказать ей было нельзя. Я отказывался, она, рыдая, просила меня принять, не обижать её, не считать это откупом. Это человек с очень крепким стержнем, мудрая, может быть жёсткой, но всегда по делу и она удивительно молода душой и может радоваться и смеяться. Ты её полюбишь, Нессочка, она замечательная.
 — Я уже её полюбила, я люблю людей, которых любишь ты и хочу их видеть. Родной, признайся, не из-за горного же воздуха ты оказался в Кисловодске?
 — Почему тебя это волнует?
 — Потому что мне показалось, что ты пытался уйти от этого вопроса, хотел выскочить из него. Ты болел? — Агнесса ласково взъерошила ему волосы.
Сафрон закрыл ноутбук, лёг на спину, подложив руки под голову, задумался. Выждав, она ласково сказала:
 — Скажи мне всё, я должна знать. Я чувствую, что-то неладное, между нами не должно быть тайн. Я хорошо помню, как ты недавно начал говорить о болезни, но резко оборвал рассказ и стушевался.
Сафрон жалко и растерянно улыбнулся, нервно сцепив пальцы.
 — Давай присядем на диван. Я расскажу, расскажу, ты рядом и мне не страшно. О мо;роке родом из детства, из девяностых, из тех страшных дней, когда из-под земли вылезли злобные и страшные монстры-нелюди, призванные безвластием и анархией. Этот мо;рок, таясь живёт во мне не проявляясь, но он гадлив и злопамятен, знает, когда нужно сделать мне больно.  Как всё подземное он любит ночь, приходит и атакует, а ты просыпаешься в холодном поту, вскакиваешь, включаешь всё освещение, в панике мечешься по квартире, боишься закрыть глаза. Закрыть их — значит встретиться с ним, это одна и та же картина в цвете, повторяющаяся раз за разом, абсолютно не меняясь много лет, сейчас бы сказали в HD качестве. День будет вычеркнут из жизни, я буду в плену мо;рока, с ужасом ожидая повторения его ночью,
 Он резко прервался. Россыпь мелкого холодного пота засеребрились на лбу, руки нервно потрясывались.
 — Милый, милый, мальчик мой, ты так сильно побледнел! Не говори больше, я возьму твою боль себе, тебе станет легче, — Агнесса прижала его голову к груди, ласково поглаживая волосы.
— Несса, пойдём на кухню, дико чая хочется, — нервно сказал он.
Агнесса внимательно глянула на него, остро чувствуя, что он оттягивает рассказ о своём мо;роке, боится приступить к сути.
Сафрон сам заварил чай, налил себе и Агнессе, заговорил, глядя в стол:
 — Мне тогда только два годика стукнуло. Это были годы кровавого распада СССР. Нам некуда было уезжать из Баку и мы ещё наивно надеялись, что Москва не бросит нас. Люди писали отчаянные письма Горбачёву, он прислал войска, но бардак не кончался. Подземные силы сполна напились людской крови, настоящая вакханалия жестокости охватила некогда многонациональный и мирный город. Вот тогда-то в моей памяти и закрепилось видение, ставшее моим мо;роком. Мы никуда не выходили из дома в те дни, днём отец отводил меня в соседний подъезд в квартиру к многодетной азербайджанской семье его друзей, вечером забирал меня. Позже я понял, что моя семья старалась обезопасить меня, так как в азербайджанской семье меня бы не;люди не тронули. Тогда нельзя было не вызвать Скорую, не сходить к врачам, на улице были слышны выстрелы,  введён комендантский час, люди полушёпотом говорили о зверствах в городе, всё более-менее успокоилось не скоро. В тот злополучный день отец шёл со мной домой от соседей. Отец быстро, почти бегом, нёс меня на руках, чтобы быстрее войти в подъезд, мы жили на первом этаже, но он остановился. Прямо перед нами сверху упала на асфальт девочка в голубом платьице. У неё были две косички с красными бантами, голубое платьице быстро окрашивалось в цвет этих бантов, а под головой медленно разливалась кровь, похожая на густой гранатовый сок…
Агнесса вскрикнула и быстро закрыла рот рукой, прекрасные глаза потемнели, превратились в две влажные оливы. Через стол она накрыла его подрагивающие руки, сжала их.
 — Не нужно, хватит, не нужно сейчас рассказывать…
 Сафрон благодарно улыбнулся.
 — Нужно, я хочу освободиться, раз уж заговорил.  Мы с отцом подняли головы. На балконе стояли бородатые и страшные гогочущие монстры, только что скинувшие эту девочку вниз. Всё это длилось секунды, один из монстров сделал жест, который даже я понял: он яростно провёл ребром ладони по горлу и захохотал. Отец закрыл мне глаза ладонью, крепко прижал к себе и вбежал со мной в наш подъезд…
Агнесса не сводила с него ещё сильнее разлившихся глаз, не убрала рук с его рук, нежно поглаживая их.
…когда отец вбежал со мной в квартиру, я расплакался, бабушка и Дана пытались меня успокоить, какие-то капли мне давали, но я плакал и не мог заснуть, мне чудилась эта девочка и лица монстров…
— Боже мой, — сжимая его руки, Агнесса говорила осипшим голосом, — страшно представить состояние твоих близких!
Сафрон с горькой улыбкой кивнул.
  — О, да, намаялись они со мной, набегались по врачам, надрожались надо мной, наплакались. Врачи? Пичкали меня лекарствами, когда жизнь немного устаканилась, со мной работали психологи, говорили, что это непременно пройдёт, но улучшение наметилось только к годам четырнадцати. Мо;рок перестал меня посещать, но ничто не проходит бесследно, он оставил во мне семена, они прорастали во мне во всех стрессовых ситуациях, а их было много. В школе было нормально, меня любили одноклассники, не тролили отличника, но я знал, что считали белой вороной. Друзей было много, но на нестерильные посиделки они не брали меня с собой, словно берегли меня. Оставаясь один, я становился другим, меня мучили разные мысли, я корил себя, считая себя ущербным, не способным добиться значительных успехов, совсем не мужественным, не привлекательным, краснел, когда друзья рассказывали о своих сексуальных подвигах, краснел на танцах. А после пришли чёрные дни с чередой смертей: умерла прабабушка, а вскоре костлявая забрала любимую бабушку. Отсутствовала Смерть по своим делам недолго, пришла, как всегда неожиданно и забрала мою мать, а позже и отца. Неугомонной понравилось захаживать в наши гостеприимные пенаты, она забрала красавца Фила, а совсем недавно и тётю Дану. Ты же хочешь знать всё обо мне? Да, родная?
— Хочу.
— И о женщинах моих хочешь знать, я знаю, хочешь, — посмотрел на неё пытливо Сафрон.
Покраснев, Агнесса протестующе взмахнула руками.
— Это совсем не обязательно!
— История моя не богата событиями, — улыбнулся он, — была любовь у студента Сафрона, в девятнадцать лет, как в песне поётся. Полгода года мы прожили с Мариной в нашей двушке, комнаты в ней были совмещённые с дверью между ними. В одной комнате   жили мы с Мариной с отгороженной ширмой кроватью, в другой — Дана с Филимоном. Не каждая девушка такое выдержит, Марина не выдержала. Ушла на работу и не вернулась.   Без разбора полётов, просто не вернулась после работы. Позже прислала письмо из Сургута, несколько строк — прости, это был шанс вырвать из нищеты, не осуждай.
У Агнессы чуть не вырвалось: «Она труслива и не любила тебя!», в голове роились вопросы, но она сдержалась, сжала его руки.
—  Захар, наверное, назвал бы Марину лего девушкой, но такого термина тогда не было. Время не то было, ещё не так жили, как сейчас, не так думали. А я и впрямь был совершенно бесперспективен для семейной жизни в материальном плане. Я чувствовал себя пустым сосудом, и в него вполз мой мо;рок. Я замкнулся, ушёл в себя, тогда ещё скончался Филя, и в квартире со мной и Даной ожили фантомы наших близких. И тогда в моей жизни появилась Инна, наша соседка, я учился с ней в одной школе, она была на три года старше меня. Она дружила с моей бабушкой, а той страшно хотелось, чтобы я женился, она часто намекала мне, мол, такая невеста рядом живёт. Мне было худо после всех последовавших смертей близких, я тогда думал о самоубийстве… Инна оставалась со мной нежной и заботливой женой целый год. Она была из могикан, таких же, как наша семья, перетерпевших время беспредела, успев переправить родителей в Россию. И она уехала однажды к престарелым родителям, чтобы ухаживать за ними. Уехала, сказав, что желает мне счастья, взъерошила мне волосы, долго всматривалась в моё лицо, будто пыталась запомнить, поцеловала в губы и исчезла. Подарила мне любовь, заботу, разделила со мной мой душевный груз и исчезла! Когда уехала, меня захватил новый, ещё более ужасный мо;рок, что она была со мной из жалости, чем-то вроде альтруистической сиделки и из-за меня потеряла целый год жизни! Я ощущал себя жалким, никчёмным, несостоятельным… ко мне вернулись навязчивые мысли о самоубийстве…
 — Сафрон! — схватилась руками за голову Агнесса, но быстро откинув руки, стремительно кинулась к нему, целуя в глаза, губы, горячо говоря:
— Она не потеряла ни дня жизни, приобрела бесценное чувство любви, как же я люблю эту женщину! Это не самопожертвование, это большое скорбящее и милующее сердце. Жалость?! Жалость и любовь — сёстры, родной. Я всегда чувствовала в тебе какой-то надлом, что ты не такой, как все, другой, много накопивший в себе страдания и мыслей, я чувствовала твою хорошесть, чистоту, какую-то непреходящую муку, уходы в себя и растерянную улыбку, когда ты возвращался оттуда.
 — Да, Нессочка. Бабушка говорила мне, что у Инны сердце милующее, и она, как всегда, была права. Я думал об этом годе с ней, и во мне росла щемящая благодарность к провидению за то, что она была в моей жизни. Сердце милующее … оно возгорается обо всём творении, о человеке, птицах, животных, всякой твари. При воспоминании о них или воззрении на них, очи человека источают слёзы от великой жалости, объемлющей сердце, и от великого терпения сердце умиляется и не может оно вынести его, слышать, или видеть какого-либо вреда или малой печали претерпеваемых тварью. Как гимн звучит! Да? Это в шестом веке было сказано Преподобным Исаком Сириным!
— Здорово! А морок посещал тебя в Питере?  В этом городе у людей все мо;роки оживают осенью и долгой зимой, — тихо спросила Агнесса:
 — Было. Один раз, в первый приезд. Ночью я убежал от него на ваши пустынные набережные. Бродил по кругу, а в тёмных арках мне чудились те небритые люди на бакинском балконе. То же со мной произошло, когда я неожиданно оказался вечером на рынке у станции Удельная, когда я покупал кроссовки у таких же небритых моих земляков. Мне в голову пришла мысль: нет ли среди них детей тех моих земляков с балкона? Заснуть я уже не смог, боялся возвращения видения.
 Глянув в его побелевшее лицо с широко разлившимися зрачками, она сжала его руку. — Сердце, сердце моё родное, успокойся, успокойся, может, ляжем спать, нам же завтра ехать в Вырицу.
  — Вряд ли я засну, — потёр виски Сафрон, руки его подрагивали.
 — Я тебя убаюкаю, сердце моё милующее, пошли, пошли, — потянула она его за руку. Довела до кровати, уложила, укрыла одеялом, его потрясывало. Скинув халат, бесшумно скользнула под одеяло легла рядом, обняла, стала горячо целовать, он отвечал ей и остановился.
— Ты плакала?
 — От счастья, — она закрыла ему рот влажным поцелуем.               
4.

Сафрона разбудил телефонный звонок, Захар недовольно бубнил:
 — Половина девятого, Ромео, я уже подъезжаю.
 — Ёлы… дёрнулся и подскочил он, но Агнесса, притягивая его к себе, сонно проговорив,— поспим ещё и в школу не пойдём.
—   Захар едет к нам, а мы подарки ещё не купили.
 — Боже мой, — села она на кровати, — как же мы забыли? Мне ещё нужно себя в пристойный вид привести, чтобы не попасть под огонь критики Клавдии Дмитриевны. Подъём! Душ, душ, душ, свари, пожалуйста, крепкий кофе.
Захар позвонил в дверь минут через двадцать, пытливо уставившись на друга.
 — Ну и рожа у тебя, Шарапов! Не спал?
Смеясь, Сафрон втащил его в спальню. Агнесса сидела у зеркала, с тюрбаном на голове у разбросанных по столу косметических чудес, наводя последние штрихи на лице.
 — Целуй, — приказала она Захару, — подставляя щёку.
Захар чмокнул, недовольно пробурчав:
 — Шехерезада, нам к часу, пошевелись. Блин, хуже нет, когда нужно что-то дарить незнакомым людям, и таксист занудный попался, за пятнадцать минут успел достать меня. Прикиньте, как он нас достанет за час езды.
 — Не ной, дорога успокаивает, — рассмеялась она. 
Через пять минут она вышла в гостиную в белых брюках и лёгкой распашонке. Пожилой таксист недовольно буркнул что-то о времени, Захар насупился и грубовато попросил его, не ныть, поскольку он везёт достойных людей Санкт-Петербурга. «Как коренной житель Культурной Столицы, я учту ваше пожелание, мистер достойный», — угрюмо бросил водитель.
В торговом центре, узнав у Сафрона, что Тамара Мурадовна не следует веяниям моды, черноволоса, а видел он её только в строгих платьях, и что она с ней одной комплекции, Агнесса постановила встретиться в кофейне, а их отправила за подарками для Сергея Андреевича и Игорька. В отделе игрушек и развлечений их обслуживала милая и весёлая девчонка с косичками. Захар, по всему, повёлся, толкнул друга: «Как тебе девчуля, похоже настоящая, не из набора. Улыбка-то, глянь, улыбка, меня прям тянет к ней». — «А ты у неё и спроси, мачо, ты в этом деле опытнее меня», — рассмеялся Сафрон.
 Минут двадцать Захар «атаковал» девушку. Он не закрывал рта, что-то говорил и говорил, близко наклоняясь к ней, а она периодически прикрывала рот ладонью, сдерживая смех.
Из отдела они вышли с подарками для Игорька. Захар неожиданно стал мрачен, молчалив и задумчив. Посмеиваясь, Сафрон спросил: «Ну что, приватизатор девочек-лего, разобрался?» — «Ты знаешь, девчонка-то топчик, настоящая и живая», — цыкнул Захар зубом. Добавив, помолчав: «Типа жених есть, замуж скоро выходит, скорее, чтобы я отвязался, сказала. Не-е, хорошая деваха, такие ещё есть. Вообще-то в последнее время мне, брат, дико хочется влюбиться, как школьнику, чтобы бессонница, чтобы ночь торопить, утра ждать, чтобы её единственную увидеть, эх… (Захар даже рукой отрешённо махнул), кажется, старею, брат»
Сафрон рассмеялся: «Сильно заметно, один седой волосок вижу. Давай о втором имениннике подумаем». Прихватив Агнессу, они подошли к машине с тележкой гружёной подарками. В этот раз таксист не бурчал, видимо такое количество покупок убедило его в том, что клиенты в самом деле достойные.
А погода была расчудесная! Ни облачка на чистом небе, катился по нему своим вечным ходом раскалённый блин солнца. Когда они вырвались из городской сутолоки и выехали на окружную дорогу неожиданно ливанул дождь, быстро выдохнувшись. Небесный водопроводчик перекрыл кран, решив, что в этих краях воды предостаточно и дождь, — обиженно прослезившись, — неохотно утих так же неожиданно, как и начался. Повеяло свежей прохладой из умытого и довольного леса, сторожевыми полками тянущегося по обе стороны шоссе: сосны стали выше, прямее, берёзы — зеленей. От скошенной травы на обочинах поднимался пар, Иван-чай с таволгой ожили и вытянулись к солнцу, подняли головки розовые раковые шейки, пробился среди собратьев и сестёр синий мышиный горошек. Машина приближалась к вантовому мосту через Неву, и неожиданно радуга перекинула сияющую дугу через реку. Сафрон восхищённо ахнул:
 — Друзья, — божественный знак! Потоп окончился, и семья праведника Ноя спасена!
Напряжённо вглядывающаяся в небо Агнесса, касаясь губами его уха, возбуждённо проговорила:
 — Сафрон, Сафрон, я рожу ребёнка! Радуга — это знак, так считали древние славяне.
— И не одного, я уже чувствую себя отцом, — Сафрон обнял её и прижал к себе.
Захар повернулся к молчавшему водителю.
 — Отец, а ты загадал что-нибудь?
Не поворачиваясь к нему, тот глухо пробурчал:
 — Всё уже загадано и всё разгадано, мистер достойный. Крути баранку, пока ноги ходят, руки живы, а глаза видят.
Захар посмотрел на него внимательно, хмыкнул, ничего не сказав. Вскоре они въехали в посёлок с добротными кирпичными домами, переехали мостик через тихую в этом месте реку Оредеж, с ивами, склонившими кудри к реке.
 У храма водитель свернул в улочку и остановился у ворот большого кирпичного дома.  Из калитки выбежала смеющаяся Любаша в шортах и майке с логотипом «Зенит чемпион», но замерла, вглядываясь в Агнессу. Сафрон быстро глянул на неё, после на улыбающуюся Агнессу.
 — Любаша, это Агнесса и мой друг Захар.
Покраснев, не сводя с Агнессы восхищённых глаз, Любаша стрельнула глазами на Захара.
 — Добро пожаловать, мы вас ждем, не дождёмся, бабушка уже извелась, всё ей аварии мнились.
Оттеснив Захара от машины, Сафрон расплатился с водителем, наклонившись к нему, тихо сказав:
 — Не обижайтесь, пожалуйста, на грубость моего друга.
 — И не думал, сам таким был, а в радугу и сны давно перестал верить. Впрочем, верьте, пока верится, всему своё время, время жить и время умирать. Хорошего, беззаботного и мирного дня, молодёжь.
Топчась, гости остановилась за калиткой. Тамара Мурадовна подкатила коляску с матерью к ним. Захар, Агнесса и Сафрон поздоровались, поздравили Тамару Мурадовну с днём рождения. Мать, сузив глаза, с ног до головы оглядев Захара, перевела взгляд на невольно разволновавшуюся Агнессу, глянула на Сафрона, словно сравнивая их, и грубовато проговорила, снова глянув коротко на Агнессу:
 — Что это вы тут навезли? С ярмарки что ли?
Сафрон стушевался. Скомкано объяснил, что завтра они едут на день рождения Голубятникова.
Опять стрельнув глазами на Агнессу, Клавдия Дмитриевна махнула рукой:
 — Знаю, знаю, моя стрекоза тоже приглашена. Снесите ваши пожитки на веранду и к столу, шашлык уже готов. Любаня, проводи гостей, а Агнесса поможет Тамарочке навести последние штрихи на столе.
 Она не попросила Агнессу помочь Тамаре, а именно так, отстранённо, как бы приказала исполнить её повеление, чем напрягла, заставив ещё сильнее взволноваться.
Пока друзья переносили подарки в веранду, Агнесса с Тамарой Мурадовной колдовали у стола и как водиться у женщин за работой, разговорились. Быстро проникнувшись к Тамаре Мурадовне симпатией, Агнесса успела рассказать, что её маму звали Тамарой, и она грузинка по матери, Тамара Мурадовна, улыбаясь, сказала, что заметила в ней кавказскую кровь. Симпатия между женщинами росла быстро. Приглядываясь к Тамаре Мурадовне, Агнесса прикидывала, будут ли впору ей купленные платья, и приобняв новую подругу за плечи, простодушно сказала, что переживает по этому поводу и горит желанием увидеть её в новых платьях. Тамара Мурадовна рассмеялась, они поднялись в спальню, где она примерила новые платья. Платья сидели на ней прекрасно, Агнесса по-детски захлопала в ладоши, а Тамара Мурадовна, повертевшись перед зеркалом, с повлажневшими глазами обняла её и поцеловала. Во двор они вышли подругами, говорили на ты, Агнесса ласково звала Тамарочкой. Мужчины мялись у беседки у накрытого стола, Любаша на ухо шепнула Сафрону: «Сафрон, какая она красивая, я хотела бы быть такой повзрослев».
У мангала священнодействовал седой мужчина в переднике, аромат шашлыка и печёных овощей дразнил, когда к столу подошли Агнесса с Тамарой Мурадовной в новом платье. Клавдия Дмитриевна удивлённо подняла брови.
 —У королевы новое платье?
Дочь приобняла Агнессу.
 — Подружка подарила.
 — Х-мм, — сузив глаза, глянула на Агнессу Клавдия Дмитриевна, — и не без вкуса, подружка. Давайте-ка за стол.
Захар быстро пристроился рядом с Любой. Он, кажется, «таял», посматривал на неё жадно и даже краснел, но и они, по всему, уже нашли общий язык, хотя успели перекинуться только несколькими словами. Клавдия Дмитриевна часто бросала на них короткие усмешливые взгляды, но на Агнессу, ни разу не взглянула, будто её не было за столом, а она, сидя рядом с Тамарой, нервничала, ощущая это странное отторжение. Не могла не заметить странного поведения матери и Тамара Мурадовна, но кому, как не дочери, лучше всех известны повадки матери! Делая вид, что она ничего не замечает, она ухаживала за Агнессой, иногда ласково касаясь рукой её плеча.
 По-кавказски щедрый стол, изобиловал свежей зеленью, овощами, соленьями. Поставив на стол блюдо с горячим шашлыком, работник ожидающе глянул на Клавдию Дмитриевну, ласково проговорившей:
 — Спасибо, Степан Ефимы. Салат из печёных овощей сделают женщины, когда остынет. В веранде забери корзинку, там всякие вкусности для твоих внуков и бутылочка для тебя. Выпей, сосед, за здоровье моей Тамарочки.
 Старик склонил голову и ушёл. Клавдия Дмитриевна оглядела компанию.
 — Мужчины, открывайте шампанское и коньяк, Любаше сока налей, Захар.
Любаша покраснела до ушей.
 — Бабушка! За маму-то как бы можно и шампанского выпить, такое раз в году бывает.
 — Именно, как бы, тебе ещё рано. Вот в октябре стукнет восемнадцать, тогда вместе и выпьем, — усмехнулась Клавдия Дмитриевна. Покраснев, Любаша фыркнула. Захар с Сафроном открыли шампанское. Тамара Мурадовна, улыбаясь, сказала:
 — Мамуля, пусть за меня доченька выпьет, Захар, наполни, пожалуйста, Любе шампанского.
Старуха недовольно поморщилась, с лукаво блеснувшими глазами.
 —Баловство, Тамила, вот так и привыкают к алкоголю.
Любаша покраснела ещё сильней, не сдержавшись, обиженно заявила, бросив взгляд на Захара.
 — Ну, да! Сейчас напьюсь и бомжевать пойду.
Компания не смогла сдержать улыбок, а Клавдия Дмитриевна и тут не удержалась, вставив:
 — Бомжи ослепнут от твоей красоты, стрекоза, пожалей несчастных.
Люба обиженно надула губки, а Клавдия Дмитриевна примиряюще улыбнулась.
 — Ну, ну, лапушка моя, тебе и первый тост, не дуйся.
 — Мамуля, — всё ещё красная, Люба подошла с фужером к матери, расцеловала, — мамулечка, ты лучшая, самая красивая и умная, самая добрая и честная, я тебя люблю, люблю, люблю, всегда тебя буду любить.
Все поднялись, потянулись фужерами к Тамаре Мурадовне с поздравлениями, Клавдия Дмитриевна вытерла заслезившиеся глаза.
 — Быть добру. Девочка моя, Тамилочка, как я благодарна Господу, за то, что даровал мне тебя!
 Все дружно высказали раскрасневшейся Тамаре Мурадовне свои поздравления. С бокалом в руке поднялась Агнесса.
 — Тамарочка, для меня это имя священно, так звали мою маму. Мы с тобой сошлись мгновенно, так и должно было произойти с твоим скромным обаянием и красотой. Великое благо для женщины быть участливой и сердечной! Милая Тамарочка, ты сияющий магнитик, я вижу, как смотрят на тебя твои гости, мама, доченька, как ты притягиваешь всех.
 Она выпила вино до дна, обняла и расцеловала Тамару Мурадовну. Поедая Агнессу глазами, со слезами на глазах, Клавдия Дмитриевна еле слышно пробормотала:
 — И говорить умеет, однако ж.
За столом стало шумно, все занялись шашлыком. Смеялись, пили за Клавдию Дмитриевну, Захар ухаживал за Любой и ей это, по всему, нравилось. Никто не заметил, как открылась калитка, и вошёл Головчин с огромным букетом белых роз, топчась, он остановился. Первой его заметила Тамара Мурадовна, она смеялась от анекдота, который рассказывал Захар, но неожиданно, побледнев, выронила фужер. Компания, стихнув, повернула головы к калитке, куда смотрела побледневшая именинница. Поскольку Клавдия Дмитриевна в своей коляске сидела спиной к калитке, она спросила у дочери:
 — Кто-то ещё пришёл, доченька?
Дочь молчала, опустив голову, а Клавдия Дмитриевна, поджав губы, мрачно хмыкнула:
 — А-а-а, сам явился, его и спиной можно почувствовать, прям подвальным холодком потянуло.
Головчин, улыбаясь, шаркнул ногой, обвёл компанию взглядом, весело проговорив:
 — Ба, знакомые все лица! И широко улыбаясь, пошёл к жене. Обняв левой рукой букет, он нагнулся поцеловать её, но она испуганно отпрянула. Улыбаясь, он протянул ей букет.
 — С днём рождения, мой ангел. Я не мог не прийти в этот праздничный день, а где же дочери?
Лицо Тамары Мурадовны пошло свекольными пятнами, она машинально взяла букет, а Головчин повернулся к тёще.
 — Здоровьечка, уважаемая Клавдия Дмитриевна.
 — Твоими молитвами, — насупилась старуха, — вспомнил жену, потратился даже.
Любаша опустила голову, Головчин глянул на неё.
 — Как дела, Любаня?
Еле слышно ответив: «Хорошо… папа», Люба опустила голову.
 Улыбка ещё плавилась на лице Головчина, но запрыгали влажные губы, побелели щёки. Осклабясь, он шутовски поклонился.
—Незваный гость хуже… что ж, хорошего дня, господа. Ретируюсь, ретируюсь.
 Глянув злобно на Сафрона, круто развернувшись, он ушёл, яростно грохнув калиткой.
 — Тамилочка… предупреждающе и встревоженно выкрикнула Клавдия Дмитриевна, глядя на дочь. — Тамилочка, — уже просительно и срывающимся голосом, повторила она тише.
Слепо глянув на мать, дочь швырнула букет в кусты смородины и убежала в дом, рыдая. Агнесса бросилась за ней, Люба, схватив со стола бутылку воды, понеслась вдогонку.
 — Умеет же, зубастый, насмердить. Захар, достань, пожалуйста, букет из кустов и выброси в урну, не то смородина погибнет, — тихо сказала Клавдия Дмитриевна и, тяжело вздохнув, с минуту молчала с горестным видом, унесшись куда-то мыслями.
За столом воцарилось неловкое молчание.  Выкинув букет, Захар присел, поёрзывая на лавке, наклонился к уху Сафрона, бесцельно водившего пальцем по столу: «Так этот душнила муж изменницы?» Сафрон кивнул, а Клавдия Дмитриевна, вскинувшись, оглядела их печальным взглядом.
 — Вот что, мужчины, всегда выходит из обмана. Всегда, повторяю, всегда, рано или поздно, обман будет раскрыт. Говорят, что от любви до ненависти один шаг, но большинство людей лишено чувства ненависти в силу своих чистых милующих сердец, доброты, благородства, когда же они, прозревают, они не ненавидят обманщиков, не мстят — их сердца кровоточат,  Для них это крах мироздания, а особенно больно им, когда они приходят к прозрению не через шаг жизни, а через тысячи шагов, за которыми годы и ничего уже не исправить. Подлые сердца хитро имитируют любовь, вызывают умело её от других, и шагают, шагают, шагают по этому мерзкому пути, ломая жизнь тем, кто их любит. Но они, знают, о, они знают! знают, что всё раскроется, и они дрожат от страха и злобы, ожидая расплаты, подло продолжая шагать по этому пути. Финал? Когда всё раскроется, они будут ненавидеть ими же обманутых, дико и люто будут ненавидеть, болеть станут, гнить. Я бы поговорку от любви до ненависти один шаг для такого сорта людей перефразировала в,— а от обмана до злобы — один миг. Народ решил проще: любовь зла, полюбишь и козла. Некоторые вымирающие виды козлов внесены в «Красную книгу», человекоподобные, увы, не вымирают… Захар, налей-ка нам коньяка.
Захар суетливо наполнил рюмки. Клавдия Дмитриевна подняла свою, и как у неё водиться, выпила мелкими глотками, как воду, закусывать не стала. Сафрон с Захаром переглянулись и тоже выпили.
В кратком изложении Любаши Сафрон уже знал о разладе между Головчиным и Тамарой Мурадовной, о грядущем разводе супругов, и примерно догадывался о причинах развода. Ещё на именинах Агнессы он увидел фальшивость Головчина, отметив его противную манерность, какую-то порочность в вечно влажных полных губах, заметил его откровенно актёрски похотливые взгляды на Агнессу, прикрытые фальшивым обожанием. Тут к столу вернулась Любаша с мокрыми глазами, без матери и Агнессы и подошла к бабушке.
 — Что, Любаша? — притянула её за руку Клавдия Дмитриевна.
Люба приникла к ней, поглаживая внучку по голове, Клавдия Дмитриевна тихо приговаривала: «Ну, ну, ну, стрекоза моя, сердечко доброе».
Казалось, что празднество испорчено вконец, Захар придвинулся к Сафрону и многозначительно показал глазами на калитку, Сафрон на ухо ему шепнул: «Неудобно, мы всех обидим». Но тут за калиткой звякнул велосипедный звонок и во двор вошли Ге;ра и Саша с букетами флоксов. Смущённо улыбаясь, они затоптались, Люба отстранилась от бабушки, вытерла слёзы.
 — Бабушка, а к нам Сашка и Герман.
 — Ну-ка разверни мою телегу, Любаня, хочу посмотреть на добрых молодцев.
Люба развернула коляску, мальчики ещё интенсивней затоптались, а Клавдия Дмитриевна, рассмотрев их смущённые лица, рассмеялась, вогнав в краску Ге;ру.
 — Герман, да ты прямо-таки жених! Как подрос и модный такой, причёска-то, причёска, вроде телевизионного артиста. Александр Сергеевич… окреп, подрос, а глазища! Ясные, чистые. Велосипеды упрут, закатите во двор и за стол.
Ге;ра с Сашей переглянулись.
 — А Тамара Дмитриевна… цветы, — проговорил Саша, озираясь.
 — Здесь, здесь, немного занята, за стол, мо;лодцы. Любаня, поставь кастрюлю с шашлыком на мангал, остыл, наверное, цветы в воду поставь.
Захар не дал Любе взять кастрюлю, услужливо отнёс сам и поставил на мангал. Тамара с Агнессой подошли к столу через полчаса, взявшись за руки, Тамара Мурадовна обняла мальчишек, присев, весело произнесла:
 — Выпьем за мою мамулю. Ей моя любовь и поклонение щедрому и милостивому сердцу. Мамулечка, милая моя мамулечка, спасибо провидению за то, что оно подарило мне тебя.
— — —
Эти полчаса, рыдая, она провела в спальне с Агнессой, обнимавшей её со слезами на глазах. Тамара быстро, будто её подгоняли, выложила ей всё о своих бедах: о наглости мужа, о том, что она приёмная дочь лучшей в мире матери, о Верочке и её судьбе, о влюбчивой и пылкой Надежде, которая по всему переняла характер ветренного отца, о своей радости — Любаше, любимой дочери, о покойном приёмном отце, которого она боготворила.
Чувствуя к этому прекрасному человеку живое сострадание и нежное расположение, Агнесса успокаивала её, гладила по прекрасным вьющимся волосам и неожиданно, под напором страстного и непреодолимого горячего желания ощутить жалость и любовь к себе со стороны Тамары, всхлипнула, и сказав: «Тамарочка, а я вот с этим живу, и видишь, жизнь продолжается, а я счастлива, как никогда», сняла парик».
 Окаменев на миг, Тамара с потемневшими зрачками, порывисто обняла её. Осыпая глаза Агнессы поцелуями, она быстро шептала, иногда отодвигаясь от неё, жадно вглядываясь в её лицо, будто не верила своим глазам, и вновь и вновь целуя, шептала: «Милая, милая моя, красавица, ты красавица, живое сердце, девочка моя, Бог увидел твою боль и послал Сафрона, человека, который может любить, преданного и чистого. Мамуля моя — сердцевед, с болящим, мудрым и чутким сердцем, она сама страдала, потеряла сына, людей видит, она прочитала сердце Сафрона, а это самая верная кардиограмма, не требующая разбора! Точка поставлена ею — он никогда не может предавать. А ты… ты прекрасна, ты нашла в нашей семье крепкую опору, а я верю в мамину мудрость, её сердце никогда не врёт…
Тамара умолкла, промокая глаза платком. Они долго стояли, обнявшись, Тамара ласково поглаживала Агнессу по вздрагивающей спине.
 — Я нашла Сафрона, приобрела старшую сестру, но я жадная, хочу ещё и мать найти в лице Клавдии Дмитриевны, — говорила Агнесса, целуя Тамару, — но я её немного побаиваюсь, она такая строгая. Давай присядем, кружится голова и ноги ослабели.
Тамара усадила её в кресло, сама села на кровать и рассмеялась.
 — Это первое впечатление многих о моей мамуле. Мои девочки называют бабушку мудрой черепахой Тортилой.У этой доброй черепахи с родными и хорошими людьми лад и понимание, но на ложь, обман, подлость и клевету мгновенно вырастают крепкие зубы древних рептилий. Я видела, как она глядела на тебя, её старый компьютер работает медленно, но всегда выдаёт правильный вывод. Она тебя непременно увидит, она знает, что сердце Сафрона выбрало родное сердце. Не переживай, ты непременно станешь нашей, Любаша уже в тебя влюблена.
 Агнесса заломила руки, жадно всматриваясь в лицо Тамары:
 — Я тебе ещё не всё рассказала. Расскажу, но не сейчас, не в твой праздничный день. Много лет я прожила без семьи, без любимых родителей, они ушли рано, будь они живы, у меня, возможно, была бы другая судьба. Но, наверное, нужно было прожить другую жизнь, без них, чтобы встретить своё счастье, Тамарочка. Все сейчас переживают и волнуются, нам, наверное, нужно собраться и пойти к столу. Встаём, приводим себя в порядок и идём?
 — Идём, Агнессочка, — встала Тамара.
У двери спальни Агнесса неожиданно остановилась, и, взяв руку Тамары, приложила к животу.
 — Правда? Ты уже проверялась? — ахнула Тамара.
 — Я никогда не была беременной, но то, что сейчас чувствую совершенно новое чувство, какого никогда не ощущала — так сладко сердце ноет!
 — А задержка есть?
 — Третья неделя пошла, всё чисто. Проверила вчера полоской, беременна..
 — Быть добру, быть добру! Боже мой, Агнесса, милая, уже говорила Сафрону?
 — Говорила о предчувствие, он жаждет этого. Мы решили, что девочку назовём Тамарой в честь моей матери, мальчика…ещё не решили.
— А вдруг Бог даст и девочку и мальчика? — Тамара приобняла её, — Ты проси, проси, Он услышит!
— — —
С приходом Геры с Сашей компания ожила, лица повеселели. Клавдия Дмитриевна дотошно расспрашивала Сашу о семье, как он учится, чем увлекается, о здоровье родителей, Матвее. О нём Саша говорил скомкано, краснея, врал, говоря о Матвее в фальшиво-превосходной степени, называя его дядей. Клавдия Дмитриевна смотрела на него задумчиво и ничего не говорила. Допросила и Геру о его работе, об Игорьке (о нём она знала от Любы), Ге;ра говорил стеснительно, тихим голосом.
— Детки, детки, — вздохнула она, когда Ге;ра замолчал. И тут Саша весело сказал:
— Люба, а мы на реку планировали, жара такая, мы в плавках уже. Поедем, Люба?
Люба радостно привскочила.
— Бабушка, мама, мы поедем!
Переглянувшись с дочерью, Клавдия Дмитриевна хитро усмехнулась.
— Пусть едут, жарища такая, расплавиться можно. Любаша, если утонешь, домой не приходи, — закончила она под хохот гостей.
Захар вскочил и толкнул Сашу в бок.
 — Я с вами. Люба, велик ещё один есть?
Велосипед нашелся, и четвёрка рванула к реке. За столом остались Клавдия Дмитриевна, Сафрон, Агнесса и Тамара. Тамара принесла чай, ставя хрустальный стакан армуды перед Агнессой, ласково погладила её по плечу. Пока дочь ухаживала за гостями, Клавдия Дмитриевна оценивающе посматривала то на Агнессу, то на Сафрона.
— Ты быстро сошлась с моей дочерью, — начала она, отпив чая, — у неё доброе и чуткое сердце, оно льнёт к добрым сердцам, Агнесса. Имя у тебя редкое по нынешним временам, но в годы моей молодости это имя было модным, в школе со мной две Агнессы учились. Одну мы звал Агня, другую — Аганя. Кто-то из близких был с этим именем?
— Нет, мой покойный отец назвал меня Агнессой в память о моей защитнице святой мученицы Агнессы. Мой отец поляк, католик, имя Агнешка популярно в Польше.
— Вот как! Не слышала о такой, Тамарочка недавно мне читала о святой Клавдии Римской, преданной смерти вместе с дочерью Евгенией за веру Христову. Расскажи-ка, детка, о своей защитнице, — подняла брови Клавдия Дмитриевна.
Отметив это, детка, сказанное добрым и ласковым тоном, Агнесса стала рассказывать, разгорячилась с середины рассказа, щёки покрылись румянцем, рассказала, что она была в Риме в бази;лике святой Агнессы. Клавдия Дмитриевна промокнула глаза платком.
— Вот ведь люди были, а?! История кажется сказочной, но ведь правдой является то, что людей в те жестокие времена за веру несколько веков жестоко пытали, вешали, сжигали, рубили, вешали, распинали, бросали в пасти диких животных, а они своей кровью и верой победили дикое язычество. Значит, ты католичка?
— Нет, крещена в православной церкви, мама у меня грузинка, её звали, как и вашу дочь Тамарой.
— Ах, вот оно что! — даже привстала возбуждённо в коляске Клавдия Дмитриевна, — Тамара для меня дорогое имя не только потому, что дочь так зовут. Сафрон, ты рассказал Агнессе о бабушке и обо мне?
Сафрон смущённо кивнул.
— Ну и правильно, правильно, у влюблённых не должно быть секретов. Это ведь, Сафрон, не только моя история, она и твоя, а теперь и твоя, Агнесса, — улыбнулась она, — а родители твои живы, братья, сёстры, родственники есть?
— Родители умерли, — опустила голову Агнесса. — Я у них была одна. Родственники… должны быть в Грузии, но я никого не знаю.
 Клавдия Дмитриевна помолчав, вздохнула и повернулась к Сафрону.
— М-да, и это знак. Ты должен был встретить именно её, чтобы начать счастливую жизнь с чистого листа. Агнесса, Сафрон, подойдите ко мне.
Сафрон с Агнессой, тушуясь, подошли.
— За руки возьмитесь и наклонитесь.
Поцеловав их в головы, вытирая слёзы, она сказала:
— Любите друг друга, живите долго и счастливо. Вы меня утешили. Тамарочка, налей-ка нам шампанского, в таких случаях пьют только его, в нём живёт новая жизнь.
— За вас мои дорогие, — подняла она бокал и выпила до дна. Тамара Мурадовна лукаво глянула на Сафрона с Агнессой.
— А горько-сладко?
— В самом деле, недочёт, — рассмеялась Клавдия Дмитриевна, Агнесса с Сафроном, смеясь, обнялись и поцеловались.
— Ну, совсем старуху утешили, — вытерла глаза Клавдия Дмитриевна. — Я покачу немного отдохнуть. Тамарочка, проводи меня, а вы веселитесь.
Дочь хотела развернуть коляску, но мать остановила её, молодо рассмеявшись:
— Утром смотрела телевизор, оказывается сегодня ночь Ивана Купалы. Вспомнилось мне, как меня тринадцатилетнюю, подружки сманили под утро в ночь Ивана Купалы в лес. Папоротника мы там не нашли, но от полевых цветов не преминули умыться. Не можете себе представить, какая это свежесть так умыться на рассвете и как долго и горячо билось сердце в мечтах о девичьем счастье.
— Мама, — расхохоталась дочь, — ты была такой романтичной?
— Дурой была молодой, — подморгнула она Сафрону с Агнессой.
Тамара Мурадовна предложила Сафрону сыграть в нарды. Они пили чай и играли. Под весёлый хохот Агнессы Тамара Мурадовна всухую его разгромила, а после стала учить играть Агнессу. Солнце было уже низко, когда вернулись весёлые и голодные Захар, Любаша, Саша и Ге;ра. Разогрели шашлык, сделали салат и все вместе сели за стол.
 Захар опять сидел рядом с Любой, он уже называл её Любашей. Хохоча и поглядывая на него, она рассказала, что они устроили соревнование на заплыв под водой, а Захар всех их досмерти перепугал. Проплыв под водой не прямо, а довольно далеко вдоль берега, он тихо вылез на берег, улёгся на песок, а им пришлось его в панике искать.
Часам к восьми вечера Саша с Ге;рой засобиралась домой, напомнив Любаше, что завтра ждут её на дне рождения дедушки Саши. Ей очень хотелось попасть на празднество, но уверенности, что бабушка её отпустит одну на велосипеде, не было, и она шепнула Саше на ухо, чтобы завтра непременно он позвонил ей и пообещал бабушке, что они с Герой приедут за ней и обратно проводят до дому.
     Было тут, конечно ещё нечто. Её тянуло к Захару, было интересно с взрослым парнем. Однотипная стадия общения с ровесниками прискучила. Захар ей нравился простотой, тем, что не строил из себя всезнайку, не задавался, говорил молодёжным сленгом о знакомом и понятном, да и симпатичным был и юморным. И, конечно же, женским естеством не могла она не чувствовать, что он не равнодушен к ней, а это было приятно.
 Когда Саша с Герой уехали, компания уселась чаёвничать, Люба предложила играть в карты. Агнесса отказалась, Тамара Мурадовна повела её показать своё детище — цветник, он был в торце дома, на солнечной стороне. Отдельно от многолетников расположились розы в цвету — белые, алые, розовые, кремовы,, восхитившие Агнессу. Тамара говорила о любви к многолетникам, а они и впрямь поражали пышностью, многоцветностью и живой красотой. Цвели астильба с россыпью розовых ёлочек, фиолетовая аквилегия, жёлтые лилейники, розовые, красные и белые флоксы, мальва и гортензия, разноцветные бархатцы, львиный зев, розовощёкая лобелия, разноцветная циния, красавица шток роза.
Женщины, обе страстные цветоводы, живо говорили о всяких хитростях выращивания цветов, делились личным опытом. У кирпичного забора стройным отрядом выстроился ряд пышных папоротников. Агнесса с нежностью погладила куст, пожаловалась, что папоротник не хочет у неё расти. Расспросила подругу, как она его вырастила, Тамара посоветовала пересадить во влажное, не солнечное место.
 Компания всё ещё играла в карты, чаёвничая и беседуя. Тамара Мурадовна к одиннадцати ушла отдохнуть, а Сафрон с Агнессой решили прогуляться. Посмотрели со стороны на храм, сходили к реке, вернулись в первом часу ночи, Захар с Любашей азартно резались в «дурака». Тамара Мурадовна была у матери, но вышла встретить Сафрона с Агнессой.
 Первый час ночи был на исходе, взглянув на часы, она просительно напомнила Любаше, что пора ложиться спать, а на её жалобное: «Ма-а-а-м…лето ж», уже построже повторила: «Спать, спать, доченька». Любаша покорно встала, весело бросив Захару: «Пока, четырежды «дурак». Сафрона и Захара поместили на веранде на кушетках, Агнессе Тамара Мурадовна постелила в своей спальне, сама устроилась у матери в раскладном кресле. Любаша легла в «девичьей», так звали здесь комнату сестёр.
5.

Ночь была светлой и беспокойной для всех, никто долго не мог заснуть. Захар лежал, задумчиво уставившись в потолок, Сафрон попытался с ним заговорить, но он отвечал односложно, в конце концов, повернулся лицом к стене, бросив устало: «Давай, покемарим немного, спокойной ночи, брат». Улыбнувшись, Сафрон пожелал ему спокойной ночи, хорошо зная, что если друга что-то проняло, он становится задумчивым, нервным, уходит в себя и лучше какое-то время его не трогать. О причине такого настроения Захара он догадывался.
Но не только он заметил то, как Захар нежно и ласково, а порой даже зачарованно, смотрел на Любашу, как стал услужлив и робок. В какой-то момент Сафрону подумалось, что видит Захара, которого не знает. Конечно же, мление Захара сразу заметили мать и бабушка с её соколиным взором. Ухаживая за гостями, Тамара Мурадовна между делом бросала улыбчивые взгляды на дочь, да и Клавдия Дмитриевна поглядывала на внучку усмешливо, но с нежным обожанием. Пару раз она с дочерью понимающе переглянулись.
А Любаша, разгладив в детской покрывала на кроватях сестёр, бесцельно походила по комнате, постояла у окна, глядя в светлое небо, и присела на кровать. Она смотрела на кровати сестёр и ей вспоминались их проказы, бесконечные разговоры о дне прошедшем, чудился заливистый смех Нади и спокойный голос их любимицы и умницы Верочки, красочно рассказывающей им содержание очередной прочитанной ею книги.
 Они слушали её затаив дыхание, а она, маленькая, переспрашивала Верочку, когда не понимала какие-то выражения; ей виделась молодая красивая мама, целующая их и желающая спокойной ночи, как она тихо входила в два, три часа ночи, а они, замирали, делая вид, что спят. Мама пыталась строго сказать: «Девочки, пора уже спать», но строгость у неё не выходила. Улыбка сквозила в голосе и тогда они вскакивали, бежали к ней, как котята к кошке, и целовали, целовали, целовали, целовали, а на её лице блестели счастливые слёзы. У Любаши что-то булькнуло в горле, давящая теснота сдавила грудь, конвульсивно всхлипнув, она закрыла лицо руками, и, проговорив: «Этого никогда уже не будет, никогда, никогда!» разрыдалась.
 Она рыдала, уткнувшись лицом в подушку. Но утомление суетного дня сказывалось. Она легла на спину, глядела в потолок, помаргивая влажными ресницами, глаза смыкались. Ещё минута, другая и она, сомлев, вздохнула и уснула. Ей снился сон. Она плыла в лодке с Захаром, им было весело. Захар, сильный и мускулистый, грёб, лодка неслась по водной глади к горизонту, где из воды выступало оранжевое солнце, окрашивая воду в ароматный апельсиновый сок. Когда солнце, с весёлыми глазами, как в книжках для детей. повисло на водой, Захар бросил вёсла, они смеялись, а лодка сама неслась к горизонту.
Тамара раза три приходила к Агнессе пошептаться на минуту-другую и, наконец, извинившись, ушла к матери. По всему, она вымоталась за этот беспокойный день, полный хлопот и испорченного настроения приездом мужа. Чувствуя её настроение, поцеловав её в лоб, Агнесса пожелала ей спокойной ночи.
 Сама же заснуть не могла. Думала о том, как круто изменилась её жизнь от встречи с Сафроном, какое счастье быть рядом с прекрасными людьми, которые принимают тебя с открытым сердцем, не говорят штампами, не придумывают отговорок в разговоре не бегают глазами, не подлаживаются под собеседника, и могут слушать других, а ты с двух их слов, проникаешься к ним доверием.
Ей неожиданно вспомнилась весёлая реплика Клавдии Дмитриевны про её ночной вылазке с подругами в ночь Ивана Купалы, она даже нарисовала в голове красочную картину с собой обнажённой среди папоротников, а перед глазами неожиданно встали кусты у забора, и она уже не могла ни о чём другом думать. «Я хочу ребёнка, а такой ночи, которая бывает раз в году, у меня больше никогда не будет. Будто всё специально сошлось, я видела радугу, а теперь ещё и папоротник в ночь Ивана Купалы, — билась в голове навязчивая идея, — я должна непременно пойти, загадать моё самое горячее желание на исполнение. Умыться росой, не упустить этот единственный шанс! В чём же дело?! Тихо проберусь к забору, все спят, никто не узнает. А хотя бы и узнают? Пусть посмеются надо мной!» 
Она тихо встала, глянула в окно. Небо светлело, стояла изумительная тишина. Где-то проснувшийся петух не по будильнику подал хриплый голос, коротко просвистела далёкая электричка, рыкнул сонно соседский пёс, коротко хохотнула на близкой реке чайка, «Пора, — прошептала она и в ночной сорочке, взяв в руки тапочки, чтобы не шуметь, босиком, на цыпочках вышла в прихожую. Осторожно открыв дверь, ступила на покрытые росой ступени, надела тапочки и по влажной, выложенной плиткой дорожке, пошла к цветнику, но остановилась, испуганно вздрогнув, повернувшись на изумлённый шёпот Любаши: «Агнесса! Вы в порядке?»
За открытыми окнами комнаты стояла Любаша в ночной сорочке. Агнесса приложила палец к губам: «Тс-с, Любаша, тихо, тихо, ты что не спишь?» — «Не знаю, вдруг проснулась» — «Иди сюда, тебе это тоже не помешает, красавица». Лёгким ветерком Любаша слетела из окна на дорожку, заворожённо глядя на Агнессу, а она взяла её за руку, шепча на ухо: «Помнишь, бабушка говорили сегодня о ночи Ивана Купалы? Такая ночь бывает только раз в году, лапонька. Загадай желание, только не на последний айфон, это всё проходящее, загадай, что-то важное для себя, важное для женщины, для будущей счастливой жизни».
У кустов папоротника они остановились. Влажные стебли были похожи на мифические египетские опахала. «Как жаль, что он не цветёт, — прошептала Агнесса, — загадывай желание, только одно, самое заветное». Любаша на мгновенье задумалась и закивала, жадно глядя ей в лицо. «А теперь делай, как я, — Агнесса наклонилась к кусту, собрала в ладони росу с листьев, приложила руки к лицу, воскликнув: «Боже мой, как приятно!» Любаша зачарованно сделала также, они повторили омовение ещё несколько раз. Взяв Любашу за руку, Агнесса прошла с ней к дому, шепнув ей у окна: «А теперь спать, теперь всё непременно сбудется. Никому не говори, пусть это будет нашей с тобой тайной». Она помогла Любаше влезть в окно, послав воздушный поцелуй, вернулась в дом и скользнула под одеяло. Через минуту сон унёс её в своих мягких и тёплых объятьях.
— — —
Всем дали выспаться, но Захар проснулся, когда все ещё спали. Бесцельно побродив по участку, закурив, он уселся в беседке. Появившаяся Тамара Мурадовна удивлённо поинтересовалась, почему он так рано встал, не беспокоило ли его что-то. Смущаясь, он пробормотал, мол, всё прекрасно, он всегда встаёт рано. Посмотрев на него изучающе, она рассмеялась: «Замечательно, мужские руки мне понадобятся. Залей самовар водой и разожги». После он толок грецкие орехи в ступке (Тамара Мурадовна собиралась приготовить пахлаву), нарезал сыр, колбасу, ветчину, помогал сервировать стол, они разговорились.
 Она расспрашивала его о родителях, учёбе, о знакомстве с Сафроном, о его впечатлении от Баку. В начале он тушевался, но она вела себя так непринуждённо и просто, что разговорился, а она, — прилежная ученица мудрой матери, слушая его и наблюдая за ним, мысленно составляла его психологический портрет, а он складывался довольно приятным. Самовар закипел, заварив чай в большом чайнике, она стала укутывать его в полотенце, но обернулась, услышав голоса Агнессы и Сафрона.
—  Доброе утро, Тамарочка! — обнимая её и целуя, воскликнула Агнесса, — чем помочь, душа моя?
— Захар уже помог, — рассмеялась Тамара, любуясь её прекрасным цветом лица и сияющими глазами, — счастливой будет его жена, встаёт ни свет, ни заря, руки работящие, голова не по годам здравая.
Сафрон переглянулся с Агнессой.
— То, что он голова, Сократ на максималках, — непреложный факт, я в этом много раз убеждался.  Но только что-то, брат, загрустил, квёлый такой. Не выспался? — рассмеялся Сафрон.
Захар пожал плечами.
 — Одни спят, другие работают. Каждому своё, было написано на воротах одного не бюрократического заведения.
Все расхохотались, и в этот миг на пороге, томно потягиваясь ,появилась заспанная Любаша, весело прозвенев колокольчиком:
— Народ, доброе утро, а чего вы тут делаете?
И тут же, вприпрыжку слетев с крыльца, как ребёнок, подбежала к матери, расцеловав со словами: «Доброе утро, самая лучшая мама в мире», бросилась к Агнессе со словами: «Доброе утро, Агнессочка» и прижалась к её груди головой, Агнесса рассмеялась, целуя её в голову. Любаша повернулась к матери: «Мам, чем помочь?» Тамара Мурадовна не могла скрыть своего изумления, да и на всех лицах, за исключением улыбающейся Агнессы, бродило удивление, невольно все переглянулись.  Но ещё большее удивление реакция Любаши вызвала у глазастого Захара: он хорошо помнил, что вчера Любаша почти не общалась с Агнессой, а сегодняшние их обнимашки выглядели такими поразительно доверительными, будто они давно на дружеской ноге. Он бросил взгляд на Сафрона, но и у того на лице было раздумье, хотя он и улыбался.
— Что это с вами? — оглядела всех Любаша, — вы в замри играете? Так чем помочь, мам?
Тамара Мурадовна, сдерживая смех, взяла себя в руки.
— Мне Захар уже помог, пойду, гляну в духовку на пахлаву и маму прикачу, рассаживайтесь, закусите. 
Минут через пятнадцать она появилась с матерью. Компания встала из-за стола, приветствуя Клавдию Дмитриевну, Любаша подбежала к бабушке, обняла, старуха погладила её по голове: «Доброе утро, стрекоза».
— Сядьте вы уже наконец, — сказала она, — стоите, как депутаты перед Брежневым. У меня столько наград нет, но есть одна особо важная, хе-хе, я пережила орденоносца и вижу перед собой родные лица, даст Бог, доживу до внуков. Как спалось, господа гости?
Под их нестройный и весёлый ответ, она перекрестилась.
— Вот и прекрасно. Какой аромат! Чудная у тебя пахлава вышла, доченька, Мурад мой говорил в таких случаях, царствие ему небесное: «В ро;те тает» и смеялся, да, родной мой всегда заразительно смеялся при этом. Так вы, значит, к Голубятниковым? Передавайте привет Сергею Андреевичу и супруге, от нас ему подарочек передадите, подсластите праздник. Тамара, завернёшь пахлавы Голубятниковым и бутылочку присовокупи.
Она обвела компанию взглядом, остановив его на Агнессе.
— Не будешь возражать, если я тебя Аганей буду называть, а то Агнесса, баронесса, стюардесса.
Все расхотались, Агнесса, рассмеялась.
— В школе меня все школьные поэты склоняли, один раз даже дурандессой обозвали.
— Хорошее у тебя имя, памятное для меня из юности, я буду называть тебя мягче, проще, по-матерински Аганей.
— О, Клавдия Дмитриевна! Я буду только рада! Так ласково звучит, по-домашнему —
 Аганя, — прижала руки к груди Агнесса.
— И вот что, Аганя… Сафрон — мой сынок, мы его приняли в семью без голосования, хе-хе, и обсуждения в третьем чтении. Только глупые вопросы обсуждают в трёх чтениях. Господь Моисею дал десять заповедей раз и навсегда без обсуждений. Ты теперь тоже наша дочь и в обиду тебя не дадим, наш дом — твой дом…
Неожиданно рассмеявшись, она вставила:
— Недавно доченька нашла значение моего имени. Про меня написано, что Клавдия отличается быстрыми и резкими суждениями и для неё важно именно первое впечатление, а если оно окажется отрицательным, то его исправить будет практически нереально.  И, кстати, моё имя переводится, как хромоножка, но это, хе-хе, судьба перенесла на мою старость, а в институте все девки завидовали моим стройным ножкам. Между прочим, сказано ещё, что аргументы в пользу исправления своего суждения Клавдия не принимает.
Завтрак прошёл весело и непринуждённо. Любаша опять сидела рядом с Захаром, он ухаживал за ней, но в этот раз был раскован, разошёлся, рассказывал анекдоты. Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна смеялись, но слежка, продолжалась — взгляды их останавливались на заливисто хохотавшей Любаше, отмечая, как сияют её глазки, как ласково смотрит она на Захара. Мать с дочерью успели уже переговорить между собой, обсудив нюансы Любашиного поведения, а мать постановила: Любаша млеет, а парень неровно дышит. 
Гости стали собираться к отъезду, шумно благодарили Клавдию Дмитриевну и Тамару Мурадовну, а Клавдия Дмитриевна, поцеловав Агнессу неожиданно взяла её за руку.
— Аганя, прокати-ка меня за дом, к цветнику
 За домом старуха, помолчав, говорила:
— Аганя, не хотела этого говорить при всех, чтобы не задеть дочь, ей и так туго. Знаю, что твои дела ведёт мой зять. Это подлец высшей марки, поверь, не обиженная тёща во мне говорит, говорю, как человек поживший и знающий людей. Я видела, как он посмотрел на Сафрона, уходя, чуть ли не зубами заскрежетал, у меня аж сердце упало. Этот лис жаден, хитёр, похотлив, подл, злопамятен. Он, вор, Аганя, всегда готовый надуть. Подумай над моим предложением, много лет я в финансовой сфере проработала и у меня есть люди, проверенные временем, которым я доверяю. Советую расстаться с конторой Домкратыча, и перейти под крыло одного моего друга, в котором я уверена, как в себе. Подумай, детка, от таких юристов, как мой зять нужно бежать. Дай я тебя обниму, моя красавица. Ты ещё не видела двух моих дочурок красавиц. Старшая Верочка заболела, температурит, а среднюю Надежду любовь погнала в Екатеринбург к жениху. ох, девчонки, девчонки. Жду вас у себя в Питере.
Агнесса припала к ней.
— Ну, всё, всё, Аганя, поедем к нашим, а то они нас заговорщиками посчитают.
Агнесса заплакала.
— Я мать обрела, семью, Клавдия Дмитриевна. Я уже стала забывать, что такое ласка и участие матери.
— Успокойся, успокойся, доченька, я люблю тебя, и поехали на этой колеснице судьбы к семье, — погладила её по спине Клавдия Дмитриевна, вытирая слёзы платком.
Они вернулись к компании, Захар держал в руках сумки с подарками для Сергея Андреевича и Игорька.
— Ну, хорошего вам настроения и доброго дня, — Клавдия Дмитриевна обвела друзей взглядом, — Голубятниковым мои наилучшие пожелания. Иди-ка сюда, Сафрон-джан, я поцелую тебя, — она приобняла его, отстранилась, вглядываясь в его смущённое лицо, глянула на Захара, — иди и ты сюда.
Захар подошёл, остановился, смущённо переминаясь с ноги на ногу. Клавдия Дмитриевна, рассмеялась.
— Принят. Друг Сафрона — наш друг.
Захар неожиданно, стеснительно улыбнулся.
— Я, возможно, ещё приеду в Вырицу, можно к вам зайти?
— Конечно, Захар, заходи, будем рады тебе, — радушно ответила Тамара Мурадовна, а Клавдия Дмитриевна удивлённо подняла брови.
— У тебя в Вырице родственники?
Захар покраснел ещё гуще, ляпнув:
— Так …друзья… на реку схожу поплавать…лето ж…
Клавдия Дмитриевна подняла брови.
— Поплавать? Не далековато ли, Захар джан? До залива из Питера, наверное, ближе будет и дешевле.
 Пунцовая Любаша хрустела пальцами, глядя куда-то в сторону, Тамара Мурадовна поправляла причёску, опустив голову, Агнесса с Сафроном мялись. Захар топтался на месте, осознавая свой досадный прокол, готовый провалиться сквозь землю.
— Конечно, приходи, Захар, мы здесь до конца августа и в Питере будем тебе рады, приходи с Сафроном и Агнессой, — быстро попыталась исправить ситуацию Тамара Дмитриевна, чтобы не дать матери продолжить допрос и так уже вогнанного в краску Захара. Клавдия Дмитриевна глянула на пунцовые щёки Захара, вопросительно на дочь, видимо, замедленно осознавая, что сказала что-то не к месту, и быстро проговорила:
— Приходи, приходи, Захар, будем только рады, до встречи, дорогие мои.
Таксист сигналил у ворот. Бросив быстрый взгляд на Любашу, опустившую голову, Захар рывком открыл калитку, бросил подарки в багажник, уселся на переднее сиденье, за ним вышли Агнесса, Сафрон и Тамара Мурадовна, а Любаша, как только они вышли, вскочила, и со слезами на глазах, простонав: «Бабушка! Ты хотя бы понимаешь, какой кринж ты выдала?!» убежала за дом.
Тамара Мурадовна расцеловалась с Агнессой и Сафроном, наклонилась к окну, сказав Захару ласково:
— Захар, приезжай к нам, мы тут до конца августа, будем рады тебя видеть.
 Он что-то невнятно пробормотал. Проводив глазами машину, она вошла во двор, глянула на мать вопросительно.
— За дом убежала, чуть не ревёт, — развела руками Клавдия Дмитриевна, извини, старую, старосветскую балаболку, видимо, что-то не по делу ляпнула, вогнала парня в краску. Любаша мне выговорила, мол, я какой-то кринж выдала. Что это за таракан такой?
Дочь рассмеялась.
— Это мамуля на их жаргоне типа испанский стыд.
— Надо же, — недовольно буркнула Клавдия Дмитриевна, — всё-то у них не по-русски, как учителя с ними справляются, со словарями что ли?
 — — —
Компания несколько минут ехала, молча, Агнесса пыталась заговорить с Захаром, он отмалчивался, руку Сафрона с плеча он сбросил, а через некоторое время угрюмо повернулся к таксисту:
— В Питер отвезёшь?
— Да хоть в Москву, плати бабосики, и — поехали, — ухмыльнулся тот.
Пришлось водителя попросить остановиться и на обочине долго уговаривать Захара успокоиться, не портить всем настроения, взять себя в руки. Подёргавшись, он согласился.
По разбитой узкой гравийной дороге, по обе стороны которой тянулись заполненные водой канавы, с проросшими из них скудными вётлами, они въехали в дачный посёлок.  По обе стороны узкой дороги расположились дома с цветниками, огородами, парниками. Дома ярко сигнализировали о скромном достатке хозяев. Некоторые избы уже покосились от старости, кирпичных домов не было, в основном деревянные, обшитые вагонкой или срубы, построенные давно, с заборами из штакетника, кое-где с из металлического профнастила. С интересом рассматривая бедные окрестности, Захар выдал очередной перл: «Блин, на машине времени въехали из капитализма в социализм».
 Остановились у ворот. За ними гремела музыка, калитка была открыта. Они вошли во двор через мостик, над которым была устроена арка из металлических дуг, густо оплетённая плющом и цветущими разноцветными весёлыми вьюнками-грамофончиками.
6.

Их сразу увидел Саша, игравший в настольный теннис с Герой, судьёй был маленький Игорёк, никого из взрослых рядом не было. Увидев гостей, Саша выключил радио, швырнул ракетку на стол и рванул к ним, за ним пошли улыбающийся Ге;ра и Игорёк.
— Друзья мои, прекрасен наш союз! Он, как душа, неразделим и вечен. Дедушка с другом за домом курят и философствуют, деды уже неплохо наклюкались, обошли бабулин надзор, а бабушка с подругой куховарят, — радостно протараторил Саша
 Ге;ра стеснительно поздоровался, а Игорёк подбежал к Сафрону, радостно прозвенев: «П…п … ривет а-а-фрон», и с любопытством уставился на Агнессу, звонко сказав, выговаривая и растягивая слоги: «П…п … ривет…» С повлажневшими глазами она растерянно сделала к нему шаг, присела на корточки, обняла, отодвинулась, всматриваясь в его милое личико.
— Здравствуй, ангел, меня Агнесса зовут.
— Нес…са, — повторил мальчик, — а у в-а-а-а-с есть дети?
— Нет пока, но обязательно будут, — чуть не заплакав от умиления, она обернулась к Сафрону, который усиленно тёр глаза, словно в них попала пыль.
— Ко-о-огда будут, я с ним подру… Игорёк запнулся и окончил … жусь.
«Господи, Господи, с ним, с ним, он сказал с ним! Мальчик, у меня будет мальчик, маленький Сафрончик! Устами невинного ребёнка, мне подан очередной знак», — забывшись, она сжимала руки малыша. Мотнув головой, будто прогоняет наваждение, поцеловав малыша, она повернулась к Захару:
— Захар, вручи же подарки Игорьку.
Захар присев на корточки, протянул мальчику большой набор лего и коробку с автомобилем, работающим от пульта.
— Вау-у-у! рикольно! пасибо! — сорвавшимся голосом выкрикнул Игорёк, вызвав у всех улыбки, добавив, — па… сибо, па… сибо, па…сибо! Ге;рка, смотри а-а-шинка, са… ама будет ездить!
Из-за дома вышли Сергей Андреевич, улыбающийся Твердохлебов с Борисом, за ними трусил Карацюпа.   
— Ба, да очаровательная гостья знакома с моим соседом и другом, — вскричал Сергей Андреевич, с удивлением глядя, как Агнесса обнимает и целует Алексея Даниловича, — наш пострел везде поспел. У тебя хороший вкус, Лёша.
Борис церемонно поцеловал руку Агнессы, весело проговорив: «Гора с горой…», пожал руки Сафрону и Захару. Сергей Андреевич, не сводя глаз с улыбающейся Агнессы, галантно склонил седоватую голову, поцеловав ей руку, удовлетворённо крякнул со словами:
— Сердечно приветствую прекрасную леди и гостей в нашей скромной обители, а зовут вас, леди?
— Агнесса.
— Я не сомневался, что у прекрасной леди и имя должно быть прекрасным! — воскликнул Сергей Андреевич, поворачиваясь к Сафрону, который гладил Карацюпу. — привет, привет, Сафрон, похититель прекрасных дам.
Он обнял его, держа за плечи, отодвинулся.
— Ты, что ж, постишься, брат? Тебя ветром не сдувает? Мы тебя откормим (он расхохотался), а к Рождеству заколем, а друг твой, вижу, ест хорошо. Тоже из Баку? — повернулся он к Захару, протягивающего ему руку:
— Захар, самый, что ни на есть коренной питерец, родился на славном Лиговском, — Захар улыбался, по всему, он отходил от надлома, а старик ему понравился.
— Так, так, держи краба, земеля, — протянул ему руку Андрей Сергеевич, по своей привычке намереваясь проверить силу гостя, но ойкнул сам — Захар стиснул его руку словно тисками.
— Отлично, — удовлетворённо качнул он головой, — всё в порядке, имя русское, рука мужская, да ещё и наш питерский. А это Алексей, Алексей Данилович мой сосед, с которым меня связывает давняя дружба.
Алексей Данилович, пожимая руки Захару и Сафрону, рассмеялся.
— Я и с мо;лодцами давно знаком, Сергей.
— Во как! М-да, мир тесен. Прошу, прошу, к столу, дорогие гости — широким жестом пригласил гостей Сергей Андреевич, направляясь к столу, но Захар его остановил.
— Спиннинг и шуруповёрт вам, печь вашей супруге, в пакете горючее.
Брови Сергея Андреевича дёрнулись, глаза повлажнели.
— Уважили, уважили, Саша, Ге;ра, снесите подарки к дому, — глянул он благодарно на компанию.
 Из большого и старого деревянного дома, окрашенного бурой краской, на крыльцо вышла Ольга Николаевна с подругой, симпатичной женщиной средних лет с бейсболкой на голове козырьком назад, которая придавала ей озорной вид и молодила. Ольга Николаевна замерла на крыльце, обводя компанию глазами, но через секунду лицо изменилось, глаза засияли её неповторимой милой улыбкой, она всплеснула руками.
— Господи, какие молодые, красивые! Сафрон…
Она спустилась с крыльца, порывисто обняв его, отодвинулась, вглядываясь любяще в его смущённое лицо, подала руку Захару, представилась засмущавшейся Агнессе. Лицо Ольги Николаевны, на котором ещё тлела улыбка, дарованная Сафрону, распылалось, она, было, протянула руку, но в следующий миг порывисто обняла Агнессу:
— Я вас уже знаю. Саша нам все уши прожужжал какая вы красивая и это сущая правда, Агнесса, вы красавица.
— Солнце русской поэзии, мыслит по-пушкински, шалун обещает стать таким же дамским угодником, — погрозил пальцем покрасневшему Саше Сергей Андреевич.
 Прежняя мысль, родившаяся в Агнессе на именинах Тамары, о людях, к которым через минуту чувствуешь близость, родство и доверие, кому можешь легко поверять свои мысли, будучи уверенной, что тебя поймут, вернулась к ней. Она бросила быстрый взгляд на Сафрона, глядевшего на неё и Ольгу Николаевну горящими и любящими глазами, добавив к своей мысли: «Хорошее льнёт к хорошему». Ольга Николаевна повернулась к своей подруге, всё ещё стоящей на крыльце:
— Это моя школьная подруга Светлана Ивановна, жена Алексея Даниловича.
Женщина помахала компании.
— Серёжа, покажи, пожалуйста, гостям наши удобства, они ведь с дороги. Только, пожалуйста, не начинай петь себе осанну великого изобретателя, будь поскромнее, — улыбнулась мужу Ольга Николаевна. Саша с Герой, прыснув одновременно, весело стукнули по рукам, как люди, знающие нечто, кроющееся за её словами.
— Хотя подожди, Сергей, с тебя станется, — взяла она Агнессу за руку, — я гостью сама отведу, нечего ей слушать твою похвальбу, а мужчины потерпят.
Женщины вернулись к компании весёлые, Агнесса хохотала:
— Ватерклозет вашей конструкции, Сергей Андреевич, имеет несомненное преимущество перед вагоном поезда, поскольку не качается и не трясётся.
Ольга Николаевна повела её в дом, а Сергей Андреевич, повернулся к мужчинам.
— Прошу, господа, лицезреть, хе-хе, удобства. Не обессудьте, мы, конечно, живём не в хоромах, как Ставропольский гаишник с золотым унитазом, недавно показанный по ТВ, но с удобствами, культур-мультур, понимаешь ли.
Борис с Алексеем Даниловичем, посмеиваясь, не пошли за всеми, а компания прошла к задней стороне дома. К его глухой стороне было пристроено помещение с дверью, оно стояло высоко от земли, к нему вели шесть ступеней. Здесь они остановились. Сергей Андреевич говорил со смеющимися глазами:
— Данное строение обязано существовать в любом приличном доме, но моё имеет некоторые не характерные особенности в сравнении с городскими квартирами, и я вынужден предоставить вам некоторые технические характеристики. Надеюсь, господа, что хотя бы раз вы ездили в поездах. Короткий обзор эксклюзивного санитарного узла моей конструкции. Унитаз вагонный с педалью, друг железнодорожник ссудил, на стене бак с водой, она подаётся из скважины, имеется также умывальник с подогревом воды, зеркало, освежитель воздуха, свет и даже хрустальная люстра. Желающим осмотреть сей шедевр моей конструкторской мысли, рекомендую пользоваться перилами, при подъёме на небеса. Обратите внимание на информацию «Свободно» – «Занято» на двери ватерклозета, внутри поворотный рычажок, — закончил он с лукавой улыбкой, широким жестом, показывая на дверь, будто приглашал к накрытому столу.
 Саша с Герой опять прыснули, перемигнувшись. Захар вышел из туалета хохоча, пожал руку Сергею Андреевичу.
— Зачёт мастеру. Леонардо да Винчи и Кулибин на минималках нервно курят трубку.
 Сафрон сказал, что впервые сошёл на той же станции, в которой садился в вагон.
Сергей Андреевич хохотал:
— Голь на выдумку сильна. Вот за что люблю я наш русский народ — мы всегда находим положительное в вещах, в которых эвропейцы видят только отрицательное.
Хохоча, двинулись к столу. Смеясь, рассаживались за большим столом у парника, в котором огуречные плети, цепко вцепившись за верёвки, уже доставали до его свода, за ними щедро завязывались томаты на пышных кустах.
 Саша позвал из дома женщин. Игорёк подбежал к Агнессе взял за руку и неожиданно сказал, не пропуская буквы: «Я с тобой сяду, Неса». Захар с Борисом сели рядом с Герой и Сашей, Алексей Данилович рядом с женой. Сергей Андреевич с женой пристроились у торца стола.
Удивительно раскрепощённо и весело шло празднество! Сергей Андреевич был в ударе. Сыпал остротами, но довольно стерильными, очаровав Агнессу и Захара, пил по полрюмки под бдительным оком жены и это его сегодня не раздражало, а она ухаживала за гостями, опережая их желания и особенно была ласкова к Агнессе. Алексей Данилович отмалчивался, улыбаясь остротам друга, его жена хохотала, как подросток, она так и сидела в бейсболке, Борис скромно посмеивался. Захар не пропускал ни рюмки, говорил тосты, но выглядел свежо, речь была связной. В какой-то момент Сафрон решил технично его остановить, но передумал, подумав, что у него есть повод расслабиться, после досадной оплошности у Головчиных. Герман с Сашей сидели тихо и скромно.
 В середине застолья, Игорёк, заскочил на колени к Агнессе, горячо прошептав ей на ухо: « Неса, п-п-п-ойдём лего об-б-бирать». Поцеловав малыша, невольно обратив внимание на его подозрительно горячее и тяжёлое дыхание, она встала из-за стола. Ольга Николаевна отвела их в гостиную, и они расположились на полу. За столом тоже решили сделать перерыв. Светлана Ивановна с Ольгой Николаевной привели в порядок стол, и ушли в гостиную, а Сергей Андреевич повёл Захара и Сафрона показать свои угодья, с ними пошли и Алексей Данилович с Борисом.
Шесть соток были замечательно продуманы! Вдоль забора росли ягодные, зрела красная смородина, крыжовник, черника и малина, в углу двора ветви черноплодки провисали под тяжестью кистей. Сергей Андреевич поднял вверх большой палец: «Вот такая наливочка получается, давление снимает отлично!» Одна часть участка была засажена картошкой, две сливы и яблони склоняли ветви под тяжестью хорошего урожая. У торца дома цвели розы. Они были высажены в вывернутые автомобильные шины, выкрашенные в разные цвета, верхняя часть шин была умело вырезана лепестками — получились оригинальные круглые клумбы. Сергей Андреевич подвёл гостей к пышному кусту и повернулся к Сафрону: «Ваш азербайджанский тархун, люблю его пожёвывать. А давайте-ка, други, вернёмся к столу».
Саша и Герман рядом со столом играли в теннис, женщин не было, Сергей Андреевич многозначительно подмигнул всем: «Женщин нет. Беседуют о женской доле, давайте, и мы присядем и обсудим нашу долю» Он разлил водку по стаканам, выпил залпом, выпили и Захар с Сафроном, Алексей Данилович с Борисом пригубили. Саша крикнул деду: «Не обольщайся, я здесь и веду контроль».
Тут неожиданно как из сита пролился быстрый шумный дождь, все вбежали на веранду, а женщины с полиэтиленовой плёнкой стали спасать стол, но дождь, не набрав силы, прощально прослезился и закончился. Солнце зажарило с новой силой — стало душно и влажно. Саша и Герман выкатили из-под навеса велосипеды. «Дед, мы прокатимся по линии», — бросил Саша. «Куда вас несёт?» — крикнул им вслед Сергей Андреевич, но мальчишки уже были за калиткой. Женщины ушли в гостиную. Уходя, Ольга Николаевна многозначительно глянула на мужа, он поднял руки вверх: «Ни, ни, Оленька», и подморгнув гостям, приглашающим жестом показав на стол.
В уютной гостиной Агнесса на ковре собирала с Игорьком лего, Ольга Николаевна и Светлана Ивановна устроились на диване. Светлана Ивановна, сказав: «Прошу прощения, подруги, я сниму головной пояс верности», сняла бейсболку. Глянув на нее, Агнесса сдавленно ахнула: на темени Светланы Ивановны была большая проплешина: «Алопеция, Светлана?» — «Увы, она проклятая. Звучит, как красивое женское имя Констанция или Патриция, парник ужасно мучает в такую жару. Вижу, как ты напряжена, признаюсь, я сразу оценила твой прекрасный и дорогой парик, Лёша мне рассказывал».
 Агнесса покраснела: «Вот так, значит… милый Алексей Данилович, оказывается это и его радость, а мне он ничего не говорил». Светлана Ивановна вздохнула: «Не самая страшная из «радостей», не ногу потеряла, мозги и всё остальное на месте, милая. Плакала первое время часто, теперь не плачу — у меня есть живой Лёша. В двухтысячном он врачом поехал в Чечню, его тяжело ранили, говорили, что погиб, но выжил, я его выходила. Господи, я счастливая, он со мной, а многим матерям, сёстрам, жёнам повезло меньше. Прекрасно вижу, как Сафрон тебя обожает, как нежно смотрит! Вы будто созданы для друг друга, на лицах написано. Дай вам Бог счастья, тебе нужно родить ребёночка, я знаю, как это быть такой, мечтала о ребёнке, но уже не смогла, думаю, ребёнок — это самое чудодейственное лечение души и тела.
Погладив Игорька по головке, Агнесса присела рядом со Светланой, обняла:
— Светочка, я ещё у врача не проверялась, полоска радует. Мне так томно теперь, так себя никогда не чувствовала, я никогда не была беременной. Чувствую себя другой, понимаешь? У меня такие ощущения, каких я никогда не испытывала. И сладостное, щемящее чувство нового, неиспытанного, будущего исполнения чего-то самого главного, таящегося во мне.
— К врачу. Кровь сдай непременно, гормоны покажут.
Светлана порывисто обняла Агнессу, на диван присела Ольга Николаевна и тоже обняла. Несколько мгновений они так сидели, обнявшись, Агнесса вытерла слёзы, расцеловала женщин.
— Как мне с вами хорошо!
Оставив лего, Игорёк взлетел на колени Ольге Николаевне. Вспомнив тяжёлое дыхание малыша, Агнесса коснулась её руки.
— Оленька, мне показалось, что у Игорька тяжёлое и горячее дыхание.
— Как? — всполошилась та, — утром я измеряла температуру, была нормальная. У тебя что-то болит, Игорёша? — приложилась она губами к его лбу, — кажется лоб и правда горячий лоб. Давай-ка, Игорёша измерим температуру. Боже мой, Игорёк, ты пил воду из скважины?
—  Она не вк-к-кусная.
— Господи, значит пил. О, боже, проклятая жарища, — вскрикнула Ольга Николаевна, — самое время вспотеть и простудиться, а уж ребёнку-то! Наш дом последний в линии, за нами лес и от него вечером и утром ощутимо тянет холодом.
— Так и есть, — глянула она на термометр, — тридцать шесть и девять. Давай-ка таблеточку выпьем малюсенькую и не горькую.
Малыш покорно кивнул.
— Идите к гостям, девочки, Сергею пока ничего не говорите, а я побуду с дитём. Игорёк, сейчас молочка со сгущёночкой вкусненького и горячего будем пить с ватрушечкой, — обняла малыша Ольга Николаевна.
Светлана Ивановна с Агнессой вышли во двор. Мужчины хохотали — Сергей Андреевич, с пылающими щеками, размахивая руками, говорил что-то смешное. Агнесса села рядом с Сафроном, шепнув на ухо: «Игорёк температурит». И тут звякнула калитка и из неё, ведя велосипеды, вошли Герман, Любаша и с улыбкой до ушей Саша. Бросив быстрый взгляд на ошарашенного Захара, Любаша достав из рюкзака коробку с набором коньяков, пакет с пахлавой, положила на стол перед Сергеем Андреевичем.
— С днём рождения, Сергей Андреевич, наша семья вас поздравляет и желает многих лет жизни и здоровья.
— Любаша?! Девчонка с косичками! Соседушка, как же ты выросла, прямо барышня, красавица. Пацаны, Дон Жуаны конспираторы, такой принцессе кабриолет или карету нужно было нанять. Присаживайся, Любаша, мужчины, поухаживайте за красавицей, — восхищённо привстал он, введя Любу в краску:
Захар быстро подвинул ей табурет рядом с собой. Бросив ему: «Привет», Люба присела, а он, в миг протрезвевший, засиял, потеряв на время голос, закашлявшись, наклонился к ней.
— При… вет, я думал, что никогда уже тебя не увижу.
— Да ну? На войну собрался?
Захар пришёл в себя, тихо ответил, глядя ей в глаза:
— Я с собой, Люба, со своим сердцем воевал, несколько раз стрелялся, но жив остался, потому что ты пришла.
— Как красиво и литературно, — Любаша оглядела стол с множеством бутылок, — думаю, ты просто решил отравиться спиртным.
— Это пустяки, мужская забава, — Захар смотрел на неё гипнотически пристально, лицо стало жёстким, глаза сверкнули. Любаша смотрела на него удивлённо, ей показалось, что он вдруг повзрослел, стал не тем Захаром, парнем двадцать первого века, с которым ей вчера было легко и просто, с кем она чувствовала себя почти ровесницей, сейчас он выглядел мужчиной повидавшим жизнь. Ей стало не по себе, она смешалась, опустила глаза, но глянула на него ещё раз — это был прежний Захар, с той же улыбкой, смотревший на неё с обожанием и нежностью.
Сафрон слышал этот диалог и попытался разрядить напряжённую паузу между ними.
— Любушка, вы прямо-таки Тур де Франс совершили с ребятами, километров десять-пятнадцать, наверное, проехали?
— Тур де Ленобласть. Легкотня! — рассмеялась она. — Я двадцатку спокойно проезжаю. Агнесса, как вы себя чувствуете? — посмотрела она заговорщицки на улыбающуюся Агнессу.
— Прекрасно, Любушка! — Агнесса смотрела на неё восхищённо.
Любаша периодически смешно сдувала прядь волос, падавшую ей на немного вспотевший лобик. Она была необыкновенно хороша после велосипедного пробега с этим яблочным румянцем на щеках с ямочками, ярким ртом и озорными глазами. «Сколько же жизни в этом юном лице! И, кажется, небесный стрелочник перевёл стрелки, столкновение неизбежно и дай-то Бог им не разъехаться — думала она, скосив глаза на Захара, смотревшего на Любашу с обожанием.
— Сергей, зайди, пожалуйста, — громко и требовательно кликнула мужа Ольга Николаевна с крыльца. Сергей Андреевич, не окончив очередную прибаутку, встал из-за стола, посмеиваясь.
— Вот это пожалуйста, моей супруги, господа-товарищи, говорит только об одном — мой политрук вызывает товарища майора на политбеседу.
  Ольга Николаевна ждала мужа на крыльце, быстро шепнув ему: «У Игорька температура». Он побледнел, опередив жену, вбежал в гостиную. За столом продолжалась непринуждённая беседа, Светлана Ивановна расспрашивала Любашу о житье-бытье студентов, Алексей Данилович живо говорил с Сафроном и Агнессой, его интересовало, как они проводят свободное время, Борис, отойдя в сторону, курил. Захар, молча, ухаживал за напряжённой Любашей, которая пыталась улыбаться, но получалось у неё плохо. Она пыталась понять природу возникшего в ней напряжения, смены настроения, и не смогла.
 Сергей Андреевич появился с таким лицом, что все обратили на него внимание и умолкли. Он как-то вдруг постарел: лицо осунулось, посерело, две морщины на щеках стали глубже, глаза запали. Сев за стол, он наполнил рюмку, но болезненно скривившись, как от зубной боли, отодвинул её.
 — Игорёха приболел, други. Если температура не упадёт, снимаемся с якоря и в Питер к врачам.
— Можно мне к нему зайти? — спросила Люба.
— А-а? —  о чём-то задумавшийся Сергей Андреевич, вскинулся, — зайди, зайди, принцесса, Игорёха обожает с молодёжью общаться.
Люба вскочила, за ней встал и Захар, за столом воцарилось тягостное молчание. Сафрон глянул многозначительно на Агнессу, она сжала ему колено.
— Давайте чаю попьём, — разрядила молчание Светлана Ивановна. Все послушно закивали. Она вернулась с подносом, расставила стаканы, после поставила на стол пахлаву, присланную Тамарой Мурадовной, разлила чай по стаканам, из дома вышли Захар с Любашей, сели за стол.
— Чудесный мальчик, так солнечно улыбается, обнимал меня ручонками тёплыми, Любасей называл. Знаете, я выросла в девчачьем царстве с сёстрами, а мне в детстве ужасно хотелось братика, — говорила Любаша. Светлана Ивановна рассмеялась:
— Родишь мальчика, будет у тебя родной защитник.
Любаша бросила быстрый и весёлый взгляд на Агнессу.
— Иншаалла, — как говорят мусульмане, всему свой черёд. Извините, мне нужно возвращаться. Мальчишки, я обещала маме и бабушке, что вы меня проводите. Вы же видели, как они волнуются, и бабушка вам строго приказывала.
 Ге;ра с Сашей подняли велосипеды. Захар, вскочив, отобрал у Германа велосипед, извинительно бросил, сидевшим за столом:
— Не волнуйтесь, господа, скоро буду с вами, мне размяться требуется, засиделся, прокачусь с Сашей и Любой.
Опустив голову, Люба пошла к калитке, за ней Захар, а Саша намеренно задержался на мостике, дождался, когда они вышли за калитку, и, поклонившись компании за столом, картинно развёл руками.
— Ну, что тут, господа, поделаешь? Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте.
Солнце уже висело над лесом, ожили комары. Потерпели немного, и Сергей Андреевич предложил переселиться в просторную кухню. Быстренько перенесли в неё кое-какую снедь, спиртное, прежде, чем сесть за стол зашли в гостиную, Ольга Николаевна радостно сообщила, что температуры у малыша упала. Ге;ра подключил к телевизору приставку, они с Игорьком уселись на ковре и принялись азартно играть. Сергей Андреевич ожил, потирая руки, предложил выпить за детей. Борис с Алексеем Даниловичем и Агнесса с Сафроном переселились в кухню.
7.

Выпив и закусив долькой лимона, Сергей Андреевич, помолчав, глянул на Алексея Даниловича.
— Лёша, может, продолжим наш разговор, так сказать, при присяжных заседателях? Вот они перед нами симпатичные представители нового поколения и нового века, дружные с интернетом и с этими…гаджетами. Сознательную жизнь начали в новом веке, куда мы с тобой, «шнурки», вползли со своими рюкзаками полными никому ненужного нынче добра. Интересно было бы узнать их мнение о прекрасном сегодняшним мире и самочувствии в нём.
— Так ты их и спроси, Серёжа, нужна ли им наша старческая бубниловка? — сказал Алексей Данилович, икнул и рассмеялся, — пардон. Глянув на него, Сафрон вспомнил Сашино: деды успели неплохо наклюкаться, обычно сдержанный и неразговорчивый, Алексей Данилович, был сегодня весел, говорлив и расслаблен.
— Лёша, они живут, в этом новом, светлом времечке и уже ни как мы, наверное, воспринимают его, пусть расскажут, а мы послушаем, понять постараемся, — раздражённо приподнял плечо Сергей Андреевич — Хорошо вам живётся в этом растерянном и растерзанном мире? — посмотрел он на Агнессу и Сафрона.
 Не раз уже Сафрон убеждался в том, что Сергея Андреевича хлебом не корми — поговорить, а в полемическом запале он может быть горяч и резок. В то же время он не мог не заметить в нём сейчас некую вялость и уход в себя, напряжённость, да и вид у него совсем не озорной и не боевитый, с каким он обычно приступал к дебатам. Думая об этом, он решил, что это, скорей всего, следствие уже немалого количества выпитого.
— Милая, как тебе живётся в этом времени? — обнял он Агнессу.
— Это лучшее время в моей жизни, — прильнула к нему она.
Сергей Андреевич насупился.
— Счастливые часов не наблюдают… это я понимаю, сам был молод. Я, г-мм, не о поэзии — о прозе жизни, о разломе, раздрае между человеками. О падении, чуть не сказал нравов, тьфу, скользкое, противное слово, книжное.  Нрав… это о человеке, как единице общества: злой, хитрый, добрый, мстительный и прочее, прочее, прочее, а я голимых моралистов на дух не переношу. Любимый Гашек о таких в «Швейке» писал, что такие типы на людях страшно негодуют, но в общественных туалетах смакуют надписи с непристойными выражениями. Я вообще о человеках сегодняшних, о наших человеках, его общее лицо желал бы видеть, главную черту его. Оно для меня пока расплывчато, но ведь есть же нечто общее, должно же быть?! Составленное из множества лиц, называемое обществом, от слова общее, общность, высветить, так сказать, увидеть вашими глазами это лицо хотелось бы. Вы уж извините, сказать сейчас: «Мы русские! Какой восторг!», язык не поворачивается. Чёрт возьми, нам даже на Олимпиадах флаг наш запретили и гимн, чем гордиться? Мы Чайковского любим, конечно, но такого унижения, мы, победители, ещё не испытывали. Если есть чем гордиться, молодёжь, переубедите меня. Ещё…хотя и этого достаточно, развейте мой пессимизм. Недавно я на «Культуре» передачу смотрел о Достоевском, он говорил, что стать настоящим русским, значит стать братом всех людей, всечеловеком. Тридцать лет мы пытались братьями стать цивилизованным европейцам, вернее, государевы поводыри за космы нас туда тянули. И что мы увидели? Цивилизованные человеки, как к нам славянам относились, так и относятся. Всечеловеки Сербию раздолбали, под боком у нас хохлов взбаламутили против нас, печеньками, труселями кружевными, москаляку на гиляку, гидность, тьфу, гнидность у себя завели, памятники валят, людей жгут, русский Донбасс в крови и огне.
Усмешка скользнула по губам Алексея Даниловича.
— Мечты писателя сбылись, Серёжа. Мы стали всечеловеками, берём всё худшее из европейской выгребной ямы, забывая русское. И вообще, как ты собираешься, это общее лицо высветить, когда сам говоришь о разломе и раздрае людей? Во времена разлома и раздрая именно так и происходит, — лица искажаются, общность размывается. Что вычленить можно? Лица разные, как и положено в большой семье, а молодёжи скорее нравиться их время, как и нам с тобой нравилось наше молодое. Вот Агнесса с Сафроном счастливы, Саша с Германом и миллионы их ровесников не тужат, а делить людей на группы, изучать их мнение дело буквоедов социологов. Моё мнение ты знаешь, оно не сильно с твоим расходиться: нам насадили капитализм, по большей части боярско-купеческий и административный, с налётом нашей неунывающей русской дурости, расхлябанности, в отсутствии чётко прописанных целей, которые, между прочим, с космической скоростью постоянно меняются, а идеологии, как прописано в конституции, как бы и нет, а на нет и суда нет. А русскому, если не кнут, то хотя бы на стенах домов стрелки нарисовать нужно, чтобы мозг отмечал: «Мир, труд, май», «Широкой дорогой идём к коммунизму, товарищи», «Всё лучшее детям!», или «С нами Бог» — отличный призыв, не раз выручал народ. В конце концов, хотя бы просто стрелку на стене нарисовать — вам сюда, чтобы не заблудился человек! Стрелка-то есть, но надпись на английском. Борис, как на английском будет вам сюда?
— Come here, — рассмеялся Борис.
— Во, во, пардон, кам хер, немцы нам тоже так говорили, пока мы им по языкам не настучали.   В тупик ведут такие напутствия. Как там пел Тальков… а вокруг, как на парад, вся страна шагает в ад широкой поступью?  Но нам тупо предлагают дурные и мерзкие примеры, типа, бери от жизни всё, и даже не предлагают — насаждают! когда это самое всё уже отжато, поделено и растащено. При этом кормчий, как бы тупика не замечает и мало того, — ёрничает, мол, в СССР одни калоши выпускали. Как же так? Ходил в школу голый и в калошах? Боюсь, что такое может закончиться, г-мм, калошами и сохой на лошадиной тяге, при воровстве-то нынешнем.
Сергей Андреевич закивал, потирая руки и ухмыляясь.
— Как это мы русское забываем, Лёша? Все слышали же, как этот, г-мм, русский председатель ЛДПР недавно гордо вскричал на всю страну «Это Россия!»
— ЛДПР, — сделал лукавые глаза Алексей Данилович, — как ЛГБТ звучит.
Агнесса с Сафроном прыснули, Борис подавил смех, а Сергей Андреевич со смеющимися глазами продолжил:
— М-мм, ЛГБТ — страшней чем НКВД звучит. Коммунист и великий человечина, Антонио Грамши, полжизни проведший в тюрьме за свои взгляды, сказал, как припечатал, что оккупация культуры, страшней оккупации территории, в такие времена даже невозможна партизанская война, а она у нас, культура, не оккупирована ли мерзкой телевизионной сволочью? А калоши… калоши, между прочим, неплохие были. Это всё банальная констатация примет времени, Лёша. Какое время такие и вещи носят люди, в лаптях когда-то ходили и в онучах. Про нашу прошлою жизнь мы всё знаем, пожили. Скорбим по-стариковски, переживаем, но большинство даже и не задумывается о будущем, живут одним днём. Мемы – шмемы, лайки – страйки, стримы, блохеры болтуны. Хиханьки, аханьки, песенки с грязнотцой, девки с губищами, с главным достоянием — курдюками, актёрки, писателки, юмористы, любое событие обсасывают, стебутся. Как народ наш вывел? Хиханьки да хи-хи заведут в грехи! Только раньше критика была, а сейчас потешаются, ржут, осмеивают, и со словечками, не стесняясь, как Сашка говорит смеясь. А население? Смотрит, хохочет — день прошёл и ладно. Пипл хавает и не давится…
— Проглатывает не разжёванным, — вставил Алексей Данилович, усмехаясь, — не принюхавшись к пахучей субстанции.
— Точно, пардон, принюхались, — продолжил Сергей Андреевич, — и холодные мурашки по спине не бегают у людей, да и у всего человечества, по поводу того, что мир на грани большого шухера. И как страна будет жить, когда шухер случится, при таком-то раздрае? А он случится! Страшно представить финал. Квасной патриотизм просрочен и прокисает вместе со сливками общества.  Скрепы! Скрепы щедро раздают с экранов пропагандисты, степлеры власть раздала языкатым телеведущим. Когда жарко станет, лозунгами закидаем противника, степлерами отстреливаться будем? В этом смысле я пессимист и будущее вижу безотрадным. Но я присягу давал, если нагрянет враг, отсиживаться не буду, но за всех сказать не могу, расслабленных много, в обмороке пивном живут. Хотя… русский долго запрягает…
— Круто, Сергей Андреевич, не боитесь, что вас в иноагенты запишут? —  рассмеялся Борис.
— Меня в иноагенты? — даже привстал возбуждённо Сергей Андреевич. — А пусть! В любом суде я без адвоката выложу всё, что думаю, так же, как и сейчас.
— Ну тихо, тихо, Серёжа, успокойся, давление подскочит, что-то бледен ты и возбуждён, — сказал Алексей Данилович, — знаем, знаем воина.
— А знаете, Сергей Андреевич, — вы почти точно повторили кусок монолога фигляра и пьяницы, но совсем не дурака Лебедева из «Идиота» Достоевского, — заговорил Сафрон. — Он говорил о тогдашней России, что «богатства больше, но силы меньше: связующей нити не стало; всё размягчилось, всё упрело и все упрели. Все, все, все мы упрели».
— Вот! Класс! Именно! Упрело, и упрели, связующей нити не стало, отлично сказано. Кстати, чем в то время упрение окончилось? Бомбистами, позорным поражением в Русско-Японской войне, Красной Пресней, войной, а дальше страна кубарем с горы покатилась, благо выдюжили и гадину фашистскую раздавили. Сейчас будет ничуть не лучше. Уже не колокола — набат гудит, что дело швах, что пора подумать, что делать, но нет, тишь и гладь в болоте российском — верным курсом идём, товарищи, нефти и газа ещё много. На день Победы, прикиньте, рядом с Президентом один Рахмон, Президент Таджикистана сидел! Утритесь и не вякайте! Один друг — это уже что-то, да? Чайку попить с другом таджиком — дело благое…
Он не окончил, быстро привскочил, с тревогой глядя на остановившуюся на крыльце супругу. Улыбаясь, она быстро проговорила, показывая вытянутый большой палец:
— Температура спа;ла, Серёженька, всё хорошо.
— Уф-ф, — выдохнул он облегчённо, потирая руки и присаживаясь, — гора с плеч, слава Богу! На чём я остановился?
— На всё упрело и упрели, и на чае с другом таджиком, — рассмеялся Борис.
Сергей Андреевич рассеянно глянул на него, пробормотав: «Ну да, мир, труд, май, жвачка», и повернулся к Сафрону.
— А в чём фишка вашей быстрой победы в Карабахе на твой взгляд?
— Мне кажется, просто срослось, как у России с Крымом срослось. Удачно назрело время победы, так в истории не раз случалось. Ну и единая вера, всеобщая обида, боль о потере своей земли, жажда справедливости, — сразу ответил Сафрон. — Азербайджанец — всегда азербайджанец и мусульманин, будь он торговец, интеллигент, педагог или владелец торгового центра. Все клановые распри на время войны были отброшены. Либералы, диссиденты, кланы, недовольные объединилась — всё для победы, как в СССР во время войны …
— Ну, ну, хе-хе, срослось. Зри в корень, Сафрон, не без помощи Турции, мечтающей об Османской империи, срослось. Дроны, кто им поставлял? И Израиль, между прочим, тоже поспособствовал, — вставил Сергей Андреевич. Алексей Данилович быстро добавил:
— А вот пойдут ли братушки болгары к нам на подмогу, если свара начнётся? Сомнительно, сербы может быть только одни. Делаем вид, что с Китаем дружим, забыв, что у этого друга есть известная причта об обезьяне на холме, наблюдающей, как дерутся враги, в ожидании результата схватки. Зачем Китаю сильный сосед? Впрочем, мы никому не нужны и сильные.
Сергей Андреевич водил пальцем по пустой тарелке. Вид у него был задумчивый, веко подёргивалось. Сафрон глянул на него, думая: «Старик готовится сказать что-то наболевшее».
— Не всё в порядке в государстве Российском, факт. Дожили до того времени, хорошо известном в истории, когда власть не может не думать о войне, которая всё спишет, — сказал, — проворчал Сергей Андреевич.
— С НАТО будем воевать? — усмехнулся Борис.
— Не напрямую, но пиндосы встрянут, стравят нас с Украиной окончательно. Братья наши злобятся, обидно, что Крыма лишились, бандеровцев холят, памятники валят, кровушкой пьяны, язык наш запрещают, в НАТО хотят, в Европу. Если начнётся, мы, конечно же, цели определим благородные — освобождение братьев от фашистов, бандеровцев, но не уверен, что братскому народу понравиться погибать от ракет большого брата, да и Гейропа со Штатами в стороне не останутся. К чему всё придёт, не знаю, но к распре на долгие годы точно…
Агнесса, всё это время сидевшая, склонив голову на плечо Сафрона, улыбнувшись, тронула его за плечо:
— Извините, Сергей Андреевич, я не сильна в политике, пойду-ка к женщинам, у нас там больше близких тем.
Поцеловав Сафрона, она ушла. Сергей Андреевич крякнул, провожая её взглядом, наполнил рюмку, поднял было её, но пить не стал, поставил на стол с болезненно искривившимся лицом, буркнув обижено:
— Ну да, да, пикейными жилетами старичьё выглядит, да только расхлёбывать придётся всем за зажратость и беспечность, шапкозакидательство, за жирность генералов – воров и не готовую к войне армию.
— Да вы не обижайтесь, Сергей Андреевич, Агнесса всё понимает, просто она считает, что это мужское дело рассуждать на такие темы, — сказал Сафрон.
— Я не обижаюсь, страшно за вас, — отмахнулся Сергей Андреевич, — вот ты, что ты заметил, Сафрон, лично, такого, что уши резало и на свежий глаз бросилось тебе в городе Петра? Ты же впервые на родине предков, как говорится, на свежий глаз, что осело?
Сафрон задумался, поглаживая бородку.
—  Честно говоря, поначалу я, как зачарованный ходил по городу, робел, всё было внове. И ритм жизни, и великолепие храмов, скульптуры, мосты, набережные, суда на Неве, шок после Эрмитажа, потоки людей. Но уже скоро невольно обратил внимание на мат молодых ребят и девушек. Он из них выскакивал свободно, как горох из стручка, громко, непринуждённо, со смехом, как бы это и не мат вовсе, а присказка обычная. У нас в семье никогда не было слышно мата. Бабуля моя часто говорила: солнце останавливали словом, словом слово разрушали. Это из Николая Гумилёва, о раздрайных временах смуты, о природе слова, его силе и влиянии на мир. В метро редко кто-то уступит место старикам…
— Что ж, у вас не ругаются? — прервал его, насупившись, Сергей Андреевич.
— Ругаются, но молодёжь при взрослых рта не откроет. Мужчины, в каких-то личных мужских разборках ругаются, но ругать мать, в том смысле, как это часто произносится в России, будет считаться немыслимым оскорблением и печально может закончиться для оскорбившего…
— Культу;р-мульту;р, да? Брось, Сафрон, ну прям, не мужики у вас, а рыцари печального образа, — опять не дал ему договорить Сергей Андреевич раздражённо, — слышал я на рынках ваших джигитов, говорят на своём, а матюгаются на русском при покупателях и чуть что за ножи.
 Сафрон удивлённо посмотрел на него, такого странного тона от него он ещё никогда не слышал, а Сергей Андреевич неожиданно повернулся к Борису, который сегодня был заметно молчалив.
 —  А расскажи-ка нам, человек Мира, как живётся в заповеднике демократии, как там вообще жизня? Насчёт мата не рассказывай, в фильмах слышали — фак да фак через слово. По существу, о бытие, которое сознание определяет.
Борис пожал плечами.
 — Pax Americana… разное бытие и разное сознание. Жизнь жёсткая, потеряв работу, можно потерять всё, а простому народу не до проблем других стран, своих выше крыши. Все, наверное, видели прекрасный фильм Роберта Земекиса «Форрест Гамп». Великолепные виды красот природы великой страны Америки, ослепительный рекламный блеск городов, шикарные машины. Природа осталась природой, она сама о себе заботится, но каменные мешки многих городов сейчас напоминают фильмы о зомби. Я живал в Калифорнии, бывал в университетских городах Бостоне и Мичигане, в Нью-Йорке, путешествовал по стране на автомобиле. Обычное явление на подъездах к городам пустыри, заколоченные дома с надписью «Продаётся», целые кварталы и улицы некоторых городов представляют собой страшную ярмарку homeless, зомбилэнд бездомных, живущих на улицах под фенталином, а сейчас под более дешёвом, но более страшном препарате транге. Без ужаса нельзя смотреть на то, во что может превратится живое существо человек — царь природы, Америка — страна контрастов и не только природных. Помните в журнале «Крокодил» карикатуры на капиталистов в цилиндре, монстров с сигарой в зубищах? Монстры остались, только имидж сменили, теперь это симпатичные господа в костюмах от кутюр, но с теми же крепкими зубами, и загребущими руками. Не помню кто написал, что в Америке любой может стать президентом, но в этом-то и проблема. Как пример этого высказывания президент Байден — обед, ужин и десерт юмористов, постоянный персонаж интернетовских мемов. Зубы вставные, но за ним стоят всё те же клыки. Но внешний мир изменился, он уже не меняется по щелчку пальцев заморского гегемона. Добить Россию в девяностые им не удалось, она выжила, не стала их подстилкой, не потеряла голоса. Странный русский народ упрямо не хочет чёрное считать белым, не желает перенимать их убеждения и ценности, категорически для нас неприемлемые. Сергей Андреевич абсолютно прав в том, что заокеанцы смириться со статусом дряхлеющего орла не смогут, они всё ещё грезят победой и готовят очередной кровавый спектакль, какой по счёту уже не сосчитать. Жива главная глумливая отмазка Pax Americana: nothing personal it's just business, эту фразу не нужно   переводить, всяк знает, думаю, что война — это большой бизнес. Мы уже видели репетиции в Киеве в четырнадцатом году, моё мнение, собственно, именно в феврале этого года война и началась…показно. В воздухе висит грозовое напряжение. У нормальных людей вся эта инклюзивная, глобалистская движуха вызывает ужас и отвращение, копающие поглубже понимают, что это путь к разобщённости, разделению общества, как в притче о венике, который можно сломать, разделив его на прутики. Это путь — к потере нравственных ориентиров и смыслов, наработанных веками. Римский принцип divide et vince — разделяй и властвуй, из Pax Romana перетёк через океан в Pax Americana, прижился и работает.
— Глобализация! — дёрнулся Алексей Данилович, — кто её к нам принёс? Злая Баба-Яга в ступе натолкла и присыпала отравой головы населения, ветер принёс из Невады с Кока Колой, мс гамбургерами и чипсами завезли? Да вот эти наши яйцеголовые свободолюбивые комсомольцы предатели — чубайсята с Гайдаровскими плохишами, с передовыми устремлениями и злобой ко всему русскому, торговавшие варёными джинсами в переходах, просиживающие задницы в советских научных институтах и принесли. Концептуалисты хреновы! Продвинули уральского деда алкаша в Президенты, поделили советское добро, подшаманили конституцию, подмяли законы под себя…
— Борис, а ты-то сам нашего верования или чего-нибудь этакого, западного фантастического? — неожиданно спросил Сергей Андреевич, не дав договорить другу. Выглядело это некрасиво, совсем не похоже на него.  Алексей Данилович глянул на друга удивлённо.
Борис ответил быстро, рассмеявшись.
— Мои крещённые русские родители-коммунисты крестили меня мальцом, так что я метис — плод веры коммунистов в светлое будущее и веры в жизнь вечную.
— Вот! — Сергей Андреевич важно поднял указательный палец к небу. — Вот, где наша сила, вот, где наша несгибаемость, вот, где тот самый веник, который никто и никогда не сможет переломить. Борис, а храмы наши есть там, где ты жил за границей?
— В Онтарио, это Канада, где я жил последнее время, очень много, там вообще много славян и украинцев.
— Это мы знаем, мой отец два года выкуривал бандеровцев из их схронов, рассказывал об этих мразях, — кивнул Сергей Андреевич.
— Борис, в штатах немыслимое количество религиозных организаций, культов, вплоть до самых невероятных, фантастических и экзотических и сатанинских. Они ничего общего не имеют с традиционными верованиями, как они уживаются друг с другом? конкурируют, В мире живут? — спросил Сафрон.
— О, там всё очень хитроумно устроено! Данилыч может вам научно объяснить, что такое толерантность в медицинском смысле. Там же этот термин демократическое благо и наивысшая ценность в государственно политическом смысле — человек мера всего. Прекрасно! Государство как бы обязано обеспечить защиту всех верований, но при этом должно держаться на расстояние от оценок нравственных убеждений граждан, сохраняя безоценочную нейтральность ко всем верованиям, оставаясь в то же время арбитром.  То есть, демократия черпает свои моральные принципы из самого общества, его устоев и практики, бытия, а не из внешних источников или высших инстанций. Можете верить хоть в чёрта, но будьте любезны, соблюдайте закон — икону всех демократических ценностей. В эти ценности внесены и все теперешние перлы свободы, такие, как смена и выбор пола, трансгендеризм, ЛГБТ и прочая хренотень. Но законы законами, а в обществе непременно повисает неопределённость: вчера одни ценности — сегодня иные, послезавтра ещё какие-то. Опять-таки, это не соединение людей, а их разделение, с непредсказуемым будущим. Вообщем, грубо говоря, посыл такой: религия — это всего лишь часть мировой культуры, вера — дело личное и проблема понимания между людьми, отсутствие коллективной веры, коммунизма или фашизма с расовой доктриной бесноватого алоизыча — гарантия существования всех вер. И кстати, о христианах, есть и такое модное интеллигентское течение, как вне конфессиональные христиане — white христианство, белое и пушистое, без догматов, делай добрые дела, служи Миру, а не Господу. Да, там всё ещё можно увидеть на улицах профессиональных «божьих людей» проповедников-побирушек, с горящими глазами. Вообщем, как всегда — divide et vince — разделяй и властвуй.
— Это страшные посулы демократии! — взволнованно проговорил Сафрон, — это же путь к дезориентации в выборе нравственного пути, путаница в оценках целостного видения мира, слом традиций. Прежде религия судила о настоящем, исходя из прошлого, создавая традицию и моральные нормы. Исторические религии прошлого были религиями обуздания греха, обуздания грешной природы человека, игнорируя прошлое, разрывается преемственность.
— Поворот от священного к светскому, Сафрон, произошёл ещё в прошлые века, за модернизмом пришёл постмодернизм и, как говорится, понеслось вкривь и вкось.
— Борис, но если верования, какими бы они ни были, признаются легитимными лишь потому, что они являются верованиями, а не из-за какой-либо объективной истины или реальной власти, то сама вера лишается своей абсолютной значимости, а факт существования каждой из вер становится относительным и зависимым от конкретного контекста и системы верований. — нервно продолжал Сафрон. — Вера ведь не может быть личным делом, она не симулякр, она связана с живыми людьми, с сообществом верующих с пастырями, обрядами, Божественным законом, Преданием. Это не гурт Вавилонских строителей, не понимающих друг друга, строящих башню, обуреваемых безумством и гордыней. В такой парадигме, когда никто друг других не понимает, невозможно прийти к какому-либо консенсусу и что-то построить объединяющее.
— Верно, — кивнул Борис, — то, что и нужно при демократии, как в притче о венике, ослабление коллективных вер, при скептицизме власти — гарантия существования, общественного мира и свободы — разделяй и властвуй.
— Но атом не может существовать без ядра. Ядро — его центральная часть содержит протоны — положительно заряженные частицы и обычно нейтроны, придающие атомам массу. Отрицательно же заряженные частицы электроны, вращаются вокруг ядра. Атом, в классическом понимании, определяется как система из ядра и электронов, связывающихся с ним благодаря электромагнитному взаимодействию. Постулируя веру в этом ключе, можно представить себе, что у каждой веры должно быть ядро, духовное ядро. У нас и католиков это церковь с Христом, законом и Преданием.  Люди-электроны вращаются вокруг своих духовных ядер, притягиваемые ими. Замкнутые же сообщества — это секты, они вращаются вокруг идейного лидера, грешного приземлённого человека, заряженного, как правило, негативным мировоззрением и в большинстве случаев корыстными устремлениями.
— Фотоны, — рассмеялся Борис, — выбрасываемые ядром при перегреве в вакуум или в пекло, в бездну, следуя твой ассоциации.
 Сафрон нервно сжал руки в кулаки.
 — Молодой человек, простой ленинградский парень Виктор Цой, написал песню с провидческими словами: между землёй и небом война. Не в этом ли главный смысл всей истории человечества? Эта война не заканчивается, подмена небесного земным и есть сатанинская потуга демократии к глобализму, раздраю, в конце концов, к пеклу, может быть к атомному.
— Absolutely correct, bro! Жму руку, — сказал Борис, улыбаясь.
 Воцарилась пауза. Сергей Андреевич с Алексеем Даниловичем не встревали в диалог Сафрона и Бориса, слушали молча.
Сергей Андреевич начал, с болезненным видом массируя висок:
— Ол райт, молодёжь, ол райт? Уважуха вам, как Сашка говорит. Про разделяй и властвуй, мы понимаем — доразделялись. 25 декабря 1991 года точку поставили, флаг с серпом и молотом спустили над Кремлём, опустили страну. Я вот что сейчас подумал, слушая вас, а мы ведь, тогда в девяностые, одной ногой тоже вступили в это самое майданное дерьмо. Помните, как Феликса Эдмундовича на Лубянке, пьяная толпа, гогоча, валила? Сталина повсеместно сносили, дети на рынках награды дедов и отцов продавали, митинговали, вместо того, чтобы работать. Бориску вознесли, тут тебе и наш Одесский «Дом профсоюзов» случился, — я о Белом доме, — в который из танков палили, жгли людей, давили танками. Ведь давили же, давили, и стреляли снайперы с крыш! И как черти из табакерки, повыскакивали свои Порошенки, Коломойские и Ющенки — Березовские, Ходорковские, Абрамовичи. На ТВ такую хрень обсуждали, что уши вяли, бандюги беспредельничали, дома взлетали, самолёты падали, корабли пилили. И Чечня! Но ведь остановили же раздор, как и раньше при государях Кавказ усмиряли?! Поглаживанием бунтовщиков не усмирить, без подлинников раздрай и бунт не остановить.
— Чьих подлинников?  — поднял брови Борис, хохотнув.
— Обыкновенных, увесистых и длинных. В смутные времена России царёвы слуги выколачивали из изменников, воров и бунтовщиков признания подлинниками. Подлинник, это длинная и увесистая палка.
 Борис затрясся в беззвучном смехе, вытирая выступившие слёзы, и говоря:
— Действительно иногда это полезный и подлинный метод.
— Помогает, помогает. По навальнятам, «Дождям», «Медузам», Дудям, ждунам всяким, прошлись подлинником — сработало. Демократия — демократией, свобода слова — свободой слова, да только Россия не банановая республика, а держава имперская и этим мы, который век живы. А по поводу калош… тут, думаю, главнокомандующий схитрил. Уши погрел друзьям либералам, юморнул. Что-то я вроде как бы сам раздваиваюсь, мысли не склеиваются, скачут, что-то очень хочется сказать, собраться и не могу, нить упускаю.
Он всем разлил водку по рюмкам, поднял свою и, выпив, со словами: «Миру — мир», встал, — забегу в гостиную на Игорька гляну». Но сразу не ушёл, остановился.
— Отец мой всю жизнь в органах проработал, рассказывал мне, что в 1962 году в Ленинграде было совершенно 27 убийств и все были раскрыты. Двадцать семь за год в городе миллионнике! Новости читаете нынешние? 24 на 7 режут, стреляют, насилуют, на дорогах разборки с оружием и битами, ревнивцы девах убивают, расчленяют, каждая соплячка — яждевочка или, яжмать, твою ж… трупы в мусорках, незаменимые специалисты из Азии борзеют, мошенники, воры, подкиньте сюда тысячи погибших в авариях и упавшую рождаемость, закладки с наркотой. Народ сказился, как моя мать говорила, что б она сейчас сказала? Так что … всё и все упрели, подлинник нужен.
— Классный мужик! — восхищённо сказал Борис.
Раздвоение это охватило Сергея Андреевича чуть раньше полемики, которую он попытался затеять. Оно пришло с ужасом в тот миг, когда супруга сообщила ему о температуре Игорька. И хотя Игорьку стало лучше, мысль о болезни сына больше не покидала его. Она мешала сосредоточиться, не оставляла его, зудела в голове натянутой струной. Он вспомнил, что Татьяна не очень охотно согласилась отпустить ребёнка на дачу. Настоятельно просила следить за тем, чтобы ребёнок не потел, так как недавно он уже простужался и не ходил в садик, но Игорёк так умилительно складывал руки на груди, прося мать отпустить его, что она отпустила, ещё раз напомнив ему и Ольге Николаевне о слабом здоровье ребёнка.
 Сергей Андреевич в полной мере понимал всю ответственность, забирая ребёнка на дачу, но ему очень хотелось, чтобы ребёнок, пол лета просидевший в душной квартире, подышал свежим лесным воздухом, нагулял аппетит, развеялся, сходил с ним на рыбалку, попробовал клубники с грядки, увидел ежа, который приходит к ним поесть.  Он знал, что супруга будет ему в этом крепкой помощницей, а ребёнок будет под надёжным контролем. И вот — температура и уже никаких других мыслей в голове и этот зуд в голове и потрясывающие руки.
Затянувшееся неловкое молчание за столом, окончилось тем, что Алексей Данилович, вздохнув, сказал:
— Это он из-за Игорька такой. Переживает Андреич. Пойдём, покурим, ребята.
Сафрон кивнул головой, и они вышли во двор. В это время громыхнула калитка: через мостик переходили с велосипедами Саша с горящими щеками и бледный вспотевший Захар.
— Дико шамать хочется, — Саша бросил велосипед и заскочил в кухню. Захар подошёл к столу, вылил остатки водки в бутылке в стакан, выпил одним глотком и повернулся к Сафрону и Алексею Даниловичу.
— Похудел килограмм на шесть – семь, пора снова ходить в качалку. Я, пожалуй, тоже зайду, что-нибудь брошу на жало.
Он поднялся в кухню, а Сашка выскочил из дома с набитым ртом и потянул Сафрона за руку за дом, забыв про Алексея Даниловича и Бориса. Заглядывая в глаза Сафрону, он возбуждённо затарахтел:
— Это был последний подвиг Геракла, один против пятерых! Прикиньте, Сафрон, мы спокойно, скромненько в одну линию, Люба между мной и Захаром, въехали в посёлок и тут нам сигналят, обгоняет БМВ с тонированными стёклами, а сзади нас поджимает крутейший джип. Взяли нас в «коробочку», не давали нам их объехать, виляли то влево, то вправо, то притормаживали. Мы так долго ехали, типа с охраной, а из этих роскошных машин высовывались хачи и ржали…
— Что это такое хачи? — спросил Сафрон.
— Ну, типа кавказцы, — продолжил Саша, отмахиваясь, — Захар бросил велосипед, приказал нам остановиться, подошёл к джипу, а из машин вышли бородачи, окружили его, их пятеро было… блин, здоровые, как борцы ММА
—  Я не заметил на его лице следов битвы, — сказал Сафрон.
— Вы послушайте, послушайте! Короче, Захар им: давайте на кулаках, по-мужски, только с каждым по отдельности, за эту девушку я жизнь отдам. Они дико ржали, а потом один, качок бородатый с бритой башкой, руку пожал Захару, что-то сказал дружбанам, они сели в машины и умчались, сигналя.
— Это Захар, — задумчиво сказал Сафрон, — Саша, значит хачи, по-твоему, это любые кавказцы?
— Ну, так говорят.
— Хачик — это по-армянски крест, нехорошо всех рядить под клички, а Захар заходил во двор к Клавдии Дмитриевне?
— Нет, попрощался с Любашей около дома, а я зашёл воды попить.
Подошедший Захар, глянул на покрасневшего и затоптавшегося Сашу.
— Доложил уже, папарацци? Сафрон я такси вызываю, вечереет уже, да?
Машина подъехала минут через двадцать, провожать троицу гостей вышли все. Агнесса и Игорёк шли, взявшись за руки, Ольга Николаевна передала Захару пакет с пирогом. Женщины пообнимались, Саша, Ге;ра, Алексей Данилович и Борис пожали руки Сафрону и Захару; Сергей Андреевич обнял и поцеловал их и неожиданно галантно поклонился Агнессе: «Позвольте, сударыня, поцеловать и вас». Агнесса рассмеялась, сама обняла старика и расцеловала в обе щёки. «А я, а я», — подскочил к ней Игорёк, Агнесса прижала его к себе.
 Водитель сдал задним ходом, развернулся в проезде и лихо взял с места в карьер, Сафрон вывернув голову, смотрел на компанию до тех пор, пока они не свернули в проулок. Захар отрешённо смотрел в боковое окно и вскоре задремал. Задремала и Агнесса, положив голову на плечо Сафрона, он приобнял её за плечи.
 До самого въезда в Петербург, закрыв глаза и прижимая к себе Агнессу, он вспоминал два чудесных дня, прошедших в обществе полюбившихся ему людей. И неожиданно мысли его потекли так, будто он рассматривал их через мощную лупу. И за счастливыми улыбками он увидел другую сторону, тёмную, которая не покидала почти всех при сохранении положенного такта и сдержанности во время празднеств. «Да у всех, — чуть не произнёс он вслух, — в подвалах души хранится боль, разочарования, тёмная тайна, которая не даёт им не думать о прошлом, хранятся не размываемые временем рифы, о которые разбивается радость жизни. Может быть, у одной лишь Любаши ещё море жизни не намыло островков боли… хотя… как же не намыло — отец, развод! Беда в семье, любимая мать, у которой в глазах плохо скрываемая боль и мысли о своей искромсанной жизни, думы о детях, у которых не всё ладно, любимая бабушка в критическом возрасте, а у неё —  смерть мужа, недолго прожившего сына и горькая память лет. В глаза бросается, как сильно Тамара Мурадовна сдала за короткое время, как не старается она быть сдержанной, а боль так и сквозит в её облике. И всё, что происходит в этой семье, носит в себе Клавдия Дмитриевна, на первый взгляд женщина-скала, но и эту скалу, размыло море штормов жизни! Дорогой мой жизнерадостный Захар, который в последнее время показал себя не тем ветренным парнем, с которым я познакомился в поезде. Он изменился на моих глазах: смерть не очень любимого отца, с каким страданием говорил он о своём и сестры детстве, о скаредности отца-торгаша — детские обиды не забываются! Но он правильно разобрался с обстоятельствами, когда на его руках осталась больная мать, правильно и жизненно хитёр, хорошо понимает, что сестру может надуть новый её ухажёр, по-мужски стоит за справедливость, и я уверен, он не сваляет дурака. И он, по всему влюбился! Он может любить, я это на себе прочувствовал, когда он приехал ко мне в Баку! Удивительно, как зорко он различает плохих и хороших людей в своём возрасте! Контрастно, чётко, словно скальпелем препарирует.  Мне кажется, что он много думает о жизни будущей. А Любаша… ему пара? Пара, пара! Мне кажется, умная девочка это тоже понимает. Голубятниковы… тут всего намешалось, а после того, как Гере открылась тайна рождения Игорька, и стало ясным для Саши, тучи опустились на их дом. Добрейшая Ольга Николаевна живёт в муках не только из-за Матвея, который идёт по кривой дорожке, но и потому что видит муку и боль мужа. Раздрай, раздрай, раздрай в сердцах! На всю оставшуюся жизнь и, ко всему, ещё одна порушенная жизнь матери Игорька. Господи, Господи, Господи, почему люди наступают на одни те же грабли, которые видят! Приносят и себе и близким тяготы душевных мук?!»
Он задумчиво повернулся к боковому окну. За ним бежал стройный сосновый лес, пробитый низкорослым ивняком. Низкое солнце уже нанизывалось на верхушки сосен, двигаясь по своему извечному пути; над влажными скошенными обочинами курился пар и неожиданно он прошептал еле слышно одними губами: «Время непременно приводит к тому, что всё плохое, рано или поздно приходит к лучшему. Пусть это «плохое» — болезни, невзгоды, войны, семейные раздоры, предательство людей, потери близких. Ах, как права наш милый духовник, бабулечка, неустанно твердившая: «Говори спасибо каждому прожитому дню!»
  Его раздумья прервала проснувшаяся Агнесса, прошептав, прижавшись к нему: «Как сладко спалось на твоём плече, родной, мы уже дома?» — «Мне тоже, — повернулся к ним потягивающийся Захар, — такой сон клёвый видел». Сафрон с Агнессой переглянулись, — изменившееся настроение Захара отражалось на его довольном лице. «Хочешь, расскажу сюжет твоего сна?» — рассмеялся Сафрон. Захар ещё раз до хруста потянулся: «Никто не может увидеть его. Это только мой сон и он закодирован мной на исполнение. Увидите его когда-нибудь, обязательно увидите наяву, я точно это знаю».
8.

Сафрон спал, когда уже одетая Агнесса, целуя, шепнула «Спи, спи, дорогой, у меня важные дела, опаздывать нельзя». Он хотел подняться, но услышав, как щёлкнул язычок закрывающейся двери, обессиленно упал на подушку. Спал до полудня и спал бы ещё, наверное, ещё, если бы не телефонный звонок. Саша, почему-то говорил тихо:
— Добрый день, Сафрон. У нас тут такое …  уехали с дачи на рассвете. У Игорька ночью температура подскочила, пацанчик весь горел, бредил. Вызывали Скорую, поселковый врач убеждал дедушку срочно госпитализировать Игорька, но дед решил ехать в Питер. В больнице Святой Марии Магдалины, это хорошая детская больница, я там когда-то тоже лежал, у него друзья врачами работают.
Быстрая мысль заставила Сафрона похолодеть: «Вчера только я вспоминал слова бабушки о том, что нужно благодарить Господа за каждый прожитый день. И за этот? Вот такой день настал. И каково сейчас всем Голубятниковым, матери Игорька, Гере?». Его ознобно передёрнуло.
—  Сашенька, когда ты Игорька видел в последний раз?
— Мы его сразу в Питер повезли. Нам гаишники помогали, сопровождали с мигалкой и гавколкой, а у больницы Игорёк перестал нас узнавать.
— Господи!
— Мы с бабушкой в больнице остались, а дедушка за тётей Таней поехал, она с ним в больнице сейчас, а мы с бабулей домой вернулись. Как-то вот так, такие у нас новости.
—  Плохие, — сказал Сафрон, думая, что может быть нужно было послушаться совета врача, ведь в таких случаях очень важно не потерять время. И словно прочитав его мысли, Саша продолжил:
— Бабушка ему говорила, что нужно было согласиться с врачом Скорой, но дед сказал, что знает, как лечат в поселковых больницах, а в городских и аппаратура современная и врачи высокого класса и знакомые.
Сафрон отрешённо покачал головой.
— Саша, чем я могу помочь сейчас? Деньги нужны?
— Я не знаю, спрошу у бабушки.
— Держи меня в курсе, пожалуйста, я очень надеюсь, что всё будет хорошо, все дети простужаются. Не знаю, чем я могу быть сейчас вам полезен, но я сразу приеду, как только буду нужен. Я буду молиться за Игорька.
Ни о чём другом, он уже думать не мог. Бесцельно ходил по кухне, росли внутренне напряжение и нервозность, предчувствие страшного, непоправимого охватывало его. Вскрикнув: «Нет, нет, нет, Матерь Божья, не попустит беды! Моли Сына твоего о здравии крохи Игорька», он пробежал в гостиную и упал перед иконами на колени. Забыв о времени, не переставая, горячо шепча одни и те же слова: «Матерь Божья, моли Сына о здравии безвинного ребёнка Игоря, спаси его». Он не сразу понял, что на его плечо опустилась рука.
— Что с тобой, милый? — Агнесса опустилась на колени рядом с ним, притянув его голову к себе, заглядывая в глаза. — Господи, мокрые! Что, что случилось, родной?
 Она обхватила его лицо ладонями, всматриваясь в него нежно, Сафрон зарылся в её колени, всхлипывая:
— Я молился. Игорёк в больнице, Агнесса!
— Как? Боже мой! Пойдём на кухню, милый, успокойся, там мне всё расскажешь.
 Как ребёнка, за руку, она провела его в кухню, усадила на стул, поставила перед ним стакан с водой. Судорожно выпив, он опустил голову, подрагивая. Нервно и бесцельно разглаживая несуществующую складку на скатерти, Агнесса смотрела на него.
Он не видел и не слышал, как она влетела в квартиру с выражением счастья на лице, как, бежала в спальню, на бегу скидывая туфли, а не застав его в ней, вбежала в гостиную. Бежала, чтобы сообщить о переполняющей её радости: утром она ездила в женскую консультацию. Сдала кровь, ей сообщили о беременности. Теперь, увидев его в таком смятённом состоянии, она решила, что сообщать ему об этом сейчас будет не совсем уместно, да и новость об Игорьке поразила.
 Сафрон поднял голову, попросил ещё воды. Она поставила стакан на стол, села рядом с ним, обняла за плечи, целуя, шёпотом ласково повторяя: «Успокойся, милый, успокойся, всё будет хорошо, мы все в детстве простужались». Тряхнув головой, словно прогоняет наваждение, он улыбнулся жалкой улыбкой.
— Игорёк в больнице. Там и Сергей Андреевич и мать Игорька. Голубятниковы утром съехали с дачи, к утру у Игорька поднялась температура, вызывали Скорую, врач рекомендовал немедленную госпитализацию, но Сергей Андреевич решил, что малыша нужно вести в хорошую больницу в Питере.  Саша говорил, что мальчик бредил и горел…
—Боже мой! Игорёк, птенчик ласковый! Чем мы можем помочь? Наверное, деньгами сейчас, люди они не богатые, мать Игорька без мужа…
— Саша сказал, что спросит у родителей, нужны ли деньги.
— Господи, да, конечно же, нужны! — воскликнула Агнесса, — у нас лучше лечат, лучше обслуживают, когда видят деньги. Как передать деньги? Нужно прямо сейчас как-то передать, это совсем не будет лишним.
— Сейчас позвоню Саше, Ольга Николаевна дома, узнаю номер её карты или номер телефона, — согласно кивнул Сафрон.
Он пробежал в спальню за телефоном, но на входе в кухню замер в дверном проёме с трубкой у уха.
— Игорька перевели в реанимацию, он лежит под ИВЛ, — Саша запнулся, шмыгнул носом и заплакал.
— Саша, Саша, — почти кричал Сафрон, — всё будет хорошо! Игорёк выздоровеет, мы будем молиться за него. Саша, Саша, а бабушка дома? Дай ей, пожалуйста, трубку.
— Здравствуйте, Сафрон, — голос Ольги Николаевны как всегда был тих, она сделала небольшую паузу, прежде чем продолжить. Ожидая ответа, Сафрон думал о том, что не раз слышал в её голосе скрытую боль, но никогда раздражения или повышения голоса, словно какой-то невидимый звукорежиссёр вывел на пульте оптимальную для этого голоса громкость и тембр, навсегда закрепив такой выбор. И ещё одна быстрая мысль мелькнула: такими должны быть хранительницы домашнего очага.
— Вот такая она жизнь, — продолжила она наконец, — но всё будет хорошо, я верю в это и молюсь.
— И мы с Агнессой верим, не могли бы вы прислать номер вашей карты, мы сразу пришлём деньги.
— О, ради Бога, ничего не нужно, спасибо, спасибо, молитесь о здравии ребёнка. И … знаете, взять сейчас деньги равносильно потери веры в милость небес. И это не суеверие, а некое осознание того, что сейчас именно тот момент, когда Господь видит и слышит всё, о чём думают люди, и что делают близкие милого ангела Игоря, а врачи, Сафрон, в больнице замечательные, они делают всё возможное.
— Может нам приехать с Агнессой в больницу?
— Вас не пустят, малыш в реанимации. Алексей Данилович тоже там, он с врачами знаком.
— Сафрон, — шепнула Агнесса, — дай мне телефон.
— Оленька, Оленька, дорогая моя, мы молимся за ангела, я знаю, будет день, когда мы все придём к нему с подарками, чтобы поздравить солнышко с выздоровлением, — быстро проговорила она, — и я услышу его милое Неса…
— Мы должны в это верить и просить Господа, он любит детей...
Она понизила голос до шёпота:
— Ты была…
Агнесса говорила ей вчера, что пойдёт к гинекологу, бросив взгляд на ушедшего в себя, обхватившего голову руками Сафрона, еле слышно прошептав:
— Да, Оленька, да, да!
— Слава Богу! Побереги себя, милая. Я сейчас поеду в больницу, Серёжа ничего не ел сегодня. Хотя, предвижу, что он не станет есть, но поддержать нужно и его и Татьяну. Ох, какая же это трудная миссия… прошлое не всегда уходит от нас, иногда оно возвращается и больно пребольно бьёт, — Ольга Николаевна зарыдала и отключилась.
 Если бы Агнесса могла видеть на расстоянии, то увидела бы, как Ольга Николаевна, пошатнувшись, закрыла лицо трясущимися руками и оседает на пол, а неестественно белый Саша с криком: «Бабулечка!», подхватывает её, усаживает на стул, и тревожно поглядывая на неё, накапывает в стакан валокордин.
 Агнесса несколько секунд постояла в задумчивости и тронула Сафрона за руку.
— Как ты, милый сердцевед? Давай я тебя накормлю, у меня есть овощной салат, пицца.
— Присядь, Нессочка. Я хочу тебе что-то рассказать, — тяжело вздохнул Сафрон.
Агнесса села напротив него.
— Трагедия ещё и в том, Нессочка, что здесь сплетены в клубок судьбы двух семей. Дело в том, дело в том, что Игорёк — сын Сергея Андреевича и Татьяны… внебрачный.
Глаза Агнессы налились малахитовой зеленью. Она зачарованно смотрела на Сафрона, он накрыл её руки.
— Это долго было семейной тайной Голубятниковых, по крайней мере, для Саши и Матвея. Ольга Николаевна… не знаю, она женщина, женщина чуткая, а вы видите и чувствуете то, что мы, длинношеие, не сразу видим. О том, что у Геры нет отца, я узнал ещё в первый свой приезд в Питер, мальчишка мне очень понравился. Но совсем недавно от Геры же, Саша и узнал о том, что его дедушка отец Игорька.
— Как же? Может быть, мальчик это придумал?! Они такие фантазёры.
— Я тоже сразу не мог поверить, когда Саша мне это рассказывал, но мать сама рассказала Герману, что Игорёк сын Сергея Андреевича.
— Господи, Господи, — прикрыла рот рукой Агнесса, — я сейчас ярко вспомнила, как изменился Сергей Андреевич на своём дне рождения, посерел, постарел, руки затряслись, когда он узнал о том, что Игорёк затемпературил. И как же он любяще смотрел на него! Знаешь, это был не просто любящий взгляд, каким обычно смотрят старики на детей, в этом взгляде было много больше этого, так смотрят старики на ребёнка своей крови! Боже, что же теперь, родной?
— Кто знает? Боюсь самого худшего, боюсь, трагедия этих семей может обернуться полным разладом, крахом хрупкого душевного спокойствия двух семей. Я гоню от себя эти мысли, но они в подкорке сидят, не дают мне покоя. Смерть … у неё свой календарь, она зорко следит за своими подопечными, не нарушает установленный порядок. Моя бабушка говорила, что жизнь — это приготовление к смерти. Маленьким я не понимал, что это значит. Но я рос, а Смерть, заглянув в свой календарь, приходила в нашу семью с завидным постоянством, пока не забрала всех моих близких. Готовились ли они к смерти? Бабушка, уверен, готовилась, уверен даже, что и время её прихода знала. Помню хорошо, как за день до своей смерти, она, как видеокамера, снимала нас с нездешней улыбкой на лице. Она хотела отснятое взять с собой, взять наши лица, голоса, слова, движения, улыбки. Мы все понимали это. Но думали ли мы тогда о своей смерти? Нет! Шок, любовь и душевный трепет — вот тогдашнее наше состояние. Календаря Смерти никто не знает. Мы все тогда были уже взрослыми, мы понимали, что это неизбежность для всего живого. Ну, а думала ли та девочка, которую скинули зомби с балкона, что через мгновенье её не станет? Разве милый ангел Игорёк мог думать о смерти, тем более готовиться к ней?
Сафрон замолчал. Его длинные пальцы на столе подрагивали, Агнесса накрыла его руки:
— Родной, пожалуйста, успокойся… Господь всё управит, он любит малых сих…
Сафрон горестно улыбнулся.
— А может быть костлявая приходит за людьми для того, чтобы живые, потеряв близких, стали готовиться к последнему приюту людей, стали наконец людьми? Она мудрый педагог и ставит жирную двойку отличнику, когда тот зазнаётся и перестаёт думать.
— Боже мой, Боже мой, — Агнесса закрыла лицо руками.
Сафрон встал, вид у него был ободрённый и решительный.
— Что я могу? Молиться! Один раз Господь услышал мои мольбы, услышит и в этот раз, я с ним знаком. Однажды я двое суток стоял на коленях, вымаливая жизнь сыну моего друга, и Он услышал меня, Он должен услышать меня и сейчас. Я пойду к иконам. Обними меня, дорогая, я должен, должен, должен!
— Да, да, да, — вскрикнула Агнесса, прижав его к себе, покрывая лицо поцелуями, ощущая, как он мелко подрагивает. В голове же билась, обжигая своей реальностью ужасная мысль о том, что в таком состоянии у него может повториться рецидив его болезни, что стресс (да ещё какой!) налицо.
 Она прошла с ним к иконам, он стал на колени, закрыл глаза. «Нужно уйти и не беспокоить его», — со слезами на глазах решила она и прижалась к иконе Богоматери лбом. Шевеля губами, беззвучно прошептав: «Матушка защитница, защити и не оставь отца моего дитяти».
 Бесшумно выйдя из комнаты, прошла в кухню, глянула на настенные часы — четвёртый час пополудни, подошла к окну. За ним сияло солнце созревшего лета, со двора взвился и влетел в кухню звонкий детский смех, к трамвайной остановке подкатил трамвай, из него выходили весёлые, одетые по-летнему люди; застывшие деревья иногда сонно вздыхали, жалуясь соседям на жару, две счастливые мамаши с колясками со спящими малышами весело беседовали и ели мороженое. Агнесса заплакала: «Жить, жить, жить!  Господи, Господи, спаси всех нас».   
9.

Эту ночь она не спала. Босиком, в лёгком халатике на голое тело неслышно курсировала из кухни к открытой двери спальни, со сжавшимся сердцем останавливалась в дверном проёме. Веста, словно чувствуя, что-то неладное, ходила за ней. Сафрон не оборачивался.  Стоял на коленях, опустив голову на грудь, губы его чуть шевелились. Когда стало светать, на какое-то время она отключилась и заснула за кухонным столом. Очнувшись, подошла к спальне — ничего не изменилось в его позе. 
   Идя обратно к кухне, остановилась у зеркала: на неё смотрело, словно припорошённое лёгким пеплом усталое лицо с тенями под глазами. До выхода на работу оставалось ещё часа три, но она уже решила, что не поедет и не потому, что представляла себе, как долго ей придётся приводить себя в порядок перед зеркалом, ехать по неминуемым пробкам и провести долгий рабочий день с клиентами, которым обязана улыбаться. «День без него, когда он в таком состояние? Таня справится, я не имею права оставить его одного», — сказала она себе, и в который уже раз прошла к спальне.  Ничего не изменилось — он окаменело стоял на коленях, словно превратился в изваяние.
   Панический ужас охватил её, сбилось дыхание, неслышно, с колотящимся сердцем, она подкралась к нему. И уже было собиралась тронуть его за плечо, но услышав его слабый вздох, выдохнула с облегчением.
А время бежало быстро. Она заваривала кофе, забывая о нём, вскакивала, шла к спальне, возвращалась. Сделав глоток остывшего кофе, сидела сцепив пальцы с закрытыми глазами, вздёрнувшись, вскакивала и проходила в спальню. В очередной раз, совершая путь по этому замкнутому кругу, она неслышно подошла к нему. Руки подрагивали, страх, жалость и нежность рвались из сердца. Она поцеловала его в темя, он заторможенно повернул голову, улыбнулся: «Он будет жить, я слышал голос, мужской, добрый, мягкий, Его голос, Несса, он любит детей». — «Да, да, Он их любит, пойдём, пойдём я тебя покормлю, нельзя так себя истязать», — погладила она его по щеке. — «Помоги мне встать, мне кажется, что я приклеен к полу». Она подала ему две руки, ей стоило больших усилий помочь ему встать на ноги. Когда же он встал, колени у него подогнулись, и ей пришлось удерживать его, чтобы не упал.
— Теперь я знаю, что претерпевают монахи во время ночных бдений, — улыбнулся он. Поддерживая его, Агнесса привела его в кухню, усадила за стол. Они пили кофе и Сафрон не сводил с неё любящих сияющих глаз, улыбался. «Я видел смеющегося Игорька с голубем на плече, это ведь хороший знак, Нессочка?» — «Это прекрасный знак», — она поцеловала его в глаза. — «Он будет жить! Ведь столько сейчас людей, желающих этого, молящихся за него!» — Родной мой, тебе нужно немножко поспать, я провожу тебя в спальню». Он улыбнулся: «Родной мой, так ко мне бабушка всегда обращалась, говори мне так всегда, а поспать мне и вправду, наверное, нужно». Он встал, ойкнув: «А колени как болят!» Агнесса проводила его в спальню, помогла раздеться. Рухнув в постель, он сразу же заснул с улыбкой на лице.
Она долго стояла у кровати. Странные чувства одолевали её. Такого Сафрона она не знала. Это был другой человек, и он был не здесь, а где-то далеко, в других мирах, где его слышат. Он, словно делал работу, которую никто кроме него не сможет сделать. Выполнял приказ невидимого могущественного божества, поручившего ему эту работу. Слёзы наворачивались на глаза, любовь, и материнский инстинкт к любимому, так сейчас похожего на заснувшего ребёнка, верящего в чудо, охватывали её.
 С того момента, как он рассказал ей о своих проблемах, в ней дремал острый страх возможной беды, какого-то неожиданного излома в нём. Она сама прошла через подобные испытания, сейчас ей думалось, что случился один из стрессовых изломов, конечно же из-за болезни Игорька и потряс его психику. А какие ещё могут быть изломы в дальнейшем? Ведь могут же быть! Чем ещё может стать для него очередное потрясение?
 Она знала, что никогда не бросит, этого чистого мальчика-мужчину, что мистическая встреча с ним, как это ни пафосно звучит — судьбоносна, что она с ним вернулась к жизни. Но теперь, когда в ней жил крохотный комочек будущего маленького человека, их с Сафроном ребёнка, в ней поселилась непроходящая тревога. И это была уже не прежняя Агнесса! Охранная система женщины-матери сигнализировала ей о том, что нужно думать о ребёнке, взять себя в руки, претерпеть испытание, но и прекрасно понимала, что спокойствие в семье, здравие любимого, спокойствие её и будущего ребёнка, сейчас зависят от того, чем закончится болезнь Игорька.
Телефон Сафрона остался на кухонном столе, она смотрела на него со всё возрастающим страхом, и когда он заверещал, внутренне приготовилось услышать неминуемый приговор, который, крутился на задворках сознания. За — Игорёк будет жить, периодически появлялось страшное, а если…не дай Бог, не дай Бог…  она подняла телефон: «Слушаю» И сердце упало!
 «Агнесса, — начал Саша, и по одному этому слову она поняла всё. И вздох невыразимого горького сожаления, повис в воздухе, а хрустальный домик без фундамента, который она выстроила для жизни Игорька, звонко рассыпался, оставляя звон в голове!
Что-то булькнуло в горле Саши, он прерывисто засопел и глухо заплакал, она придавливала телефон уху, не ощущая этого. «Он… час назад, — сквозь слёзы говорил Саша, — он час назад… он час назад…остановилось сердце».
«Примите наши соболезнования? Скорбим вместе с вами? Это невосполнимая утрата? — как сказать эти ужасные дежурные слова! Что сказать сейчас людям? Какие слова могут их утешить? Что-то говорить нужно, — лихорадочно думала она, слыша рыдания Саши. «Саша, Сашенька, милый, мы любим Игорька, будем всегда любить, он будет всегда живым для нас, — начала она, не заметив, что Саша отключился.
 Когда она это осознала, обожгла мысль о том, что ей придётся это сказать Сафрону.  «Сказать, это! Как сказать, что с ним будет? — хрустела она пальцами и неожиданно пришла на ум фраза клин клином выбивают, она никак не могла понять, откуда пришла эта фраза, зачем, и в такую минуту? «Нужно смягчить удар чем-то хорошим, радостным, а радостное у нас с ним есть, очень радостное», — расшифровал мозг. «Соберись, — сказала она себе, постояла у двери спальни и тихо вошла.
Примостившись рядом с ним, обняла, он сонно пробормотал: «Нессочка», повернулся к ней: «Как хорошо мне спалось!» — «Открой глаза, мой родной», — прошептала она, целуя, — я хочу тебе сказать что-то чудесное расчудесное». Сафрон зарылся губами ей в шею: «Помнишь, позавчера я ушла из дома рано?» — «Угу». —  Он сел на кровати, держа её руки в своих: «И тебя не было очень долго, я ждал и волновался». — «Я была у гинеколога и всё …  подтвердилось». — «У нас будет ребёнок?! — вскричал он, сжав её руки. — Почему ты мне не говорила?» — «Я проверялась аптечными средствами, но не была уверена в правильности. У врача всё подтвердилось». — «Но почему ты мне не говорила, — иступлённо целуя её руки, — говорил он, — почему не хотела меня обрадовать?»
 Она опустила глаза, подняв голову, твёрдо посмотрела в его сияющие глаза. «Что? —  спросил он, обмякая, — с Игорьком сё хорошо? Звонил Саша?» Агнесса кивнула и порывисто прижала его голову к груди, прижала крепко и заплакала. Сафрон закрыл лицо руками: «Небеса! Небеса ничего не смогли сделать! Они меня слышали и ничего не смогли сделать, они слышали мольбы взрослых, которым давно не верят. Воздаяние пришло к дуракам взрослым, к этим, проживших жизнь, читавших сотни книг, мышами снующих по жизни, рассуждающих на сложные ненужные, вздорные темы, о которых дети не считают нужным думать, а они верят обманщикам взрослым!»
 Она гладила его по растрепавшимся волосам: «Сафрон, что случилось, то случилось, а у нас, троих, впереди жизнь. Троих, дорогой мой, троих! Мы не должны повредить маленькому, который совсем скоро будет безраздельно властвовать над нами, радовать каждой секундой бытия. Что такое долгая жизнь перед девятью месяцами ожидания новой жизни! Нам нужно собраться, думать о нём, ждать с ним встречи, не навредить ему». —
«Да, да, да, Нессочка, мы должны собраться», — вытирал слёзы кулаком Сафрон, — время жить и время умирать, я хочу поцеловать святое место, где живёт наш малыш. Господи, горе живёт рядом со счастьем, так заведено, жить рядом со смертью». Он прижался к её животу, целуя, затих. Агнесса гладила его по голове и сон, благодатный спаситель, сморил их усталые сердца и тела. После они, молча, сидели на кухне, пили кофе и Сафрон решил закурить, но Агнесса выбросила пачку сигарет, проговорив: «В этом доме теперь не курят».
Однако никакая радость не могла вытеснить из них весть о смерти Игорька, слишком свежа была рана, а перед глазами вставал его светлый образ. Напряжение не прошло, звонили Захар и Любаша, ошеломлённые новостью. Захар впал в ступор, что-то мычал нечленораздельное, спрашивал, чем можно помочь сейчас Голубятниковым. Звонила Клавдия Дмитриевна, всхлипывая и охая, расспрашивала, как это произошло, трубку у неё перехватила Тамара Мурадовна, соболезновала, спрашивала о здравии Агнессы. Сафрон глянул на Агнессу, та замахала руками, показывая вытянутый большой палец, Сафрон сказал, что с ней всё хорошо, Тамара Мурадовна попросила позвонить ей, когда она сможет.
Прошёл вечер, ночь принесла прохладу, они сидели на кухне, обнявшись. Сафрон хотел позвонить Ольге Николаевне, но Агнесса попросила не делать этого, так как им сейчас не до разговоров. Саша позвонил после одиннадцати, подавленный и тихий. Старался говорить коротко, но по своей привычке говорить пространно, не выдержал и перешёл на подробности. Рассказал о мытарствах сегодняшнего дня, о том, что Игорёк в больничном морге, дедушке вызывали Скорую, он упрямился, еле уговорили сделать укол, Ге;ру отпаивали, матери кололи уколы, она несколько раз теряла сознание. Рассказал, что отпевание будет рядом с домом, в Николо Богоявленском соборе, хоронить — на Северном кладбище, там есть место рядом с отцом Ге;ры, поминки пройдут в квартире матери Германа. Напоследок сказал, что позвонит ещё и сообщит о времени и месте траурных мероприятий.
— А знаешь, что мой, дорогой, — глянув на осунувшееся и бледное лицо Сафрона, — сказала Агнесса, — давай-ка выйдем на свет божий. Так и заболеть недолго в четырёх стенах сидючи и нашему малышу совсем не помешает подышать свежим воздухом с Невы. Вставай, вставай, живая природа и воздух лечат, — потянула она его за руку.
Они бродили по Васильевскому острову, держась за руки, Сафрон погрузился в себя, молчал, Агнесса не пыталась заговорить, только иногда крепче сжимала его руку, словно посылала ему сигналы любви и поддержки.
 Они дошли до Сфинксов, Стрелки. С Невы неожиданно повеяло сырой прохладой, Агнесса зябко повела плечами, Сафрон очнулся, глянул на неё, обнял: «Ты замёрзла», она рассмеялась: «Совсем нет, у тебя такая горячая рука, так бы шла и шла с тобой по ночи до утра, а с утра до ночи и всю жизнь рука об ру;ку. Мне так хочется поцеловать тебя, дорогой мой, но не чмоки-чмоки, а крепко, крепко, как любящая женщина. Мы с тобой не целовались на улицах, как влюблённые, мне обидно, я сейчас губки надую».
  Она остановилась, повелительно развернула его к себе, закинула руки на плечи и надолго прильнула к его губам. Троица мужчин иностранцев, обходя их, весело вскричали: «Gay, gay, gay!», а один, захлопав в ладоши, крикнул, останавливаясь: «Bevi tutto, bellezza! Агнесса, не отрываясь от губ Сафрона, помахала ему рукой.
«Пошли, мой дорогой, я довольна, — рассмеялась она, наконец отстранясь, взяла его руку и опять рассмеялась, — понял, что сказал итальянец?» — «Я понял только tutto — всё и bellezza — красавица». — «Он сказал, выпей его всего, красавица. Я красавица, Сафрон?» — «Ты красавица красавиц, Несочка. Ты моё дорогое сердце», — прижал он её к себе. «Я собираюсь сегодня последовать совету весёлого макаронника, я выпью тебя всего, до последней капли крови, я чувствую себя вампиршей. Хочу ласкать тебя, зацеловать и заснуть в твоих объятьях.
10.

Михаил сидел на кухне, уронив голову на грудь. Испытанное снотворное почему-то перестало работать, последние две недели он почти не спал. Колотясь плечами о дверные проёмы, он доходил до спальни, спускал брюки с пояса, топчась по ним, снимал и падал в постель, мгновенно отрубаясь. Но уже совсем скоро, вскрикнув, садился на край кровати, постанывая, подрагивая и ритмично покачивая головой, как китайский болванчик.
Заставляли его просыпаться сны. Жуткие, живые, вызывающие ощущение реального присутствия в них. Главным персонажем снов всегда был он сам. Сюжет сна всегда повторялся, но в разных местах, с разными злобными персонажами. То ли люди, то ли не;люди, то ли сущности в человеческом облике, преследовали его. Они улыбались, но за улыбками прятались плохо скрываемые злоба и суетливое нетерпение убийц. Медленно они подступали к нему, урча, как голодное зверьё, нагло, с плотоядным оскалом перемигиваясь друг с другом, явно показывая, что всё решено и бессмысленно пытаться изменить ситуацию.
  Суть и ужас сна заключались в том, что оказавшись в их окружении, он изначально видел и ощущал, что ему готовят нечто страшное, а шансов на спасение нет. Он бежал, за ним гнались с гомерическим хохотом и улюлюканьем, почти настигали, но ему всегда удавалось оставаться на шаг впереди них, слыша тяжёлое дыхание преследователей за спиной. В конце концов он от них уходил, но оказывался в каком-нибудь пустынном месте: на краю скалы, за которой зияла пропасть, увязал в болоте или метался у высокой стены, простирающейся в обе стороны и исчезающей вдали в качающемся мареве. Он слышал приближающийся топот множества ног, горячее и грязное дыхание преследователей, тогда он кричал и просыпался.
Вот и сейчас, после очередного страшного сна, трясясь, он вышел на кухню. Бутылка в подрагивающей руке стучала о край стакана. Расплёскивая водку, он наполнил стакан доверху, собираясь выпить до дна, но закашлялся и выпил лишь треть. Сев за стол, глотнул пива из бутылки, охватив голову руками, застонал.
Сновидениям он не верил, никогда не держал в руках сонника.  Но эти сны создавали в нём такую тоскливую тревогу, что он невольно пытался как-то объяснить себе его суть и повторение одного того же сюжета. Сны он видел нечасто, а сейчас, когда они на него с неприятным постоянством обрушились, жил под их впечатлением, подспудно чувствуя, что ему подаются какие-то знаки. Человек образованный он знал про вещий сон Дмитрия Менделеева, детский сон Генриха Шлимана, увидевшего во сне Трою, пророка Даниила, истолковавшего сон Навуходоносора, но принимал всё это за сверхъестественные явления.      «Я просто червяк-человечек, — думалось ему, — не ровня великим, вещие сны-прозрения им давались небесами. А мне в этой сраной квартире, пьяному, что пытаются сообщить небеса или скорее преисподняя? Что я спиваюсь? Наверное, это всего лишь алкогольный бред, но всё же, всё же, всё же, почему так гнетёт меня и пугает этот сон и долго гложет меня?
Сделав глоток водки, скривившись, съев дольку лимона, он подпёр голову рукой: «И всё же … можно ли логикой доказать нечто мистическое, не реальное? Смешно, чёрт побери, здесь, конечно же, не обходится без подсознания, без вскрытия наслоившихся пластов лет жизни. Меня учили логике, но она не может объяснить невидимое, исчезающее по пробуждению, но я попробую. Задам себе вопрос: почему эти люди-нелюди упорно преследуют его-меня в сонном надмирье, ведь я вижу себя и ощущаю собой? За что, в чём вина убегающего, какая цель у преследующих? Ни я, ни они ничего не говорим, они не сообщают, почему преследуют, лица их мне незнакомы, я бегу, бегу от них. Он-я всегда один, никто не приходит мне на помощь, а в конце пути безысходность, гибель, и я опять один и ужас неминуемого финала».
Он допил водку и выпитое подействовало на него странно — он протрезвел. Дав закипеть воде в чайнике, бросил в чашку три ложки кофе, сахар не стал класть и сел за стол. Отпивая кофе, неожиданно саркастически рассмеялся: «Ах, да вот же зацепка — один! Не оправдывающая улика! Убивающая начало и конец пути!» И тут поток сознания обрушился на него сметающей лавиной, мысли потекли рекой, прорвавшей преграды: «А разве ты не один?! Давно, давно, один, всегда один. Один с отцом, вечно занятого калькуляцией, спрятавшим голову в песок, делающего вид, что не видит измен жены, проблем взрослеющего сына. Один — с матерью, душившей тебя горячей еврейской любовью, нося в сердце камень греха. Ты даже не сын своего отца! Ты бастард! Великий композитор однажды соизволил погладить тебя, сына, по головке, вызвав в тебе подспудную яростную ненависть к этому ханже на всю жизнь, эта ненависть и сейчас кипит в тебе. Но всё, всё! Их нет, они умерли, композитор взял последний самый правильный аккорд, а ты снова один. Чёрт побери, а не один ли ты был среди одноклассников, однокурсников и коллег? Один, один, хотя и веселился с ними, так и не обретя среди них друга. В армии? Один! Несостоявшийся юрист, белая ворона среди простого сельского и пролетарского люда, хлебавших горя в жизни большой ложкой. Тебя подкалывали, но не издевались и не травили, будто западло считали марать об тебя белоручку руки. Ты ни с кем не сошёлся, жил раком отшельником в своей скорлупе. Армейское начальство как бы ценило юриста-недоучку, обкладывало бумажной работой, как-то так поглядывая на тебя, что мурашки бежали по коже — молчание может быть страшнее разговора. О, как сильно ты чувствовал отторжение и презрения пролетариата! Не потому ли, не из-за обиды ли на судьбу, ты доверился обаянию Пшека, пытаясь неосознанно совершить какой-то поступок, восстать против самого себя, возможно, найти друга? Ты выполнил его просьбу, но это принесло сбивку в судьбе. Это, в самом деле, ошибка, можно было отказаться от работы на Пшека и это, возможно, было бы подвигом, но он мог бы тебя понять. Дурацкая поговорка: всё, что мы делаем к лучшему, сработала! Сбивка пути привела тебя к Агнессе и двум годам счастья с ней, двум годам, когда ты впервые в жизни был не один. И ты терпел медвежьи объятья Пшека-уголовника, ощущал их много лет ради того, чтобы видеть её, этот магнит. Сам Пшек тоже был своего рода белой вороной в своей среде, это было заметно по тупым и коварным лицам его подельников, но и Цезарем был среди этих необразованных упырей и ничтожеств. Как матёрый волк, держал он под присмотром стаю, но поступок твой помнил, добра не забывал, но ты-то знал, что он видит тебя, и предательства с твой стороны не потерпит, не убьёт, наверное, но презрительно вычеркнет из своей жизни…
   В этом месте своих рассуждений, он неожиданно горько усмехнулся: «Да он же вор! Блатарь, чтивший понятия! Сто процентов должен был считать тебя предателем уже хотя бы за то только, что ты согласился помочь ему тогда в зоне, за деньги, за деньги! За предательство своего круга и присяги! Лохом, лохом, за деньги предавшим! За тысячу рублей. Тридцать сребреников!» Тысяча рублей — сколько в ней сребреников? Сребреники — единственная не инфляционная валюта, возьми миллион, миллиард за предательство — это всегда тридцать сребреников! И мало того! Ты же знаешь, что во времена Иисуса тридцать сребреников были ценой раба. Раба! Тебя купили в рабство!»
«Доверил рабу приумножать приданое дочери, — текли тяжёлые мысли, — не потому, что доверял, а потому что видел и знал, что ты раб и струсишь предать его, не посмеешь приблизиться к дочери! И это так, права была Агнесса, когда клеймила тебя! Финансовое положение раба хозяин не забывал улучшать, однако кнут висел на стене у него под рукой, а пряник в его бумажнике — он привык расплачиваться за хорошо сделанное дело, мудро, иначе и нельзя было. Ему нужно было раньше свалить куда-нибудь за бугор, да гордость шляхтича и воровской закон не позволяли, а когда умерла жена, — привязала могила. Они любили друг друга, не так, как любила женщин его свора — это была выстраданная, настоящая любовь. В этом кругу ты не мог быть своим, и я был один…если бы не Агнесса, Нессочка. Увидел её восхитительным, прямодушным ребёнком, наблюдая, как она растет, и растут, наливаются соком бугорки под маечкой, представлял её созревшей. Волновалось сердце и как это в Библии пишут…чресла! Волновались чресла, понимал, что не про тебя этот плод, но желал, желал, желал. Пшек, конечно же, видел, понимал и бдил. Возможно в то время, когда началась междоусобная бойня, он не мог не думать о том, что может погибнуть, поэтому заспешил с делами будущего дочери. Сейчас я думаю, что хотя он и предупреждал меня совсем прозрачно о том, что из гроба меня достанет, если покушусь на его дитя, но в себе он, возможно, держал вариант истории, где было место и мне рядом с его дочерью. Когда же всё стало сыпаться, и он ходил по лезвию ножа, понимая, что пуля может оставить дочь на растерзание уродцев, он не мог не думать о её спасении и, скрепя сердце, отправил её в Питер с адвокатом Хагеном. Положение было безвыходное. Близких у него не было, он хотел спасти дочь. Вот когда я не был один, когда был счастлив! С ней в Питере, когда мы сошлись! День не мог без неё прожить, она мне была и дочерью, и любовницей, и женой, я был счастлив! Проклятые чресла! Проклятая похоть! Как можно было так с ней поступить с дочерью гордого поляка и благородной грузинки! И она ведь любила тебя, помнишь, помнишь, как она сказала утром после нашей первой ночи: мы теперь обручены, в восемнадцать я стану твоей женой? Сам сломал всё, она любила тебя, жизнь обещала быть прекрасной. И опять один! Так что? Сон предлагает мне броситься в пропасть, увязнуть в болоте, дать себя разорвать существам?
Бутылка была пуста, он достал из холодильника полную, бросив взгляд на настенные часы — шёл третий час ночи. Четверть стакана выпил не закусывая, закурил и подумал об Илоне. На этой неделе она не звонила, приходила дней восемь назад, молчаливая, легла спать на диване. Похудела, говорила вяло, была заторможена. Он не мог не заметить тёмных кругов под неживыми глазами и с жалостью тогда подумал: «Крепко подсела, в глазах нет жизни, убивает себя».
 Сейчас же ему захотелось, чтобы она пришла, страх проклятого сна, и одиночества не уходил и пугал. Странно, но эта странная, экзальтированная женщина успокаивала его. Как-то он подумал, что двум одиночествам спокойней вместе, — одиночество обоих усмиряется разговорами, взглядами, жестами. Они не спали вместе. Она укладывалась на диване, становилась разговорчивой, а он с удовольствием слушал её незатейливые рассказы о детстве, школьных жизни, родственниках, юношеских проделках. О борове она перестала говорить. Как-то он спросил, что он думает о её отсутствии ночами. Она взъярилась, ругалась, придумывая ему немыслимые эпитеты, когда успокоилась, сказала, что говорит ему, что ночует у заболевшей тётки. Добавив зло: «Допрашивает боров. Строит из себя комиссара Мегре, обнюхивает вещи, как ищейка, одежду шмонает, вроде моего папаши алкаша».
Дверной звонок взорвал тишину, Михаил испуганно дёрнулся, невольно глянув на часы — четвёртый час. Он открыл дверь, Илона вбежала, оттолкнув его. Прыгающей рукой, расплёскивая мимо стакана, налила водки, выпила, стуча зубами о край стакана, закашлялась. Упав на диван, истерически расхохоталась, обхватив голову и раскачиваясь. Он сел напротив неё, закурил.
— Извини, Миша, что нарушила твой сон? Прости, — потянулась она к бутылке, — тебе налить?
— Буду тебе обязан, извини, я в некотором неглиже, — усмехнулся он, не сводя с неё глаз, — я уже выспался.
Он смотрел, как она трясущейся рукой разливает водку в стаканы и, наконец, понял выражение опрокинутое лицо, встречающееся в книгах. Они, молча, выпили, Илона попросила сигарету, закурила, часто и нервно стряхивая пепел в пепельницу, закурил и он. Он ожидал срыва, видел её напряжение, молчал. И он случился! Она долго тушила сигарету, смяла её до самого фильтра и, закрыв лицо руками, затряслась в плаче.  «Илона, — тронул он её за руку, — заметив синяки на её тонких запястьях и свежий порез, а мизинец на левой руке как-то странно был загнут к ладони.
— Илона — съела два лимона, — откинула она руки от лица, — так меня в школе дразнили. Миша, Миша, я его убила!
— Что ты несёшь, кого? — холодея, Михаил вспомнил, как она говорила о ненависти к борову и желании его убить.
— Его, пьяного борова, — вытерла она глаза кулаками, — сорвалась, вскипела, видеть его не могла.
В Михаиле проснулся юрист.
— Ты уверена? Как убила?
— «Розочкой». Разбила бутылку и ткнула в жирную харю.
— Ты уверена, что убила? С чего ты это взяла? Он дышал?
— Откуда мне знать? Я не в себе была … катался по кровати в крови, кричал. Я убежала, дверь открытой бросила.
Спрашивать сейчас о каких-то уликах, подробностях, не имело смысла, стресс был на лицо.
— Кричал, это хорошо, — деловито произнёс он, — есть шанс, что подонок жив и вызовет скорую или соседи поинтересуются, почему дверь открыта. Телефон свой не оставила в доме?
— Нет, он куртке был.
— Не звони пока с него, завтра из новостей всё узнаем. Уже утром журналюги по всем каналам затрубят. Что всё же, произошло?
—  Пришёл в дрезину пьяный, потянул меня в постель. У меня начались дни, умоляла не трогать, ударил, поволок за волосы в кровать, навалился. Я вырвалась, бутылку разбила о спинку кровати и…я надерусь, Миша?
— И я с тобой, — Михаил плеснул водки ей и себе, — поделом скотине. Будет ходить с клеймом на роже, если жив останется. Думаю, уроком ему будет, хотя горбатого… у тебя есть адвокат, хороший адвокат, Том Хаген засиделся без дела, к тому же я уже хорошо знаю этого урода. Какой классический образец мерзавца предстанет на суде перед честны;м народом! Пьём, чтобы он жив остался.
Когда Илона стала клевать носом, он уложил её на диван, укрыл одеялом. На улице зачинался день, обещавший быть жарким. Михаил постоял у окна, прошёл в комнату и лёг на спину, пробормотав: «Я не один. Зверьё мне не приснится, в квартире живой человек. Облом зверью».  Зверьё в эту ночь ему не снилось.
11.
Долго жить приживальщиком в доме проклятой Иван Панкратович не смог. Тёща, явно показывала, что не может его видеть, старалась избегать встреч с ним, отсиживаясь в спальне, Тамара проходила мимо него тенью с каменным лицом, дочери смущались, без нужды старались с отцом не пересекаться, а унизительное самообслуживание, предложенное ему Тамарой, бесило. Когда же однажды он пришёл в пустой дом, поняв, что семья съехала на дачу, он собрал личные вещи и переселился в квартиру родителей на Московском проспекте.
Через час, обойдя давно не посещаемые отцовские владенья,  впал в такое унынье, что напился. Утром, он ещё раз обошёл квартиру, где каждая вещь напоминала о детстве, юности, отце с матерью, брате, прилёг на диван, уставившись в лепной потолок, и волна воспоминаний унесла в прошлое.
У его любвеобильного отца Панкрата Фёдоровича, фронтовика, майора, от третьего брака было двое сыновей — Игнат и Иван, братья родились с разницей в четыре года. Отцу братьев была знакома армейская жизнь. Пришлось ему пожить и в офицерских казармах, и в коммуналке, и скромной однушке хрущёбе, где и появились на свет братья, а позже и сестрёнка Ольга. Тогда семье с тремя детьми дали трёхкомнатную квартиру на Московском проспекте, в сталинке. В ней маленькая Оленька умерла.
 Отец с женой и детьми был строг, жена молчалива, услужлива и до конца дней оставалась расторопной хозяйкой, немного не дожив до развала страны. Панкрат Фёдорович, любивший пояснять, что его имя переводится, как всесильный, дослужился до генерала. Будущее сыновей он видел в армии, но старший сын Игнат, заядлый книжник, поступил на философский. Рано женился на студенте курса и ушёл жить в её квартиру. Со временем она защитила докторскую, Игнат особых высот не достиг, перебивался работой в научно-политических журналах, но прожил с ней счастливую жизнь. Ушла она рано, он больше не женился, а на пенсии переселился на дачу в Выборге.
Иван, проучившись, некоторое время в общевойсковом училище, по настоянию и не без протекции отца, перепоступил в знаменитую Ленинградскую специальную школу № 401 КГБ СССР, а службу продолжил в одном из подразделений ведомства. Когда мать умерла, Иван некоторое время жил с отцом, старший брат к ним наезжал проведать отца.  Но жизнь с отцом для молодого и горячего Ивана была не мёдом: отец брюзжал, доставал его нытьём и морализаторством. Иногда Ивану казалось, что за ним установлена слежка: каким-то образом отец узнавал о некоторых его амурных похождениях, самодовольно говоря, усмехаясь: «Питер деревня маленькая».  Из-за женитьбы Ивана на варьетутке, отец так разгневался, что грозился лишить сына наследства. Когда же Иван собирался жениться на Тамаре и сообщил об этом отцу, старый чекист по своим каналам пробил сведенья о семье Джавад Заде и прочёл сыну назидательную лекцию, не забыв ему напомнить о его первой женитьбе, мол, говорил тебе — не женитесь на вертихвостках артистках.
Материальное положение семьи Тамары он оценил положительно, но нашёл крупный изъян в лице тёщи. Дескать, старая карга всю жизнь проработала на руководящих должностях, властная, станет нагибать, спокойной жизни с ней не будет, а жить отдельно от неё не выйдет — дочь свою мать инвалида никогда не бросит. То, что невеста гуманитарий, тоже посчитал изъяном, мол, лучше, если жена из простых, как его супруга,  не будет вякать умностей, жена нужна послушная и хозяйственная. И даже то, что в Тамаре восточная кровь он посчитал даже не изъяном, а совсем плохим вариантом, сказав: «Их бабы терпеливы к шалостям мужа, но если взорвутся — это ядерная зима, не простят». Хорошо учили в его ведомстве анализировать ситуации!
Для единственного сына он делал всё возможное по продвижению по службе, крутые связи были подспорьем, но жёсткие политбеседы на тему гулянок продолжал. Иван обещал, клялся, применял конспиративные методы, но отец почти всегда вычислял его амурные похождения. В политбеседах отец непременно подчёркивал, что он должен брать способ жизнеустройства с отца-семьянина, что это верный залог успеха в карьере и вечно приводил один и тот же анекдотичный пример: мол, служил с ним один майор, который из-за своей любвеобильности, в итоге дослужился до лейтенанта.
     Иван давал слово, правдиво вешал повинную голову, но отказаться от девушек-вольняшек не мог. Но однажды случай успокоил его — отец засветился сам.  Как-то с летом, с друзьями шалопаями и девушками вольняшками, Иван веселился в Сестрорецке и увидел у пляжа чёрную «Волгу» отца, с дремавшим в ней водителем. Сияющий отец на мелководье, потрясывая генеральским пузцем, обнимал совсем юную красотку в откровенном купальнике, годящуюся ему в дочери. Он правильно понял лукавую назидательную тактику отца в отношении его жеребячьей активности: папаша без спешки закладывал в сырые мозги отрока основы подпольной изворотливости, учил жизни, пытается ему вдолбить, что не нужно светиться, быть умнее, хитрее, подстилать соломку, что такая жизнь залог успешной карьеры.
По молодости братья дружили, пользовались всеми возможными благами тогдашнего Ленинграда, но со временем между ними образовалась трещина из-за идеологических расхождений. Споры между двумя молодыми коммунистами происходили часто, а отец не раз оказывался между ними третейским судьёй. Он не отдавал первенства в споре ни одному из сыновей, помалкивал, резюмируя обычно, мол, жизнь покажет. Хорошо зная кухню своей конторы и её законы, он умел держать язык за зубами, в душе же был либералом. В рабочем окружении был правильным и ответственным советским руководителем, вне него поругивал власть и закостенелых властных старцев, при Андропове совсем поджался, пересидел, но внутренний вороний гул в конторе слышал хорошо — все ждали перемен, а они назревали
   Однажды братья бурно рассорились, и Игнат перестал приходить в дом брата. Поругались крепко после апрельского пленума ЦК КПСС, при Горбачёве, и ещё сильнее после XVII съезда КПСС. Игнат, пародируя хуторской говор Горбачёва, жёстко раскритиковал идею перестройки. Даже соединил её с философским Кантовским «вещь сама в себе», мол, кто знает, что это за фрукты — гласность, перестройка, ускорение? Кто их щупал, видел, кто представляет ясно, что это такое, как будут, осуществляется идеи, как можно рассуждать о том, о чём понятия сами не имеете, а народ тем более? Он предрекал провал проекта, приход в скором времени бардака, если экономика и население сами будут определять, чем им заниматься, а значит, главным станет прибыль, а тут уж — Боливар не выдержит двоих. Это путь к распаду страны, путь к индивидуализму, раздраю монолитности народа — к капитализму, отвергающему традицию и общность народа, к проекту для избранных, чья избранность подтверждается материальным положением. Самого Горбачёва он называл меченым сыном сатаны с партийным билетом.
Иван прекрасно понимал, о чём говорит брат, но вилял. Мол, партия, наконец, стала понимать, что танки — танками, ракеты — ракетами, а люди хотят прилично одеваться, иметь дома технику, хороший сервис, пользоваться достижениями мировой промышленности, а не бегать по толчкам и рынкам в поисках джинсов, магнитофонов, обоев, кроссовок и нормальных сигарет. Народ хочет нормально жить, ведь так в программе КПСС и записано: «…курс на удовлетворение растущих материальных потребностей советского человека. Игнат, бледнея, говорил: «Ну да! Кто же это всё реализует, за какой срок, какими способами, где эта база для удовлетворения материальных потребностей стагнирующей страны? Знаешь, чем закончится? Разрушением страны! Строили коммунизм — получи;те протестантизм — богат, благополучен, спасён!» Удивительно, но отец в этот раз поддержал Игната, сказав: «Амба Союзу! Враги и дураки в руководстве»
И вскоре, как черти из табакерки, высыпали наружу деятели, обещавшие благополучие за 100–500 дней. Свора хвостатых объединялась по принципу немецкой поговорки: «Свой чёрт — лучше незнакомого». После был кровавый октябрь 1993-го. Игнат Панкратович с женой уехали из города на постоянное проживание на дачу в Выборг, дачу он привёл в порядок, расширил, провёл коммуникации. Когда Иван Панкратович женился на Тамаре, он с семьёй часто останавливалась у него во время шопингов в соседнюю Финляндию. Панкрату Фёдоровичу не довелось стать дедом, он умер за неделю до рождения внучки Верочки — два инсульта, больные почки, разрушенная печень.
От воспоминаний у Ивана Панкратовича, разболелось сердце и неожиданно подумалось: «Когда ж мы виделись-то с Игнатом? Да это аж в Рождество прошлого года. С Тамарой, Любой и Надей останавливались у него без старухи, она тогда болела и осталась в Питере с Верочкой. Последний раз я звонил ему на его день рождения, он бодренько отвечал, мол, корабль ещё на плаву, но в гавань пока не собирается. Нехорошо, однако, надо бы позвонить». Он, было, взял телефон, но не стал звонить, подумав: «Если бы умер, соседи бы сообщили, живём рядом, часа два езды, завтра воскресенье. Поеду, проведаю, развеюсь».
Выехал он по прохладе вечером. Прекрасная скоростная платная автострада приятно его удивила, через два часа остановился у дома брата. За забором тот оживлённо беседовал с мужчиной с голым крепким и загорелым торсом, мосластыми руками, опирающегося о черенок лопаты. Худенький и сгорбленный стан Игната, в бесформенно висящем на нём пиджаке, выглядел настолько снулым, что дрогнуло сердце. Он открыл рот, но мужчина с лопатой тронул Игната за плечо, кивнув головой в сторону открытой калитки. Тот обернулся, поправил очки, прищурился, и радостно воскликнув: «Ванечка! Ванечка! Какая радость!» за руку втащил его во двор.
 Он смотрел на него повлажневшими глазами, сипло повторяя: «Ах, годы, годы, годы, что они со всеми нами делают! Волосы-то, волосы, совсем подсолились. Ванечка, Ванечка, Ванечка, братишка, как же ты на отца-то сейчас похож».Мужчина с лопатой хотел тихо уйти, но Игнат, сияя, повернулся к нему, так интенсивно потирая руки, словно собирается лучиной разжечь костёр: «Петро, это Иван, мой брат». Мужчина, улыбаясь, протянул руку. Думая: «Не рука, а лапе;нь, такой и руку оторвёт не моргнув», Иван ответил на рукопожатие.
 Из-за дома вышла дородная женщина в сарафане и платке, концы которого обернула вокруг шеи и завязала на затылке. «Панкратович…начала она и засмущалась, увидев гостя, — здравстствуйте вам». — «Это брат мой Ванечка, Оксаночка, сообрази нам того-сего в беседку, век не виделись…и горилочки, горилочки». — «Та я ж мигом, — расцвела женщина, произнеся это мигом с южным мягким г». — «Петро, умывайся и за стол» — суетливо сказал Игнат мужчине с лопатой. «Спасибо, Игнат Панкратович, мне к соседу нужно, ждёт. Крышу не достлал я, а небо-то, гляньте, хмарится, як разом хлыне?» — «Так после подчаливай к нам, с устатку расслабиться».
Игнат взял брата за руку, привёл в беседку. Улыбчивая и быстроногая Оксана уже успела поставить на стол посуду, бутылку, тарелку вареников, блюдо с зеленью, редиской, соленьями, стеклянный кувшин с взваром. Игнат взялся за бутылку, но появившаяся из ниоткуда бойкая Оксана, поставила на стол тонко нарезанное сало с прожилками и пирожки. Игнат придержал её за руку: «Присядь с нами, выпей за дорогого гостя». — «Та шо вы! У меня ж варенье на плите и голубцы варганю», — смеясь, отмахнулась она.
  — Ванечка, Ванечка, — разлил водку в стопки Игнат Панкратович и рассмеялся, — помнишь, как мы с отцом пикировались? Я ему: «Привет, Догнат», а он мне: «Привет, Перегнат». Когда это было, догнать и перегнать Америку! К чему эти тараканьи бега привели… отец Америку перегнал, а я вот-вот догоняю, финиш-то, вот он, в прямой видимости. Царствие небесное Панкрату, родной крови, за отца давай.
   Они выпили. Братья давно не виделись, в дороге Иван почему-то нервничал, напрягался от вертящихся в голове вероятных сценариев встречи с Игнатом, модулировал разные варианты манеры своего поведения. Он трусил, представляя неизбежные вопросы брата о жизни, семье. Но от искренней радости брата, радушного поведения незнакомых людей напряжение и скованность пропали. Странно чувствовал он себя сейчас. Не было ни скованности, ни отторжения к этой совершенно иной действительности, совсем не похожей на мир, который окружал его в городе, мир в который он врос корнями, привык, вжился. У встретивших его людей не было ни манерной осторожности горожан при встрече с людьми, ни напряжения от вида незнакомого человека, ни игры лицом.  Для них это был просто новый эпизод жизни, в которой они привыкли жить, говорить с людьми, действовать так, как они всегда действуют и говорят.
   Брат опять наполнил стопки, подложил ему в тарелку вареников.
— Ешь пока горячие.  Оксана как-то особо их готовит, с жареным лучком с кусочками сальца, мировой закусон.  Давай теперь за здравие твоих деток, я, бракодел, не сподобился оставить после себя семя.
Ивану есть не хотелось, но вареники в самом деле были так необыкновенно вкусны, что проснулся аппетит. Они ели, а он думал о том, что должны начаться расспросы о семье и никакие придумки не шли в голову.
— И вправду мастерица, — начал он, — наполняя рюмки. — Соседи?
— Соседи, — улыбнулся Игнат, — мы, брат, все соседи на земле, она же круглая. Они уже год живут у меня, с задней стороны дома Петро пристроил комнату с отдельным входом.
— Как, Игнат? Квартиранты? Что ж не позвонил, я бы помог финансово, зачем тебе эта морока, чужие люди?
— Одному тяжко, Ваня, а люди они хорошие. Я прописал их, без прописки ты не человек — бомж, а они этого не заслужили.
— Не местные?
—  Из-под Харькова.
— Это, что ж … из  той самой, вильной? — поднял брови Иван.
— Оттуда, Ваня, я болею, мне уход требуется, давление, ноги слабые. «Ниву» я доверил Петру, он и в аптеку сгоняет и на рынок, участок обихаживает, руки золотые, Оксана рядом, в чистом хожу. Вас тревожить не хочется, хотя и недалеко живёте, но не через забор всё же. Ваши телефоны они знают, если костлявая настигнет, сообщат вам. И… давай об этом позже. Расскажи, как вы, ты как? Как Тамарочка, девочки, Клавдия Дмитриевна, вы же у меня последний раз давно были, аж на прошлый Новый год, без неё приезжали. Ты раза три позвонил за год, на мои звонки отвечал коротко, без энтузиазма, понимаю, работа. Вот Любаша со всеми праздниками поздравляет, Тамара звонит, да разговор с ней, как под копирку, мол, всё хорошо, это на неё не похоже, как-то грустна, болеет мать? Ничего не случилось? — глянул на него пристально Игнат.
    О том, что он недавно по телефону говорил с Клавдией Дмитриевной и Тамарой, в день её рождения, когда они были на даче, он умолчал. Он спросил Тамару о брате, она как-то скомканно увела разговор в сторону, поблагодарила и передала телефон матери.  Она и прояснила ситуацию. Кисели не стала разводить, когда он спросил об Иване. Выдержав паузу, бросила раздражённо: «Посеявший ветер, пожнёт бурю», и он не стал расспрашивать дальше, всё поняв.
 Иван попытался увильнуть, развёл руками.
— Девки, понимаешь, запросы, чувства, играй гормон, бракодел я.
— М-да, девчонки и мальчишки, а так же их родители. Ты какой-то не свой, век не виделись, и рассказать нечего? Выглядишь неважно, не случилось ли чего, Ваня?
Иван крутил пальцем по краю стопки с видом человека, у которого болят зубы. Вздёрнувшись, расплёскивая водку, он наполнил стопку, залпом выпил под пристальным взглядом Игната, и, хрустнув пальцами, с искрившимся лицом, срывающимся голосом, тяжёлым выдохом вытолкнул из себя, как пробку из бутылки.
— Случилось! Случилось! Разводимся мы!
— Стоп, стоп, Ваня, — накрыл его руки Игнат, — давай-ка тише, тише, успокойся.
 Из-за дома показалась улыбающаяся Оксана, но глянув на опустившего голову гостя, приостановилась, поставила на стол кастрюльку и бесшумно исчезла. 
— Разводимся! Разводимся, брат! — вскинулся Иван, потянувшись к бутылке, в которой водки осталось на донышке, но Игнат Викторович придержал его руку.
— Успокойся, успокойся. Я не стану спрашивать, кто инициатор, причину и детали, дело это интимное, двоих дело, но ты мне не здравствуй и до свидания, кровь родная. Как же я радовался на твоей свадьбе, какие вы с Тамарой красивые и счастливые были, какие мирные и довольные, когда у меня останавливались с девочками после финских туров. Всё бывает, да, всё, к сожалению, в жизни, но девочки, девочки, как им без отца, Ваня? Время-то какое сейчас — беспутное, дурное, грубое, стремительно стирающее наш прежний быт. Вы ещё вместе живёте?
— Уже нет, я на Московском, семья съехала на дачу, Игнат, мне ещё выпить нужно.
Игнат долго смотрел в стол, разглаживая складку скатерти, резко встал.
— Я принесу.
Вернувшись, он открыл бутылку, разлил по стопкам, говоря:
— Водка не выход, Ваня, такая анестезия чревата побочками.
Они выпили. Не закусывая, Иван, закурил, закурил и Игнат. Глянув на него, тихо заговорил:
— Тамаре и тёще твоей звонить я не стану, не судья, нечего на соль раны сыпать, представляю их состояние и девочек. Ты сам скажи, что такого наделал, как довёл всё до этого ужаса, а впрочем … можешь и не говорить, я точно знаю, что не Тамарочка здесь виной, не поверю такому. Глаз что ли нет у меня и жизненного опыта?! Глазолюб я, моя методичка: глаза — зеркало души, работает. Когда они приехали однажды с твоей тёщей, я хорошо видел, как Тамарочка ласкова, заботлива с девчонками, как глаза горели нежностью и любовью, когда мать обихаживала, как со мной общалась. Женщина, которая так смотрит на своих детей и стариков, так заботится о матери, людей любит, искать дешёвых удовольствий на стороне не станет. А ты …ты, Ваня, как бы это сказать правильней … к своим девочкам и Тамаре был подчёркнуто ласков, а глаза никакие, словно вынужден этикет соблюдать, как дипломат на ответственных визитах, будто время убиваешь, а на тёщу, вообще, смотрел, как пустое и неприятное место. Тебе нужно бы сейчас мозгами подраскинуть, а они у тебя есть, как склеить разбитую посуду, если хотя бы один осколочек ещё остался. И себя спасти, чай не мальчик, болячки придут, одичаешь, время, время неумолимо, вспомни отца.
— Вот ты как! — поддался нахлынувшей злобе Иван, но тут же обмяк, расслабленно опустил голову.
— Прости, прости, это невозможно! Невозможно склеить! Разлетелись кусочки, не собрать!
Оба замолчали. Игнат нервно курил, переминая сигарету в пальцах, глядя куда-то вдаль, Иван сидел, опустив голову. Солнце давно село, от лесного озера потянуло сырым холодом, дождь пробовал силу, небо было беззвёздным. Оксана неслышно подошла к столу.
— Что, Оксаночка? — улыбнулся Игнат.
Она бросила опасливый взгляд на понуро сидящего Ивана.
— Шли бы в хату. Холодно, вы вон в шлёпанцах на босу ногу, протянет. Я вам туда всё занесу мигом.
— А Петро пришёл?
— Куды! Рыбачить попёрся на ночь…
Иван, молча, налил стопку, выпил, пошатываясь встал, не дав ей окончить.
— Спасибо, Игнат, поеду я.
— Шо ж вы удумали-то, хмельным, да в ночь ехать?! — всплеснула женщина руками и прикрыла ладонью рот.
— Тихо, тихо, Ванечка, — обнял его за плечи Игнат, — тихо. Утро вечера мудренее, идём, идём баинки, дорогой.
С налившимися влагой глазами, Иван упирался, но не сильно и недолго. Придерживая его на ступеньках, Игнат провёл его в комнату.
— Раздевайся, шмотьё на кресло бросай и в кровать, я на диване пристроюсь, утро вечера мудренее.
Иван шумно разделся, скинул одеяло к ногам, лёг на спину, подложив руки под голову, лёг и Игнат, на бок, лицом к нему. Не набрав силы, дождь стихал, всё реже постукивали капли по оконному откосу, дремавшая за облаком луна проснулась, высвободилась из его объятий, осветив близкий умытый лесок.  Иван лежал с открытыми глазами.
— Как ты? — заговорил Игнат, — не мутит? Принести взвара холодного?
— Всё хорошо. Отпустило, — не меняя позы, ответил Иван.
С минуту оба молчали. Игнат прекрасно понимал, что сейчас не самый удачный момент для прямых нравоучений в лоб. Он включил торшер рядом с диваном и открыл книгу с закладкой.
— Слушай, Ваня, что писал великий человек Марк Аврелий две тысячи лет назад: «Ищут уединённых убежищ, хижин, морского берега, гор, и ты любишь мечтать обо всём этом. Какая наивность! Раз тебе дозволено во всякий час удаляться в собственную душу! Нигде не найти человеку более спокойного, в особенности, если есть в нём самом то, чего при созерцании достаточно для возвращения спокойствия. Обновляй в нём силы, наслаждайся ясностью души твоей». Понимаешь, Ваня? Во всякий час дозволено человеку в свою душу заглядывать! Без цензуры, без ропота, без посторонних указок. Нет душ, в которых всё черным-черно, в каждой есть всегда белые уголки...
— Не нужно больше, не нужно, — чуть ли не простонал Иван, укрылся одеялом и повернулся спиной к нему.
Игнат выключил торшер. Сон не шёл. Он думал о положении, в которое попал племянник, о его разбитой семье. Метафора Клавдии Дмитриевны о сеющем ветер и пожинающим бурю говорила лучше всяких подробностей. «Конечно, измена. Но почти тридцать лет семейной жизни, половина жизни, — думал он, — не шуточный срок совместного житья. Разрыв, измена… единичный случай, бес в ребро или системный стиль жизни сластолюбца? Впрочем, и одна измена мужа ни одну женщину не обрадует, для многих это может стать крахом мироздания. Помню, как отец после его первого брака и скандала при разводе с той шустрой фигуристкой, потребовавшей половину однушки, которую он купил Ивану, жалился мне на него, мол, Иван сластолюбец, что доносят ему о его беспорядочных связях.  Жалился, но как-то вскользь, с проскальзывающей гордостью, пошёл, мол, в деда, а тот живчиком был до старости. Да, кажется, его больше заботила карьера отпрыска, что гулянки могут нанести вред реноме сына чекиста, которого он опекал и двигал по карьерной лестнице. Иван же обиженно мне говорил ещё до свадьбы, что Тамара и её семья отцу не нравятся. Чем интересно? И до смерти наш отец не сошёлся с новой роднёй, не общался, сохранял почему-то дистанцию, а до внуков не дожил. Я его спрашивал, он отмалчивался. Может быть от того, что был членом ещё одной семьи — конторы с известной аббревиатурой, где бывших не бывает, где учат правильно лавировать между струйками дождя, где матрица осторожности и подозрительности может довлеть над сердцем? Родная кровь и душа потёмки? Он даже в наших спорах с Иваном отмалчивался. А спорили мы тогда горячо, под хмельком, конечно. Я брату, отцу и Ленина приводил, и Маркса, идеологов капитализма, свои аргументы. Всё о том же спорили — о дальнейшем пути России, который у продажной власти, по всему, был уже решён. Нам не нужно было браться за оружие, как это было в 1918 году, двое, одной крови — один военный, второй уже кандидат наук, оба проходили и «Научный коммунизм», и «Политэкономию», и с трудами марксистов были знакомы, в советской школе учились. Иван, соглашаясь со мной в том, что любая перестройка, ломка старой модели, чревата непредсказуемыми последствиями, доказывал мне модным тогда посылом, «так больше жить нельзя», мол, всё омертвело, нужен воздух свободы, мол, это назрело. Назрело-то, назрело, говорил я, да ведь видно же, что как всегда вместе с водой выплеснут и дитя — замечательного советского человека-трудягу, ради свободы торгашей и буржуазии. По Ленину-то — буржуазия предаст Родину и пойдёт на все преступления, лишь бы отстоять свою власть над народом и свои доходы, а будущие буржуа уже выросли в советских яслях — цеховики, кооперативщики, молодые партийцы из коммунистических журналов, лже-экономисты обработанные дихлофосом Сороса, предатели во власти. Иван упрямился, мол, не попробовав, не увидеть результата, у нас ещё есть армия, милиция, КГБ. Я возражал — люди не подопытные лягушки и собаки, что тайный враг использует недовольство меньшей части государства для слома общего проекта и традиции, что недовольство большей части советских людей своим положением преодолевалось через совершенствование себя, а не призывами к ломке государственных устоев, не к доминированию частного выше традиции, выше общего. А потом был октябрь 1993-го. Отец ходил удручённый, соглашался, что это вооружённый захват власти, мол, такого не ожидал. К этому времени мы вдоволь насмотрелись на мелькание малосимпатичных лицемеров с лицами сутенёров и аферистов, но Иван, впрочем, без убедительности, всё твердил и твердил, что это временно. Ничто, Ваня, так не постоянно, как временное, говорил я. По Джону Кейсу, не дожившему до наших дней, капитализм — это исключительно вера в то, что деятельность самого гнуснейшего подонка, движимая наиболее низкими мотивами, каким-то образом окажется на благо всем. Иван, Иван, — брат мне, кровь родная, я знал, что он меня понимает и согласен со мной, но в лоб об этом не может сказать, не оттого ли, что и он был членом ещё одной семьи — конторы, где бывших не бывает? А отец … пестовал сына, оберегал его карьеру, зная, что это надёжная и сытая дорога, а душу сына проглядел…
 — — — 
Проснувшись, Игнат испугался — кровать Ивана была накрыта одеялом. Думая: «Неужели так и уехал?» он торопливо оделся, и, выбежав на крыльцо, рассмеялся: голый по пояс Иван, фыркая, умывался под краном, рядом стояла весёлая Оксана с полотенцем в руке, что-то быстро говорившая ему. «Доброго утра, Панкратович, оживляем брата вашего», — сказала она, весело, — ухой будете похмеляться, знатных пескарей Петя натягал». — «А сам где?» — «Та у соседа, крышу достилает, вчера не закончил». Утеревшись, Иван улыбнулся ей, поблагодарил, пружинистым шагом подошёл к брату и крепко обнял.
Оксана уже хлопотала у стола. Иван ушёл одеваться, когда вышел из комнаты, Игнат сидел за столом. Оксана хохотала, он услышал её последние слова … ох, и ска;жите ж вы другой раз, Панкратович. Иван не знал о чём речь, но ему стало весело, улыбаясь, он присел к столу. Игнат разлил уху по тарелкам. Такой вкусной ухи Иван не едал никогда! Он попросил добавки, неожиданно подумав: «И про жизнь такую забыл, когда всё вкусным казалось, и людям радовался».
Когда Иван попрощался с Оксаной, пробежав в дом, Игнат вернулся с папкой, и бросив Ивану: «Я присяду в машину», сел на пассажирское место. Начал он сразу: «Сначала о деле», достал из папки два файлика и протянул их Ивану: «Посмотри, пожалуйста, тщательно, правильно ли юридически ли составлено?»
 Иван долго просматривал завещания, заверенные нотариально, вернув их дяде, глянул на него с удивлённо поднятыми бровями: «Абсолютно правильно, но…». — «Знаешь, вечно эти пресловутые но тормозят жизненные планы. Жильцов моих кинули здесь наши аферисты. У них были деньги за проданную квартиру, машину и дачу под Харьковом, остались бомжами. Я давно решил, что оставлю дом Петру с Оксаной. У меня самого никаких проблем с жильём никогда не было, скитаться не пришлось, эти люди любы мне, знаю, ничего приобрести они не смогут, а у вас есть комфортабельный особняк в Вырице, от моей хижины вам никакого прока нет. Приезжать сюда раз в году? Здесь всё разрушится, растащат, если за домом не смотреть, вам его придётся продать за бесценок, так пусть хорошие люди будут счастливы. По второй доверенности я завещаю квартиру с эркерами на Петроградке твоей младшенькой, Любаше. Жильё в цене бешено растёт, не помешает, девчушке на выданье. А ты… проследи, пожалуйста, чтобы Петра не обидело шакальё, когда помру. Что ты так смотришь на меня?  Что не так?» — «Игнат, брат, что ты заторопился? Честно скажи, чем-то серьёзно болен? Скажи, у меня врачи есть настоящие». — «Мелочи жизни, Ваня, — отвёл глаза в сторону тот и неожиданно схватил его за руки, — ищи, ищи, тропы к примирению, дорогой мой. У тебя три девчонки! Без отца остались, а время обманное, хотя и мирное поверху. Рядом с матерью девочка становится женщиной, а без отца? Не будет примера общения с мужчиной, родным отцом, любящим их мать, охраняющего её здоровье, достоинство, красоту, уважающего её, готового на подвиг ради неё и детей. Брошенные в миру девчонки столкнуться с другой, жестокой реальностью, где можно сломаться. Твои девочки тебя помнят, любят, побереги их, общайся, кто знает, каким боком завтра судьба повернётся к нам всем, нынче всё с ног на голову перевёрнуто. Оттого и случайные семьи, случайные дети, от однокоренного —   случка, матери одиночки со случайными детьми, со случайной жизнью. Ваня, жизнь есть жизнь, никуда не деться, — у тебя же внуки будут, внуки, Ваня! Внуки, девочки, мальчишки, с нашей кровью, Ваня! Обнимемся?
Иван приник к нему и быстро отвернулся. Игнат подошёл к Оксане, она ласково погладила его по плечу. Иван смотрел на них из окна машины, дёрнувшись, нервно, включил передачу, поглядывая в зеркало, тронулся, брат с Оксаной вышли на дорогу, махали ему.
Через пару километров, когда он уже разогнался, увидел в зеркале заднего вида усиленно ему «моргавшую» Ниву. «Так это же машина Игната! Что-то случилось?», — включил он правый поворотник, притормаживая. Из Нивы вышел улыбающийся Пётр, протягивая ему в окно пластиковый бокс. Улыбаясь, он говорил: «Вот Оксана вам голубцы передала, погнала, мол, вы и не попробовали их вчера». Дежурные слова благодарности застряли в горле, улыбаясь, он протянул Петру руку: «Передай жене, что она мастерица и красавица, я вчера чуть пальцы не съел, никогда таких вкусных вареников не ел». — «Вот это стоит ей передать обязательно — расхохотался Пётр, — неделю пилить не будет. Шершавой дороги тебе, брат».
Иван поглядывал в зеркало на одиноко стоящего на шоссе Петра, пока дорога не ушла в сторону. «Когда же меня в последний раз кто-то братом называл? — подумалось неожиданно. В завалах памяти стоял гул, бежала лента годов, мелькали лица, имена. «Димка Завьялов! Мы с ним девчонок провожали, драка с пятью стриженными отморозками во дворе на Лиговке. Дима мне быстро бросил: «Замес обещает быть крутым. Стоять спинами к друг другу, не стесняйся, брат, бить по тестикулам, здесь правил нет». Мне тогда досталось, съездили по затылку так, что мир закрутился, из носа кровища, долго ходил со свекольным ухом. Одного я обездвижил, лягнув между ног, а Димка, подхватив арматурину, бил не шутейно. Спрыснули, козлы. Полгода мы с Димой братовались. На Камчатку его перевели, полгода списывались, потом связь оборвалась. Я в часть написал — погиб смертью храбрых. А после друга не нажил: товарищ лейтенант, капитан, товарищ майор, товарищ подполковник, товарищ полковник. И коллеги, коллеги, коллеги, по отчеству, а к некоторым нужным попроще обращался — Фомич, Ильич, Петрович, с непременным — не в службу, а в дружбу, даже к тем, кого терпеть не мог.  И компаньоны, собутыльники дешёвые, нужные люди, банные партнёры, ловкачи, прилипалы, менялы, офисная челядь. Я будто в другом мире побывал сейчас! А Игнат… Игнат собой остался, живёт, как жил».
   В раздумьях он отвлёкся от дороги, сдвинувшись влево к сплошной линии шоссе. Позади него оглушительно рявкнул мощный большегруз, Иван успел глянуть в зеркало заднего вида, и похолодев, испуганно и резко сдал правее, заработав испуганно визгливый сигнал легковушки справа от себя. С колотящимся сердцем, он въехал в правую полосу.
  Впереди был съезд на второстепенную дорогу, он съехал на неё и остановился в небольшом естественном кармане.  Слева зеленел берёзовый лесок, прихватив сигареты, он вышел из машины. Руки тряслись, с третьего раза он прикурил. Жадно затягиваясь, он смотрел вдаль, поверх верхушек деревьев, солнце было в зените на чистом небе, рука с сигаретой подрагивала, грудь наполняла давящая тяжесть, сигарета выпала из руки. Он закачался, сдавив голову руками, зарыдал, глухо подвывая: «Тамара, Тамара, Тамара…».


Часть четвёртая

1.

   Часа за три до похорон позвонил Саша, и как всегда подробно рассказал о том, что планы взрослых изменились. От отпевания в храме отказались, решили сразу ехать на Северное кладбище. С ними поедет священник, который проведёт прощание, будет и врач. Так решили из-за плохого самочувствия тёти Тани, которой может стать плохо в духоте храма из-за обещанной сегодня жары, и чтобы укоротить время похорон.
 На кладбище друзей вёз Захар. Когда подъехали, у могилы уже толпился молчаливый народ, а из автобуса выходили и выходили люди. Рабочие вынесли из автобуса гробик, поставили его на подставки, рядом стал старенький священник. Сафрон не в силах был отвести взгляд от гробика, у которого стояли Сергей Андреевич с Ольгой Николаевной, Гера и Саша, мать Геры без кровинки в лице в чёрном платке и какая-то старушка.
Священник перекрестился, тихо заговорив. Стало так тихо, что стал слышен гул близкой автострады над кладбищем. Сафрон понимал не всё, что быстро говорил маленький, тщедушный, словно ссохшийся старичок священник. Агнесса, с широко раскрытыми потемневшими глазами, сжимала его руку, но неожиданно ослабела. Её шатнуло, она быстро прикрыла рот рукой, сглотнув комок в горле, Сафрон испуганно её приобнял и прижал к себе.
 Священник говорил, стояла скорбная тишина, нарушаемая всхлипываниями женщин. Сафрон не мог оторвать взгляд от окаменевшего небритого лица Сергея Андреевича, будто изваянного из серого песчаника, мёртвые глаза смотрели на Игорька не мигая. По спине побежали холодные мураши: «А не отключился ли он?» Ольга Николаевна держала его под руку, в глазах метались боль и тревога. Татьяна смотрела на сына отрешённо с застывшим подобием улыбки, священник иногда подходил к ней и ласково поглаживал по плечу, не прерывая службы, Саша тихо перебрался к деду, стал рядом.
Томительно тянулись минуты, солнце палило нещадно, словно сконцентрировало свои лучи на последнем приюте людей. Старческим фальцетом священник монотонно говорил, иногда переходя на пение подрагивающим тенорком.
 Когда он, наконец, разрешил прощаться, Татьяна, кажется, уже не могла идти. Что-то шепча ей на ухо, старушка подвела её к гробу, Герман со слезами на глазах поддерживал мать, а она вдруг очнулась, красные пятна пошли по щекам. Упав на гробик, она обхватила его руками и надолго припала к лицу сына, женщины заплакали. Её подняли, она глядела на людей растерянно, с недоумением, подошёл врач, взял за запястье.
Сергей Андреевич остолбенело стоял у гроба, не сводя глаз с лица Игорька. Но дёрнулся кадык, ожили влажные глаза, затряслись плечи, рухнув на колени, он троекратно поцеловал Игорька в щёки, лоб и губы и омертвело застыл, вглядываясь в лицо сына, жена и Саша, выждав, участливо подняли его и отвели в сторону. Прощаться начали люди. Целовали венчик на голове ребёнка, отходили, целовали и Сафрон с Захаром, Агнесса поцеловала Игорька в губы, на недолго приникнув головой к его груди.
 Пропевая «Святый Боже, Святый Крепкий Святый Безсмертный, помилуй нас», священник крестообразно присыпал тело Игорька щепотками земли, возвысил голос, неожиданно окрепшим голосом заговорил с торжественными нотками: «Господня земля, и исполнение ея, вселенная и вси живущий на ней». После, уже тише, пропевал ещё одну еле слышимую молитву, а рабочие накрыли крышкой, защёлкнули замки.
 Когда гробик опускали в могилу, священник открыл книгу и запел. Сафрон жадно его слушал: «Господи, хранящий младенцев в настоящей жизни и в будущем веке, приготовивший им блаженство селения Авраама и по их чистоте, ангельские световидные места, где пребывают души праведных. Ты Сам, Владыка Христе, прийми с миром душу Твоего раба младенца Игоря, так как Ты сказал: «Пустите детей приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Ибо Тебе принадлежит всякая слава, честь и поклонение с Отцом и Святым Духом, ныне и всегда и во веки веков. Аминь».
Люди бросали в могилу горсти земли, рабочие взялись за лопаты, вкопали временный крест, могила горой покрылась цветами, Татьяна неожиданно вырвалась из рук матери и Германа и упала на цветочный холм со слабеющим криком: «Игорёшенька!». Все остановились и стояли до тех пор, пока к ней не подошли старушка, Герман и врач. Они подняли её, повели к автобусу, куда медленно, оглядываясь, стекались люди.
 Саша остался позади всех. Приостановившись, он оглянулся и вскрикнул, показывая рукой на засыпанную цветами могилу: «Люди, люди! Посмотрите!» Все остановились, повернулись: на кресте, весело чирикая, вертел головой серенький воробушек. С изумлением смотрели люди на пичужку, а воробей, пискнув, взмыл в небо. Люди заворожённо провожали его взглядами, какая-то женщина, перекрестилась: «Полетела душа ангела ко Господу».
Сафрон, Захар и Агнесса видели это, к машине шли молча, Агнесса вытирала глаза платком. Солнце прошло уже большую часть своего дневного пути, но было душно, деревья стояли в сонном оцепенении, казалось, горячий воздух отяжелел, опустился к земле и задремал в изнеможении.
 Долго и молча, ехали в пробках. Мосты были забиты тесными рядами машин, даже от Невы не ощущалось прохлады. Во дворе колодце, у парадной, в которой жила семья Геры, перешёптываясь, топтались люди, здесь было попрохладней. Ольга Николаевна и врач под руки увели Татьяну в квартиру.
Агнесса и женщины, среди них была и Аглая Фёдоровна, хозяйка квартиры, которую снимал Сафрон, пошли помогать накрывать столы: небольшая квартира не могла вместить всех, решили поминать в две смены, вначале пропустив к поминальному столу пожилых людей.
 Во дворе остались Сафрон, Захар, Саша, Герман, какие-то люди. Когда первая смена стала выходить во двор, обмахиваясь газетой, вышла и Агнесса, обняла Сафрона, говоря:
— Какие хорошие люди, сколько скорби и такта! Кто-то из гостей верно сказал, что смерть объединяет людей, а мне подумалось сейчас, что это сказано ни о какой-то конкретной смерти, а о всеземной для всего живого. Была беседа о воробушке на кресте, все так поражены. Врач сделал Татьяне укол, она заснула, возле неё мать и Ольга Николаевна. Меня отпустили подышать, я пойду обратно, помочь столы привести в порядок для второй смены.
—  Как Сергей Андреевич?
— Ох, страшно на него смотреть! Не похож на себя, окаменелый, иногда подходит к спальне посмотреть на Татьяну.
Вскоре людей со двора позвали в квартиру. Атмосфера за столом была томительно-тяжёлая, говорили мало и тихо, чтобы не потревожить Татьяну в соседней смежной комнате, дверь в которую и окна были открыты из-за духоты. 
На глазах постаревший Сергей Андреевич сидел, ссутулившись, молчал, иногда бросая страдальческий взгляд в проём комнаты, где лежала Татьяна. Из этой комнаты к столу неслышно подошла Ольга Николаевна, присела рядом с ним, чуть касаясь волос, погладила его по голове, а она, словно от удара, безвольно упала на грудь. Судорожно всхлипнув, опрокинув стул,  Сергей Андреевич  выбежал во двор.
Атмосфера стала ещё тягостней. Захар толкнул Сафрона в бок, многозначительно на него посмотрев, Сафрон кивнул, посидели ещё немного. Неожиданно затрепетала лёгкая занавеска на двери комнаты Татьяны, дунул ветерок, а вслед за этим, вначале неуверенно, а после шумно пролился дождь, закончившись также быстро, как и начался. Они попрощались с Ольгой Николаевной, и вышли из квартиры.
Сергей Андреевич стоял у парадной, прикуривая трясущейся рукой сигарету от докуренной до фильтра. Он посмотрел на выходящих странным взглядом, в котором сложились благодарность, отчаяние, горечь и просветление.
— Спасибо вам, мои дорогие, что пришли проводить в последний путь Игорька, — забыв про тлеющую между пальцев сигарету, говорил он. — Он всех видел, воробушком улетел в рай. Захар, Сафрон, Агнессочка, держитесь друг за друга по жизни, — схватил он за руку Сафрона, — Сашку с Герой не бросайте, мы уходим, уходим мы…
Сигарета обожгла ему руку, он выронил её.
— Куда вы сейчас?
— К машине, — сказал Захар, — недалеко, у Манежа оставил.
— Я вас провожу. Воздух-то, воздух, охладился, — поднял он голову к небу, суетливо потирая руки.  Вот она жизнь: жара — прохлада, печаль — радость, холод — тепло, жизнь — смерть. Дуализмом научно зовётся, но между всеми этими противоположностями, в её серёдке, тоже длится время и течение жизни… м-да течение…стремительное… Сашок, Герман, пойдем, проводим ребят, — повернулся он к вышедшим ребята:
— Я с мамой буду, — тихо ответил Герман.
    Сергей Андреевич шел, задумавшись, все молчали. У машины он вздёрнулся, когда Саша дёрнул его за руку. Посмотрел на всех, будто только увидел, с болезненным видом потёр висок, улыбнулся.
— Агнесса, можно я тебя обниму?
Агнесса бросилась к нему, обняла, поглаживая по спине, поцеловав, отстранилась, ласково глядя в лицо.
— Держитесь, Сергей Андреевич, вы всем нужны.
— Эх, молодость, как замечательно! Захар, давай мужскую лапу.
 Посмотрев на Сафрона задумчиво, он повернулся к Агнессе.
— Отдай мне минут на десять любимого.
Агнесса развела руками. До Конногвардейского бульвара он молчал. Провёл рукой по скамейке: «Мокрая, постоим, закуривай», — протянул он пачку Сафрону. Они закурили. Глядя поверх головы Сафрона, он говорил:
— Думаю, ты всё уже знаешь, за нашим семейным архивариусом не залежится.    
Сафрон кивнул, напрягшись.
— Дети сердцем видят, — Сергей Андреевич крепко затянулся, закашлялся, всхлипнул, — И как же теперь жить-то, Сафрон? Как?! А жить-то придётся… смерти ждать? Она же ничего не спишет, останутся живые, все кто помнит и знал. Сашка, Герман, ты с Агнессой, Захар, Матвей узнает. И кто знает, кто раньше уйдёт — я, моя Оленька, Таня? Детям жить ещё придётся, придётся, детям придётся. Вырастут, нас не будет, а это никуда не исчезнет, с ними останется. Сашка с Германом чистые сердечки, вырастут, женятся, стареть станут, детство вспоминать. Всё хорошее, конечно, никуда не денется, но и это останется. Вспомнят, непременно вспомнят грех деда, а с ним и братика Игорька. Память — злая сварливая баба, она, как ложка дёгтя в бочке мёда жизни. Раньше бабе сблудившей ворота дёгтем мазали, м-да, дёгтем. Ворота отчистить можно, дёготь в голове, не сотрёшь. Люди, Сафрон, высшие существа, думающие цари природы, старательно, по ложечке, а некоторые и черпаками, добавляют дёгтя в коктейль своей жизни. Ходят чистенькие, улыбающиеся, с незабываемым коктейлем в голове. Иной даже во вкус входит, до конца жизни экспериментирует, новые вкусы ищет, названия ему придумывает…как там у классика…что уму представляется позором… позор… позор не может быть красотой…
Он бросил окурок в урну, закурил ещё, боль металась в глазах, руки мелко потрясывались, сгорбатился, будто ниже ростом стал, куда делась его молодцеватая бодрость! «А ведь он уже не один год жил с этим, — думалось Сафрону, — бодрился, юморил, смеялся, иронией спасался. Каково это жить с таким грузом?! Чем я могу его утешить, какие слова сказать? Чем я мог утешить Клавдию Дмитриевну, когда она мне рассказала о своём душевном грузе? Все ободряющие слова в такие минуты бессмысленны. Чем ободрить? Сказать банальность вроде — жизнь продолжается? Все слова будут выглядеть отмазкой».
Сергей Андреевич остановившимся взглядом смотрел вдаль, сигарета, зажатая между пальцами, тлела, обожгла пальцы. Он не дёрнулся, просто выронил окурок и глянул в лицо Сафрона. И столько боли было а глазах, что Сафрон, побледнев, крепко его обнял и прижал к груди. Кадык Сергея Андреевича дёрнулся, что-то в горле забулькало, он заплакал. Но быстро отстранился, вытер глаза кулаками, улыбнулся жалкой улыбкой.
— В любой вине человека, Сафрон, уже заложено наказание, умные люди давно это вывели. Вина — наказание, та же пара дуализма, не бывает тени без света, аверса без реверса, надира без зенита. Проклятый дуализм!
Он сжал обе руки Сафрона.
— Не бросай Сашку и Германа, они тебя любят, слушают, уважают. Не бросай, заходи к нам с Агнессой, она тебя обожает, бинокля не нужно, чтобы это увидеть. С Захаром приходи, хороший, крепкий мужик. Иди, иди, Сафрон.
Он обнял его и быстро отстранился. Уходил, сгорбившись, старческой походкой, немного подволакивая левую ногу, чего раньше Сафрон за ним не замечал. Он провожал его взглядом, до тех пор, пока эта горестная фигура не завернула за угол дома.
Агнесса с Захаром ждали у машины. Ласково заглянув в глаза Сафрона, Агнесса приобняла Захара.
— Поехали к нам, Санчо Панса, посидим, помолчим.
— Поехали, — вздохнул он, — нужно прийти в себя.
Захар остался у них на ночь.
2.

Холодильник Михаил обычно забивал спиртным. Этого запаса хватало дней на пять, после приходилось ходить в магазин за пополнением запаса. Еду он иногда заказывал, но почти ничего не съедал, выбрасывал, три пакета с мусором уже подванивали.  Сегодня он запаниковал — запас спиртного иссяк, а значит, придётся выходить в мир людей, а это было мукой. Не физической — срабатывало человеческое чувство стыда, он остро ощущал брезгливость и настороженность взглядов людей на себе, а к этому трудно было привыкнуть после респектабельной внешней показной жизни, в которой он привык видеть к себе уважение.
Но сейчас он совершенно не был готов резко заканчивать запой. По инерции подошёл к зеркалу: на него смотрело одутловатое небритое и унылое лицо пьяницы в трусах и пиджаке на голое тело. Оправив мятый пиджак, он состроил кривую рожу, думая: «Все алкаши, самые даже последние, напускают на себя важный наглючий вид при общении со здоровыми людьми — защитная реакция, ничего другого и мне не остаётся, дерзай, Михаил».
Во многих случаях, запой у пьющих начинается с какого-либо негативного случая, —  обиды, душевного коллапса, потрясения, впрочем, случается и от радостных событий. Михаил пил, но оптимистично считал, что запой, это не про него. Перед очередным заплывом он строил планы на завтрашний день, собирался вызвать приходящую уборщицу, чтобы она прибралась в квартире, забрала вещи в стирку и глажку, самому сходить в парикмахерскую и сауну. Но вечером, выпив, забывал эти стратегические планы и отправлялся в тернистый алкогольный путь.
Вчера на глаза ему попался семейный альбом. В нём было много фотографий с молодой матерью с ним на руках, с ней же постаревшей после смерти мужа; с отцом, всегда в строгом костюме с выражением значительности на лице. Были фотографии из Кисловодска, Пицунды, Карловых Вод и Варшавы. Море дачных фотографий, где отец, с волосатыми плечами, спиной и грудью, круглым брюшком арбузиком, позволял себе фланировать по участку в семейных сатиновых трусах. Большую часть фотографий занимал снимки самого Михаила — в детском саду, в музыкальной школе, с выпускного школьного бала, армейские снимки.
На одном листе было фото его настоящего отца, где он стоял на авансцене, засыпанной цветами, лучезарно улыбающийся. В голове мгновенно возник тот эпизод, когда мать привела его на этот творческий вечер. Он вспомнил (он всегда это болезненно помнил!) то скептическое выражение лица гения, снисходительно потрепавшего его по волосам и больно ущипнувшего за щёку.
Спонтанно нахлынувшая ярость охватила его. Сейчас он нашел, наконец, слово, которым можно было охарактеризовать эту встречу. Смотрины! «Привела показать продукт своего блуда!» — взревел он. Оплевав фото маэстро, вырвал альбомный лист, долго рвал его на куски с налившимися кровью глазами, рыча: «Отец! Выродок! А я вы****ок, бастард, при живом отце рогоносце, который делал вид, что всё хорошо при живой жене подстилке! Рогоносец папаша, так называемый папаша, облике морале, отослал меня служить, чтобы не видеть свой позор, меня — живое воплощение греха жены! А я, как Фолькнеровский Кристмас из «Света в августе», мучившийся всю жизнь смутными мыслями о капле негритянской крови в нём, носил в себе грех матери.  Не из мести ли к матери, не из-за ненависти ли ко мне, отец отправил меня на перевоспитание в армию?! Он же мог меня спокойно отмазать! Мать решил наказать! Папаня, ты меня к Пшеку отправил, уродец старый, жлобяра, чтобы я глаза тебе не мозолил, чтобы вы****ка не видеть! Морду набить заслуженному композитору, жену шлюху выбросить на улицу духа не хватало — респектабельность! Порядочная, образцовая советская семья! Деньги в армию мне присылал! Представляю, как мать руки ломала, чтобы уговорить его на эти пятнадцать рублей. Пятнадцать! Пятнадцать рублей! Крохобор!»
 Швырнув фотоальбом на пол, плача, отфутболил его и обессиленно упал в кресло. Махнув полный стакан водки, он вскоре заснул в кресле — трезвые планы рухнули в очередной раз.
Эти последние пять дней его измучили. Он почти не спал, временами проваливался в тяжёлый сон, засыпал в кресле, очнувшись, пил. Вздрагивая от каждого постороннего звука, потрясываясь и постанывая, бродил по квартире, охваченный неосознанным страхом и ожиданием чего-то страшного. Даже старинные стенные часы его пугали. Ему казалось, что они идут громче, чем обычно, а каждый ход маятника отзывался болью в голове.
 За эти пять дней телевизор он не включал, телефон в итоге разрядился, он к нему не прикасался. В аптечке нашёл связку пачек сильного антидепрессанта, запивал таблетки водкой или пивом, внутренне понимая, что «белочка», пока ещё не сме;ло, но уже прокладывает к нему дорожку.
Нужно было выходить в мир, идти в ночной магазин у дома. Натянув брюки, он провёл рукой по щетине на подбородке, посмотрел на разбросанные по полу бутылки, махнув рукой собирать их не стал, надел тёмные очки и, прихватив пакеты с мусором, вышел. Приметливый чернявый продавец узнал постоянного клиента. С понимающей улыбкой выставил ему на прилавок две больших бутылки «Белуги», упаковку баночного пива «Амстердам» и блок сигарет «Парламент».
Когда он брёл обратно, у подъезда его неожиданно остановил кавказец с ярко выраженным грузинским акцентом, льстиво спросивший:
— Дарагой, ты здесь живёшь, нет?
Разглядывая его, Михаил быстро вывел — торгаш. Нелепая цветастая рубашка, широкие брюки с понтовым кожаным ремнём, чёрные стоптанные остроносые туфли с обглоданными каблуками, короткая стрижка, наколка на руке на грузинском. Усмехаясь, сообразил, почему этот тип подошёл именно к нему — его вид! К какому-нибудь прилично одетому человеку генацвале, скорее всего, не подошёл бы, он увидел опухшего, небритого, мятого алкаша, с которым можно не церемониться. Почему-то он не ушёл, кивнул, разглядывая кавказца.
— Хорошо, хорошо, брат, — потёр руки грузин, обеспокоенно озираясь, придвигаясь к нему и подмигивая, — брат, ты мужчина, я мужчина, да? Один женщина ищу, с ней в ресторан ходил, в бар, деньги много туда-сюда, такси-макси, ей деньги давал. Сюда пришли, она сказал, сестра уйдёт, мы на её квартира пойдём, понимаешь? Она такой блондинка, малодой сапсем, здесь (он ткнул себя пальцем в левую. щёку) это… ну, родынка есть. Её не знаешь?
Михаил стало весело и немного жалко «кинутого» Ромео: в доме был ещё один выход на другую сторону улицы. Он рассмеялся, щёлкнув пальцами.
— Чито-грито, чито маргалито, да? Ларису Ивановну хочу? Чресла, брат? Зарэжу за брата Вахтанга?
— Так не нужно, да, — обиделся усатый страдалец, — так не могу терпеть, понимаешь? Ты один живёшь, нет?
— Как ты угадал? — скабрёзно ухмыльнулся Михаил.
— Брат! — грузин тронул его за руку. —  Давай к тебе пойдём, да? У меня дэнги есть, водка куплю, закуска-макуска. Посидим, да? Я искать её (выругался он по-грузински) буду лестниц пойду, дверь везде звоныт буду.
Думая: «Может тебе ещё и ключ дать от квартиры, где деньги лежат?», Михаил постучал костяшкой пальца по циферблату часов.
— Извини, брат. Через пять минут ко мне женщина придёт, понимаешь?
— Вай ме, — разочарованно протянул неудачливый кавалер, — я сам пойду, найду её.
— Ты что сумасшедший, больной? Тебя кинули, генацвале, это Питер, детка, здесь девки лихие.  Кинули тебя, понимаешь, через бедро? Не жди, брат, в доме есть ещё один выход, второй, понимаешь, туда, туда, на другую улицу. Сквозанула она давно, ищи ветра в поле.
— Я её маму, — сжал руки в кулаки неудачливый кавалер, осовело хлопая веками, — найду, глаз на зад натяну,  экспрессивно выдав длинную фразу на грузинском
Михаил тронул его за плечо:
— Красиво звучит, иди, генацвале, иди домой, такая она, сука жизнь.
 Генацвале развеселил его, в квартиру он вошёл смеясь. Сев кресло выпил, и включил телевизор. По местному телеканалу шла сводка криминальных сюжетов. Показывали арестованных кавказцев, устроивших стрельбу и поножовщину в клубе, плачущего педофила с окровавленным лицом в наручниках, облаву в подпольном борделе, допрос казнокрада в погонах, упавшего на рельсы метро пьяного, страшную аварию на дороге.
 Следующий сюжет заставил его привстать в кресле: бледную Илону фотографировали у ростомера в профиль, анфас, она была в джинсах, лёгкой кофточке и послушно поворачивалась с безразличным выражением лица. Диктор рассказывала, что эта женщина ударила мужа разбитой бутылкой, так называемой «розочкой», в лицо, причин женщина не объясняет, молчит. Задержали её у родственницы, муж в реанимации, жив, но лишился глаза, состояние тяжёлое. Показывали квартиру, где всё произошло — постель в крови, осколки стекла на полу, бедлам.
 «Ещё в тот первый раз, когда она яростно говорила, что может это сделать, ты ведь такой исход предполагал, провидец, сказал ей об этом. Мистика! Мысль изречённая сбылась? Она это сделала, к тебе пришла, и как же ты красиво понтовался, юрист хренов, что поможешь ей. Ушла, а ты и думать забыл о ней в крепких объятиях зелёного змея». —  бормотал он, тащась в ванную, держась за стены. Умывшись холодной водой, разглядывая в зеркале опухшее небритое лицо, он вытянул руки с прыгающими пальцами и тяжело вздохнул: «Отчётливый снимок запоя. Вокзальный бомж приличней выглядит, какой из меня сейчас защитник?»
 Он стоял у зеркала, мысли тягучие, неповоротливые, никак не могли выдать решение. Он отлично понимал, что в таком развальном состоянии не может помочь Илоне и даже сослужит ей плохую службу. Медлено пришло тяжёлое решение: «Ещё день, другой — по нисходящей, после капельница, сауна, массаж, парикмахерская, чай, чай, чай, звонить, узнать, кто ведёт дело, увидеться с ней. Только бы лыжи не откинул этот вонючий боров».      
 Кресло в гостиной, как живое, подобострастно изогнулось, подлокотники гостеприимно раздвинулись, как живые приветливые руки, приглашая в свои объятья. Михаил хлопнул глазами, мотнул головой — кресло приняло обычный вид. «Глюки, глюки, глюки, б-рр, скоро Свидригайловские пауки станут видеться», — прошептал он, передёрнув плечами. Из рассыпанных по столу таблеток, кинув в рот две, запил водкой и испуганно оглянулся на часы: они стучали громче, чем обычно, а стрелки медленно прокручивались назад!
Сжав голову руками, постанывая, он закружил по комнате и чуть не потерял сознание, когда тишину требовательно и визгливо взорвал дверной звонок. С колотящимся сердцем сбросив тапочки, на цыпочках, подкрался к двери и прильнул к глазку. Холодный пот заливал глаза, за дверью топтался какой-то усатый мужик.
 Ознобливо подрагивая, Михаил прокрался к креслу, упал в него, звонок истошно хрипел, но неожиданно, словно поперхнувшись, смолк. За дверью послышалась ругань и удаляющиеся шаги. Часы стучали громче, а стрелки шли назад! Руки тряслись, он налил водки в стакан, выпил и откинул голову на подголовник. И тут в его больной голове все векторы сошлись в одной точке. Он ясно вспомнил язвительные уколы Головчина о возможных мстительных грузинских родственниках Агнессы и её слова на именинах о том, что отец оставил ей защитника, который может с ним разобраться за её поруганную честь, когда она захочет к нему обратиться.
Он глотнул из бутылки. Голос в голове нашёптывал: «Хитрый грузин! Выпасал меня! Коварно предлагал тебя угостить в моей квартире. Мог и там во дворе кокнуть, но разведал, что кругом видеокамеры, искал удобный способ. О, да, в квартире он мог сделать со мной всё, что угодно, конечно же, мучил бы меня зверски. Кинувшая его шлюха — придумка! Он, он, он! Выпасал меня!»
Часы стучали всё громче. Посыпались стёкла — пущенная им бутылка попала в них, но часы стучали! Он подбежал, сдёрнув,  швырнул на пол, стал топтать, поранил голые ноги. Часы стучали! Застонав, бросился в кладовую за молотком. Скидывал с полок хлам, зачем-то хранимый экономной матерью, ругался, молотка не было, а часы стучали. Сбросил какую-то коробку с пуговицами, мотками тесьмы, булавками, связками одёжных замков-молний, за ней лежал моток бельевой верёвки. Он машинально взял его, ярко вспомнив, что покупал матери металлическую многоярусную сушилку для белья, но она упорно продолжала развешивать бельё на верёвке, а ему приходилось вставать на стул и крепить верёвку на крюки в прихожей.
С мотком он вернулся в гостиную, сел в кресло, часы стучали, стук отдавался болью в висках. В люстре ярко пыхнула и потухла одна лампочка, он испуганно поднял голову. Массивная хрустальная люстра была подвешена на несуразно толстом крюке. Он смотрел на крюк, сжимая в руке верёвочный моток, смотрел с любопытством, заторможенно, механически распуская моток.
Оторвав взгляд от крюка, растянул кусок верёвки на ширину рук и дёрнул за два конца, верёвка издала звук спущенной тетивы, улыбнулся, «Советская, крепкая». Пришлось идти за ножницами, чтобы отрезать кусок. Просунув свободный конец верёвки сквозь петлю, он надел петлю на шею, стал на стул, примерился, торопливо привязал свободный конец верёвки к крюку и просунул голову в петлю. Откуда-то из угла, раздался звук, похожий на свинячье похрюкивание. Михаил испуганно посмотрел в угол, неловко передвинулся к краю, стул закачался. В следующий миг он лежал на полу, рвал с шеи петлю, ещё через миг истерически хохотал, бормоча: «Недоповешанный…репортаж с петлёй на шее, даже повеситься не сумел. Безрукий, не мог нормально верёвку привязать к крюку». Помассировав шею, он заплакал и отключился.
На следующий день он нашёл в интернете адрес какой-то шарашки, врачи которой выезжали на дом, позвонил. Врач приехал, он торопливо принялся рассказывать ему, что его выпасал киллер грузин. Разглядывая его с мрачным видом, врач ухмыльнулся: «Их было четверо. Этот иллюзорный грузин, Басаев, Радуев и Софья Перовская». Перешагивая через бутылки, отшвыривая ногой разбитые части часов, он поднял верёвку с петлёй, рассмотрел упаковку таблеток,  сказал безвольно сидевшему в кресле Михаилу: «Если так уж вам, батенька, хотелось умереть, нужно было просто выпить всю упаковку, а не готовить коктейли. Уверяю вас, всё прошло бы без травм, заснули бы и через пару часов вас бы уже встречал с распростёртыми объятиями Святой ключник Пётр»
Он помог дойти Михаилу до спальни, уложил в постель, сделал ему несколько уколов, поставил капельницу, заставил выпить кучу таблеток активированного угля. Придя на следующий день, поставил ещё одну капельницу.
Через три дня, после сауны и парикмахерской, припудрив полосу на шее и подбородке, Михаил поехал в прокуратуру.
3.

Аркадий больше не звонил Агнессе. Всегда строгий к внешнему виду, в последнее время он запустил себя: осунулся, похудел, не всегда был выбрит, забыл про парикмахерскую, перестал выбирать галстуки перед выходом на работу, ходил в одном и том же и чувствовал себя нездоровым. С коллегами общался через силу, через минуту разговора хотелось, чтобы он поскорее закончился, улыбался принуждённо фальшиво, они это чувствовали и мягко дистанцировались.
Лето было жарким, белые ночи отходили, светало в третьем часу. Он просыпался с рассветом, маялся, иногда выходил к пустынному в это время каналу, подышать утренней прохладой. Недочитанная книга Ренана лежала на прикроватной тумбочке рядом с пепельницей. Вечерами он скромно попивал: грамм сто-двести коньяка и пытался удерживать себя, — с деньгами было неважно, а депрессия одолевала. 
По питерским меркам, если пройти по переулкам, жил он недалеко от салона Агнессы. Рядом с его домом был магазин «Дикси», но с некоторых пор он стал ходить к магазину напротив её салона. Обманывая себя тем, что, мол, нужно двигаться, поглядывая на часы, подходил сюда за полчаса до закрытия салона. С благодушным видом торчал у магазина, на противоположной от салона Агнессы стороне улицы, курил, изображая равнодушного городского повесу. В один из вечеров он увидел Сафрона входящего в салон и ноги сами перевели его на другую сторону проспекта. Набросив на лицо улыбку, он вошёл в салон вслед за ним. Сафрон обнимал Агнессу, что-то говоря, Таня смотрела на них, смеясь. Они не видели его, а Аркадий весело проговорил:
— Честной компании горячий привет, простите, что испортил ваш идиллический настрой.
Агнесса с Сафроном повернулись. Таня запнулась, Агнесса побледнела, замерла, пытаясь улыбнуться, улыбка вышла вымученной и напряжённой. Сафрон стоял окаменело, Таня принялась суетливо перекладывать бумаги.
— Что это с вами? — рассмеялся Аркадий, подходя к ним, — живая картина Репина «Не ждали».
Протягивая руку Сафрону, намеренно сильно её сжимая, он продолжил благодушным тоном:
— Не узнаёте друга Аркадия? Я жив, здоров, снимите чёрные повязки. Танечка, ты немного располнела. Сафрон, ты на диете? Нессочка, ты как всегда прекрасна и свежа.    пишешь что-нибудь новое?.
Не сводя с него глаз, Агнесса взяла руку растерявшегося Сафрона в свою, крепко сжимая, сделала шаг вперёд, словно приготовилась к защите. Она смотрела в глаза Аркадию взглядом, в котором был разлит коктейль из укора, боли, отваги и тревоги. Играть во взаимные экивоки она не стала: ярость подступала к горлу, она хорошо видела грязную, недостойную игру человека, которого любила, ценила и уважала. Не сводя с него взгляда, всё ещё держа руку Сафрона, она попыталась изменить стиль разговора:
— Этим летом у меня было много важных дел.
Стороннему зрителю со стороны могло показаться, что непринуждённо беседуют давно знакомые приятели и атмосфера вполне естественная, но он бы не увидел того, что видел сейчас Аркадий. А увидел он, как в её потемневших глазах, тает только что горевший счастливый свет, плещется страдание и немой укор. Видел, что она разгадала намеренность его действий, действий ни того благородного Аркадия, которого она уважала ценила и была другом, а Аркадия нового, пошедшего против своих же принципов, Аркадия, который хотел  сделать ей больно. С ужасом он понял и главное: он навсегда сломал хрупкий лёд надежды на примирение.
Эта сцена длилась секунды. Аркадий задержал тяжёлый взгляд на растерянно застывшем, не сводившего с него глаз Сафроне, руку которого Агнесса так и не выпустила.
— Всё хорошо… я так и думал, окей…что ж, всем добра и прощайте, — круто развернувшись, он пошёл к двери, как-то обмякнув, по-стариковски опав плечами.
И тут Сафрон бросился за ним с возгласом: «Аркадий, Аркадий, погодите!». Агнесса лишь успела прошептать срывающимся голосом: «Сафрон…», бросившись за ним, но Таня остановила её у двери, обняла за трясущиеся плечи, успокаивающе говоря: «Всё будет хорошо, Агнессочка Станиславовна, успокойтесь, вам нельзя волноваться». Агнесса глянула на неё, со слезами в глазах: «Что в сердце вари;тся, то в лице не утаится, Танюша, он врагом становится, это другой Аркадий».
 Сафрон выбежал из салона, ещё раз выкрикнув: «Аркадий!» Аркадий приостановился, повернулся к нему, злобно сверкнув глазами: «Ах, ах, Сафрон, наивный и добренький? А поговорить, да? Языком почесать?» Сафрон сделал к нему шаг и остановился, увидев выражение его лица, повторил растерянно: «Аркадий…». Тот устало махнул рукой: «Я с рождения Аркадий. Иди, иди к ней, утешь, береги её, герой нашего времени». Он быстро перешёл на другую сторону проспекта, под нервные сигналы притормаживающих машин. Сафрон смотрел в его спину до тех пор, пока он не исчез за дверью продуктового магазина и вернулся в салон.
 Заглядывая ему в глаза, Агнесса приобняла, Он дрожал, бессвязно и отрешённо бормоча:
— Я обнять его хотел, Нессочка, поговорить по-человечески, объясниться.  Так плохо расставаться, так нельзя расставаться. Как же так? Я любил его и люблю, я думаю о нём, я всё это время думаю о нём.
— Танечка, закрывай салон, мы тебя подвезём домой, — сказала Агнесса.
Ехали молча. Одна навязчивая мысль вертелась в голове Агнессы: «Он всегда будет стоять между нами». Она сделала несколько необдуманных манёвров, ей тревожно сигналили. Когда попрощались с Татьяной, не сразу тронулась, повернулась к Сафрону, взяла его руки в свои.
— Мальчик мой, это жизнь во всей её красе. От неё не убежать и не сказать себе забей, как сейчас молодые говорят. Думай о нашем малыше, мы не должны его мучить негативом, он всё чувствует. Ничто не должно разрушать наше счастье и не разрушит, любовь моя. Малыш наше спасение, эликсир, продолжение жизни, а Аркадий…
Она не договорила, скомкано рассмеялась, сжимая его колено.
— Я всегда буду с тобой, поцелуй меня.
Целуя её, Сафрон горячо шептал:
— Любовь моя, я такой ещё мальчишка, наверное, никогда не повзрослею…мне его жалко и стыдно, невыразимо стыдно.
— И оставайся мальчишкой, я таким тебя полюбила и таким всегда буду любить, — тронулась Агнесса, говоря:
— Чуть не забыла! Звонил Потапыч, просил приехать на дачу, что-то мне сообщить важное, но по телефону не стал говорить о сути. Завтра воскресенье, давай сейчас приедем и будем собираться, а утречком и двинем за город.
— — —
А Аркадий в магазине открыл бутылку, отпил из неё, не останавливаясь, допил и швырнул в урну. Шёл без цели, не думая куда идёт, задевая плечами недовольных прохожих. Демоны овладевали его сознанием, умом и сердцем. Большое сердце, всегда говорившее ему, что оно источник любви, умирало, скукоживалось, становилось ссохшимся на солнцепёке яблоком, потерявшим приток жизненных сил, маленьким — билось злобно и холодно, покрывалось ржой ревности и злобы.
 Ум терял трезвую логику, а с ней и доброту, вскипало обиженное тщеславие, побеждая все жизненные наработки. Где-то рядом с ними уже шевелились пока ещё неосознанные фантомы мести, виделся карикатурный Сафрон с глупо улыбающимся лицом, а презрительно кривящиеся губы беззвучно шептали: «Променяла меня на дурачка, идиота, провинциала из восточного дикого, варварского захолустья, пропахшего луком и бараниной, водила меня за нос в ожидании принца-идиота, а он пользуется моей, моей любовью, моей! Свинья, свинья, свинья!».
Так он дошёл Витебского вокзала, где очнулся и сел в такси. Из него позвонил декану, сказал, что уходит в положенный каникулярный отпуск, попросил перечислить деньги на карту, заявление вышлет по ватсапу. Позвонил знакомому, который давно облизывался на его раритетные книги, иконы и предлагал хорошие деньги. Выйдя из такси, зашёл в магазин и запасся спиртным. Когда приехал покупатель, он был уже пьян. Увидев расслабленного Аркадия, тот воспользовался моментом и выцыганил ещё гравюру и акварель девятнадцатого века.
— — —
В семье Головчиных царило смятение и раздрай, смех и радость покинули дом. Развод матери с отцом тяжело переносился всеми, а Верочка, узнав о ситуации, до такой степени разгневалась, что собралась тут же встретиться с отцом, устроить разборку, заявив матери, что готова на отречение от него. Мать, рыдая, уговорила её не делать этого, признавшись, что к этому всё давно шло и жаль, что всё так долго спускалось на тормозах из-за её излишней мягкости и терпимости. Любаша всё свободное время проводила дома с бабушкой и матерью, стараясь предугадать их любое желание.
 А беда, как водится, не приходит одна. Любаше позвонила общая с Надей подруга, сообщив, что Надя тайно сделала аборт. Клавдии Дмитриевне вызывали Скорую, у Тамары Мурадовны на некоторое время отнялась левая рука, Надю положили в нервно-соматическое отделение клиники. После выписки она замкнулась, никуда не выходила из дома, Любаша не покидала её.
Головчину ничего о случившемся с Надей не говорили, судьбой дочерей он не особо интересовался, точнее, увидеться хотел, но предвидя жестокую обструкцию жены и тёщи, решил не портить себе нервы. Он вёл тоскливую жизнь в своей квартире на Московском проспекте. Юридическая тяжба о разводе тянулась и приносила ему только озлобление и досаду. Очень поздно он осознал, что в горячке и озлоблении совершил непоправимую ошибку, отрезав себе все пути к примирению, ввязавшись в глупую тяжбу, отбросив вариант благородного решения вопроса, то есть безоговорочно и сразу отказаться от попытки раздела имущества.
Выглядел он на процессе нелепо, всё и все было против него. В его положении разумнее было бы по-тихому откатиться от разборок, чтобы бы не потерять лицо отца и мужа, но жлобство и ханжество парвеню, как однажды обозвала его тёща, требовало сатисфакции, что выглядело весьма мерзко и работало против него.
Нужно сказать, что зубастый юрист Клавдии Дмитриевны не ходил из стороны в сторону, не миндальничал, умело и доказательно приводил весомые доводы в пользу Тамары Мурадовны, главным аргументом которых были дети и аморальное поведение Головчина. Он даже однажды, тет а тет, заявил Головчину на перекуре, что безмерно удивлён его позицией, мол, в его практике было немало подобных дел совсем не бедных клиентов, но такого скаредного и при этом не нищего отца семейства, оставляющего трёх дочерей без приличных условий жизни, при наличие трёх квартир он встречает впервые в своей практике.
С дачей Головчин, как говорит сейчас молодёжь, вообще ступи;л, — твёрдо зная итог, ввязался в бессмысленную глупую тяжбу.  Уже через полчаса после подачи заявления он бил себя по голове, но злоба к тёще (виновнице всех бед!) не дала ему отрезвления.
Клавдия Дмитриевна же, предоставила расписки зятя в получение им от неё немалых сумм на строительство дачи, и главный, не побиваемый козырь — своё свидетельство о праве на земельный участок. Хранила она и все чеки на строительные материалы, на которые она выделяла зятю деньги и его расписки в получении денег. Адвокат документально доказал, что зятёк крепко завышал цены на строительство, (необоснованно щедро платил строителям), что выглядело благотворительностью), также некрасиво выглядели и его транспортные расходы. К тому же выходил коллапс: земля ему не принадлежит, тёща землю ему не продаст, в завещании, уже давно отписав её дочери, а его наивный довод, что он три года тратил и свои деньги, время и здоровье, вызвал не только смех адвоката Клавдии Дмитриевны, но даже ухмылку судьи, рассматривающего тяжбу.
Посоветовавшись с Клавдией Дмитриевной, адвокат неожиданно предложил выплатить ему моральную компенсацию за труды по возведению дачи и закончить разбор полётов. Предложение заставило Головчина краснеть и фальшиво беситься. Претензии на «трёшку» на площади Труда сразу же затрещали по швам. Он понимал, что всю квартиру ему не заполучить, мог только рассчитывать на раздел и то с оговорками, а адвокат, не особо церемонившийся с ним, весело расхохотался: «Господин Головчин, неужели вы собираетесь жить с дочерью и её мужем, при наличии такого количества собственного жилья? Или возможно вы будете сдавать свою часть гастарбайтерам, чтобы испортить жизнь дочери? Вы, мне кажется, уже достаточно преуспели в унижении своих близких. Клавдия Дмитриевна готова купить вашу часть по разумной цене, это было бы для вас лучшим выходом». Головчин чуть не кинулся на него, а после пил валокордин — никогда ещё ему не приходилось испытывать таких прилюдных унижений!
Тамара Мурадовна ужасно страдала на этих заседаниях, пару раз ей стало плохо и заседания переносились. Она часто звонила Агнессе, та, как могла поддерживала подругу. Приглашала её к себе и однажды она приехала. Женщины выплакались, пообнимались.   
Но дело о разводе неожиданно быстро окончилось звонком адвоката Клавдии Дмитриевне.  Смеясь, он сообщил, что огорошен, мол, Головчин снял заявление и все претензии и отказался от иска. Такое решение зятя удивило и насторожило её, она подозревала его в жульничестве, но время шло и ничего не изменилось, всё вступило в законную силу. Ни тёща, ни бывшая жена не знали, о том, что он ездил к брату и разговор с ним подвигнул его к этому решению. Не знали они и о том, что он стал распродавать свою недвижимость. Оперативно быстро и выгодно продал квартиру на Васильевском и коммуналку, превращённую в хоспис у Московского вокзала.
Его компаньоны из фирмы лакокрасочных изделий и стройматериалов давно предлагали ему должность финансового директора и покупку по выгодной цене пакета акций. Дело стоило того, деньги были, но ему не хотелось терять юридическое агентство, поскольку новое место работы не позволило бы ему постоянно находится в агентстве, держать руку на пульсе, теряя неплохие деньги. Продать же долю мешала не остывающая злоба к Белоцерковскому — это выглядело бы обидным поражением, а он ещё надеялся на то, что Михаил может согласиться продать ему, потому что тот не подавал признаков действий в этом направлении, куда-то исчезнув. Подумав: «Как там дальше всё будет непонятно, собака лает, караван идёт», он решил, чтобы не терять место в компании, оставить место за собой хитрым способом. Он предложил Матвею должность зиц-председателя на весьма выгодных условиях с приличной прибавкой конвертной зарплаты. Матвей растерялся, думал неделю и согласился, в итоге состряпали соглашение.

Тому, что происходило сейчас в семье Голубятниковых, трудно найти определение. Сергей Андреевич был необычайно тих и нежен со всеми. Он не пил совсем, не острил, постарел, не лицом даже, а образом, так сказать: поскучнел, печальные глаза не вспыхивали озорным блеском, поселилась в них неизбывная виноватость. Даже ходил он теперь по-старчески шаркая шлёпанцами, Саша сказал Герману, что у деда села батарейка.  Герман стал приходить к ним. Сергей Андреевич всегда при встрече с ним светлел, обнимал, усиленно моргая глазами. Саша к деду был чрезмерно предупредительным, старался угадать любое его желание и спешил их исполнить, часто обнимал его, а тот прижимал его к груди. Даже Карацюпа, кажется, проникся общим настроением, с поджатым хвостом и печальными глазами он неотступно ходил за хозяином, тяжко вздыхая, совсем как старик, кряхтя, укладываясь у ног хозяина.
 Ольга Николаевна ходила ещё бесшумней, чем обычно, горькие морщинки появились у уголков рта, руки потрясывались. В разговорах Сергей Андреевич иногда мог замолчать, замереть, взгляд затуманивался, нездешний свет затепливался в глазах. Неожиданно вздрогнув, он приходил в себя, виновато улыбаясь. Ольга Николаевна долго искала определение этому взгляду мужа и решила, что так смотрят старики на улетающую на юг стаю журавлей.
Неожиданно случилось и радостное событие, поднявшее настроение у всех. Приехала дочь Сергея Андреевича от первого брака, долго не могла понять, что случилось в семье. Раскричалась, жёстко поднапёрла на сына и Саша, конечно, рассказал матери всю историю.
С полчаса она сидела безвольно свесив руки со стула, и решительно вскочив, бросилась к отцу. Прижимая к себе, плача, она целовала в щёки, голову, шепча: «Папа, папа, милый мой папуля, я так тебя люблю, я всегда очень тебя любила». Саша и Ольга Николаевна со слезами на глазах переглянулись, подумав об одном: вот оно долгожданное примирение и катарсис. После падчерица бросилась к мачехе. Целуя Ольгу Николаевну, со слезами приговаривая: «Мамочка, моя дорогая, самая любимая, самая родная, самая лучшая, самая настоящая мама». А после произошёл и вообще экстазный всплеск! Поглаживая живот, она начала: «Господа, к вам едет…», сбилась и выпалила: «Папа и мама у вас будет внучка Ольга, у Саши сестрёнка, у Матвея, наверное, племянница!» Выяснилось, что в связи с поздней беременностью, разрешение возможно только с кесаревым сечением, Ольга Николаевна тут же заручилась помощью подруги опытного гинеколога.
На девятый день после похорон вместе с Татьяной семья ездила на кладбище, Ольга Николаевна испекла поминальный пирог и уговорила Татьяну зайти к ним. Сидели за столом, после Татьяна с Ольгой Николаевной уединились. Когда же Татьяна уходила, она неожиданно протянула руку Сергею Андреевичу, задержала его руку в своей с глазами, в которых плавилась горечь и жалость. Этой ночью Сергей Андреевич бесшумно встал. Жена тихо скользнула за ним: он плакал в ванной комнате, закрыв лицо руками! Ольга Николаевна накапала валокордина, поставила стакан на стол и так же тихо вернулась в спальню.
Матвей дома не ночевал. Несколько раз заходил, чтобы взять что-то из одежды, Саша ему рассказал о смерти Игорька, похоронах, умолчав о том, что касалось истории с дедом.  Матвей пожал плечами: «Бывает и дети умирают» и ушёл.
Гриша засыпа;л страницу Сафрона фотографиями и видео с маленьким Сафроном. Писал, что они с Софой мечтают о поездке в Питер, соседи часто спрашивают о нём, интересуются, как он устроился в России, передают приветы.
Захар навещал Сафрона и Агнессу. Они как-то спросили его об отношениях с Любашей. С непроницаемым лицом он ответил, что они переписываются. Он врал. Какое-то суеверное чувство сдерживало его выразить свою радость, рассказать о том, что они уже несколько раз встречались, гуляли в Летнем саду, ходили на матч «Зенита», в кафе, ездили в Петродворец, встречали развод мостов, что Любаша наврала матери, что идёт с институтской группой на развод мостов, чтобы быть с ним.
4.

Поездка на дачу вышла грустной. Потапыч встретил их собственным банкетом с шашлыком, печёными овощами, вином, как оказалось прощальным, и рассказом, расстроившим Агнессу. Тушуясь, заговорил о том, что получил с родины весточку о том, что грядут большие перемены. Люди живут ожиданием большой войны, ходят слухи, что Россия вот-вот признает мятежные области и возмёт их под своё крыло. Говорил, что не может оставаться в это время в стороне, обязан быть там, но он не бросит пригляд за домом до тех пор, пока не найдётся новый работник. Отчаянно краснея, сообщил, что у него есть на примете подходящий человек, земляк, из его родного Луганска, сосед, ровесник, бывший шахтёр, мастер на все руки, мыкается здесь, занимается ремонтом дач и за него он зуб даёт. Извиняясь перед Агнессой, он рассказал, что уже ввёл его в курс дел на даче, приглашал осмотреть фронт работ и сегодня земляк придёт для встречи с ней, а если не понравится ей, он готов ждать до тех пор, пока она не найдёт ему замену сама.
Закончив разговор, он опустил голову, руки положил на стол, прижав подрагивающую левую ладонь правой к столу. Глянув на него, Агнесса улыбнулась, погладила по плечу.
— Всё образуется, не переживай, дорогой человек, пойдём осматривать владения.
У роз она остановилась, проговорив, поглаживая   живот:
— Золотой мой ребёночек, посмотри на эту красоту! Ты будешь мне помогать ухаживать за цветами.
Потапыч смотрел на неё растёкшимися во всё лицо зрачками.
—  Станиславовна…
— Так, дорогой, так, — обняла она его.
— Так за это ж нужно выпить, — он радостно потёр руки, но в глазах метался вопрос и недоумение: она приехала не Аркадием, а с Сафроном. За время служения в этом большом доме он, конечно же, не мог не заметить особых отношений хозяйки дома и Аркадия, а они приезжали сюда не только с компаниями, бывали и вдвоём. Их отношения казались ему странными и непонятными. Агнесса была с Аркадием ласкова, но он никогда не видел, чтобы они, как это бывает у любовников, ходили бы обнявшись, целовались, вели себя раскрепощённо, как дети. Он не видел радости ни в Аркадии, ни в Агнессе. Нет, они смеялись, но это был смех сдержанный, как бы попутный по ситуации.
 Бывало в хорошую погоду, за чаем, они играли в карты в беседке в карты, приглашали его и он всегда удивлялся, чувствуя, что они убивают время, а игра их не раззадоривает. Невольно он вспоминал, как дома, в семье или с друзьями, соседями, они играли в карты или в лото с непременными подколками, подшучиваниями, анекдотами, кто-нибудь мог и глухо пройтись матерком при проигрыше под весёлый смех игроков. «Шведы какие-то, а не русские», — иногда думал он о загадочных отношениях этой пары. Он видел их надломленность и удивлялся. Агнессу любил и жалел отцовской любовью, зная, что её родители умерли, и у неё нет близких родственников, в Аркадии же, его, простого работягу, университетами которого были тяжкий и опасный труд шахтёра, дружба и простота в общении с такими же трудягами, раздражала подчёркнутая вежливость.
Разговаривал он с ним только на вы, ни разу не произошло между ними этакой мужской стыковки, одновременной усмешки над чем-то, что понятно только мужчинам, дружеской переглядки. Такие простые отношения сразу же установилось у него с Афоней и его друзьями. Заметил он и то, как смотрел, весь светясь, явно влюблённый в хозяйку дома новый персонаж компании Сафрон, как ласково на него смотрела она, но это (ему так казалось), был взгляд матери на дитя. Знал Потапыч кое-что ещё. Однажды он поднимался в дом, чтобы сообщить Агнессе о встрече с участковым, предупредившего его о том, что участились грабежи дач. Как всегда бесшумно он поднялся на второй этаж и замер перед открытой дверью: Агнесса сидела к нему спиной у зеркала, о чём-то задумавшись и без парика. Он бесшумно спустился вниз, не зная, что думать. 
Агнесса посмотрела на него, прищурившись, поняв его оторопь, озорно блеснув глазами, взяла под руку.
— За отца ребёнка я выпью с удовольствием. Пойдём и выпьем за него, он, наверное, заскучал один за столом.
Думая: «Женщина загадка», он изумлённо вытаращил глаза. Агнесса расхохоталась:
— Милый, милый Потапыч, пойдём, пойдём, к лучшему человеку мира.
Днём приходил луганчанин, крепко сбитый мужчина с мосластыми, обожжёнными руками, с чистыми голубыми глазами и с таким же южным говором, как у Потапыча, он слегка прихрамывал и был немного старше Потапыча. Агнесса с ним беседовала, он ей понравился. Его накормили, обговорили стажировку с Потапычем.
Ночью, обнимая Сафрона, Агнесса тихо заговорила о том, что давно держала под замком:
— Родной мой, я прекрасно понимаю твои терзания из-за неустроенности и подвешенности твоего положения, не перестаю об этом думать. Плёвое дело зарегистрировать тебя, но это решит лишь часть проблемы. Эти узлы пора разузловать быстро и решительно. Я никак не могу забыть твой рассказ о бакинском священнике, который сказал тебе, что ждёт тебя с женой.  Я женщина мечтательная и давно об этом думаю, прям красочно-красочно представляю себе это священное действо. Я могу ускорить получение свидетельства о браке, пока мобильна, давай полетим, обвенчаемся, я увижу твоих друзей, город отца нашего ребёнка, а после займёмся и гражданством, и устройством нашей жизни практически. И ещё…такой случай, такой случай, родной! Ты только представь: священник будет нас венчать, он будет благословлять троих! Ведь во мне, вот тут (она погладила себя по животу), живёт наше дитя! Это же залог его счастливого появления на свет. Я так хочу этого, родной!
Сафрон сел на кровати, обхватив колени руками.
— Я за, за, Агнесса! Ты и так моя жена, жена по судьбе, по божьему усмотрению. Разве подписи на свидетельстве значат больше, чем скрепление наших сердец? Нет, я совсем не против, я горячо за официальный статус и венчание — это прекрасно, я за присягу перед Богом. Но останется очень важное для мужчины: чувство самостоятельности и кормильца, если хочешь, — ощущение нужности и ответственности. В моей семье все всегда работали, у нас был общий котёл, всё необходимое кому-то из членов семьи, то-то приобреталось в первую очередь. Мы не шиковали, но и не голодали, не ходили в обносках, вещи берегли. Бабулечка, мудрая бабулечка, однажды приколола на кухне лист, на котором своим каллиграфическим почерком вывела: «Нехватка придаёт достоинство вещам. Будь земля на каждом шагу усеяна жемчугом – его начнут топтать, как гальку. Покрой бальзамовое дерево все горные склоны – бальзам станет плебейской жидкостью. У всех вещей с увеличением числа и массы настолько же падает цена. И, наоборот, от нехватки самые низменные вещи бывали драгоценными: так среди жаждущих песков Ливии чуточка влаги в руках римского полководца вызывала всеобщую зависть». Это великий Петрарка писал! Я столько раз прочитывал этот текст, что запомнил. Согласись, сейчас обычные предметы больше не служат — они значат, создают статусность, «иметь», — значит быть счастливым. Разве может красота обрамления жизни удовлетворить чисто человеческие потребности? Это бегство от реальности, действительности, в которой не всё сияет, благоухает, доставляет удовольствие и дарит радость. Рама гениальной картины сделана трудолюбивыми руками умельцев — картина гением, мы восхищаемся ею. Эти выводы европейские мыслители сделали давно…
Она не дала ему договорить, прижала к себе.
— Как же ты хорошо можешь говорить, милый мой молчун. Но какая ж умница, твоя бабушка, Царствие ей Небесное! Какое счастье, когда рядом такой человечище!»
— Да, родная, она была цементом семьи, все её любили. С тобой рядом, Нессочка, я совершенно не чувствую себя нахлебником, но в глазах твоих знакомых возможно таким кажусь…
— Разве кто-то из наших может так думать, что ты говоришь?! — схватила его за руки Агнесса.
 —  Я, наверное, мнителен, чувствую за собой вину, но однажды наш сын или дочь спросят меня: папа, кем ты работаешь? Я отвечу, мужем и отцом? Красивая отмазка!  Питер — культурная столица, понятие статуса людей здесь особое, завышенное его понимание, а я не бизнесмен, не политик, не известный человек, без особых талантов. Я и не претендую на подобный статус! Сколько прекрасных обычных людей я здесь встретил без этого пресловутого статуса, просто живущих с самым лучшим статусом — статусом честного человека! Для меня самый высокий статус — это человек думающий, честный, добрый, но я хочу приносить пользу новой родине и семье. Что могу? Не знаю, ну, хотя бы, скажем, быть простым учителем, меня в школе ценили, дети любили, я весь отдавался работе… не знаю, не знаю!
Он обхватил голову руками.
— Что-то я не могу сформулировать чётко свои мысли, Агнесса. Мне с каждым днём всё тревожнее, острее чувствую своё положение, но честно говоря, путаюсь в своих мыслях, не знаю, как быть. Прости, пожалуйста, так чудесно быть всегда с тобой рядом.
Агнесса смотрела на него, невольно нервно сжимая и разжимая кулаки.
— Мой мальчик, это объяснимо, у тебя всё так резко поменялось. Из одной устоявшейся жизни ты попал в другую среду, столько всего случилось с тобой за очень короткий срок. Я всё понимаю, понимаю, примерно так же и я себя чувствовала в первое время здесь, но я была в лучшем положении чем ты, была юна, беззаботна и быстро адаптировалась в новой жизни. Сколько времени уже прошло, а совсем своей в этом городе царских фасадов, честно говоря, я себя не чувствую. Передо мной часто возникает мой южный край с низкими яркими звёздами, простыми людьми, отец с матерью. Правду говорят: где родился, там и пригодился. Но век другой, другие поговорки, другой уклад жизни…
Она резко замолчала, побледнела, не глядя на него, бросила:
— Пойдём на кухню, родной, выпьем чая.
Она встала, но не потянула его за руку, как обычно делала в подобных случаях, а накинув халатик, не глянув на него, быстро прошла в кухню. Сафрон проводил удивлённым взглядом её немного ссутулившуюся спину и встал. Она заваривала чай, но неожиданно резко повернулась к нему с мокрыми глазами, отбросив тряпичную куклу, которой собиралась накрыть заварной чайник.
— Ты никогда меня не спрашиваешь об этом, — она обвела рукой пространство большой просторной кухни, с современной бытовой техникой, телевизором на стене, заказной дизайнерской мебелью, — но ведь думаешь, же об этом всём, о квартире, даче на взморье, салоне в центре города, автомобиле…
Сафрон только смог выдавить протестующе:
— Нессочка…
 — Молчи, молчи, мой судья. Молчи, любовь моя… молчи невинность, родной, так не может продолжаться вечно, мы должны всё знать о друг друге. Я статусная принцессе на горошине, палец о палец не ударившей для своего беззаботного существования! Принцесса с тонкой кожей, спящая на матрасах набитых деньгами отца…
Он умоляюще протянул к ней руки.
— Агнесса…
Она быстро села к столу, закрыла ему рот рукой.
— Молчи., молчи, молчи.
Бесцельно сметая несуществующие крошки со скатерти, глядя в стол, она продолжила:
— Не у меня тонкая кожа, а у тебя, родной. Будь кожа у меня тоньше, я бы давно в петлю залезла, а как видишь, жива! Помнишь, я хотела рассказать тебе о своей семье, но ты, словно догадываясь, что это может стать для меня тяжёлым испытанием, не дал мне говорить, закрыл мне рот поцелуем, стал целовать, шепча ласковые слова? У меня тогда слёзы навернулись на глаза от нежности к тебе, ты говорил, что целуя меня, ты пьёшь меня, но, мой прозорливый, ты же понимал, видел, что в прошлом в моём в шкафу не один скелет.
Она подняла голову, поразив Сафрона: глаза потемнели, набрякли малахитовой тяжестью и болью, какими он ещё их не видел. Агнесса говорила торопливо, словно боясь, что её остановят:
— Мои родители безумно меня любили, я их боготворила, они были моими божествами. Маленькой я многого не понимала, получала всё, что мне хотелось, жила как принцесса во дворце. У меня были пони, козочка, игрушки, книги, что такое деньги я не ведала — был папа волшебник, он мог дать мне всё, что я захочу. Была мама, тихая, нежная, никогда не повышавшая голоса, был лад в семье, так мне казалось до определённого возраста. О, мы не так жили, как твоя семья, нужды не знали, слова такого не знали, всё будто само с неба падало в наш дом. В школу я шла с ликованием, представляя, что встречу таких же счастливых девчонок и мальчишек, но совсем скоро обнаружила, что другие живут совсем не так, как мы, чувствовала недобрую зависть и злобу одноклассниц, и подозрительную любезность ко мне учителей. Ни один учитель на меня не повышал голоса, они были до противности фальшиво предупредительны, хотя на других детей могли рявкать или даже матюгнуться! За детьми приходили бабушки и дедушки, за мной приезжал на машине водитель охранник. Я спрашивала у родителей о моих бабушках и дедушках, мне говорили, что все умерли. К нам не приходили родственники, у мамы не было подруг, разве только женщина, которая помогала ей по хозяйству. К отцу приходили какие-то хмурые мужчины, с которыми он закрывался в гостиной. Я смотрела на видео мультики про инопланетян, думая иногда, что моя семья марсиане, заброшенные на землю, чтобы вжиться в общество людей, я, правда, так иногда думала ночами. У одноклассниц были крестины, тётки, дяди, сёстры, братья, они в классе рассказывали о празднествах, а у меня была козочка и пони и всё, что я пожелаю. Я приглашала ребят на дни рождения, они меня — нет. Приходили, смотрели на меня, как на счастливицу, завидовали, я пыталась сдружиться, но ничего получалось, встречая стену отчуждения. Не было у меня и детской влюблённости, мальчики чуждались меня, а хуторские девчонки уже в пятом-шестом классе шептались об амурных встречах. Я жаловалась отцу, он говорил, что здесь живут одни кугуты, скопидомы, пьяницы, завистники и сплетники, что сейчас в стране бардак, и каждый пытается, как-то выжить, что когда я подрасту, мы уедем в большой город, мама плакала и ласкала меня… родной, вскипяти воду, мне, что-то зябко стало.
Сафрон принёс чай. Агнесса молчала, опустив голову. Ставя перед ней чашку с чаем, он надолго припал губами к её шее, она притянула его голову и долго не отпускала.
— Продолжу, присядь, — скорбно провела она пальцами по побелевшим губам. — Я росла. Читала книги, мы смотрели всей семьёй фильмы. Я уже кое-что понимала, но сказать себе правду боялась, в отрочестве не бунтовала и скажу почему. Стала понимать, что отец повязан людьми своего окружения, что у его окружения есть свой закон, который не переступить без последствий. Чётко это осознала, когда однажды мы всей семьёй смотрели фильм «Крёстный отец».  Волшебная сила искусства! Мне тогда только-только пошёл четырнадцатый год, и я увидела зримо, как сильно окружение отца похоже на окружение дона Карлеоне. Здесь было всё то же самое, только без голливудского лоска, с сельским антуражем и грубыми людьми с южнорусским говором — Сицилия областного масштаба. Потом была смерть мамы, она принесла в наш дом тягостную и глубокую тоску отца и войну кланов. Его окружение несло потери, волчья стая желающих урвать, не церемонилась. В этот период отец стал распродавать угодья, а через Михаила (она накрыла руками руки Сафрона, болезненно заморгавшего глазами), да, да, того самого, отец переправлял с ним в Питер деньги на моё имя. Это отец купил мне загородный дом и квартиру, чувствуя беду он готовил мое спасение и переезд в Питер. Сам он не хотел бежать, его держала могила жены. Когда его ранили, он написал завещание, в котором просил похоронить рядом с женой. Белоцерковскому поручил увезти меня в Питер. Доверил ему управлять моим наследством и вести мои дела. Мой отец бандит, Сафрон, рейдер, который захватывал чужие земли, это он обеспечил мне беспечную жизнь…
Сафрон окоченело смотрел в её побелевшее лицо, а оно вдруг исказилось гримасой отчаяния, глаза набрякли влагой, он быстро накрыл её руки, Агнесса разрыдалась.
— Богатые тоже плачут, да?! Что мне делать? Распродать всё, раздать страждущим?  Стать Ксенией Петербургской?  Слаба я для таких подвигов, да и зачем, что я этим докажу, утешит ли меня такое? Сгинет прошлое? Снести деньги в храм, как это делают российские бандиты, владельцы Мерседесов и вилл в Испании, чтобы купить себе прощение и заветное местечко в царствие Божьем при жизни? И деньги эти, между прочим уже не те, что были на моём счету при жизни отца, тратила их я безрассудно, будто старалась избавиться от них. Грязные деньги можно отмыть только одним способом — добрыми делами: спасти жизнь безвинного, больного ребёнка. Я делала это, и сейчас, делаю, когда потеряла волосы, создала группу алапетянок, помогала девчонкам. Но… но всё своё мне придётся носить в себе до конца моих дней. И кровь… кровь, Сафрон, кровь, не позволяет мне презирать, осуждать и тем более, ненавидеть отца, давшего мне жизнь. Я не говорю себе, мол, такие были времена, не ищу оправдания таким способом, но с прошлым приходиться жить. Это не перечеркнуть, не стереть, не забыть. И сейчас, когда во мне живёт ребёнок, когда у меня есть ты, тем более нужно жить. Мне хочется верить, что милостивый Господь услышал мои покаянные молитвы и потому дал мне тебя и ребёнка послал. Я должна была сразу рассказать тебе всё, но боялась разрушить дарованное мне счастье,, которое я испытала с тобой…я не боюсь рассказать тебе обо всех моих скелетах в шкафу, хочешь я всё тебе расскажу, что было со мной позже, уже Питере, про Михаила всё расскажу…
Сафрон не дал ей договорить, вскочив, упал перед ней на колени, сжимая её подрагивающие руки и целуя их. Вглядываясь в её бледное лицо, говорил, полушёпотом, сбиваясь.
— Ничего не нужно больше говорить. Родная моя… я люблю тебя, люблю…ведь Бог и мне дал тебя, не другую, не другую, не другую, тебя! Родителей не выбирают… да, это истина, но когда они уходят, а ты остаёшься, приходиться жить, жить с памятью о них в мире живых людей. Ничего нельзя изменить в прошлом, оно всегда с тобой. Знаешь, с мёртвыми даже труднее, чем с живыми, — от живых можно спрятаться, от умерших невозможно. Матрица живёт в тебе, омываемая кровью матери и отца. Времена не выбирают, они ни в прошлом, ни в будущем, лучшее время для любящих сердец — здесь и сейчас, здесь и сейчас, Нессочка.  И знаешь, раз мы муж и жена, давай, давай, в самом деле, это закрепим и земным законом и законом небесным, полетим в Баку, ты увидишь мой город, друзей, маленького Сафрончика. Ведь через некоторое время нам с тобой будет не до этого,  у меня ещё много денег…
Вытирая слёзы, Агнесса улыбнулась:
— Господи, у него ещё много денег! Мальчик мой наивный, светлый и дорогой, что ты знаешь о деньгах! Присядь, в голове я вынужденно строила планы на то время, когда не смогу уже работать, а оно наступит скоро. У меня не государственное учреждение, частная лавочка, без законных отпусков по рождению ребёнка. Ты прав, что нам будет не до развлечений, а без твоей помощи мне будет не обойтись. Ничего не случится, если ты года на полтора станешь просто ответственным папой, а я мамой. У нас с тобой будет одна общая работа — забота о ребёнке и мы можем себе это позволить, средства у нас есть. А работа…Таня вполне справляется с делом, в век интернета-то. Помогу ей, оформлю временно директором, в подмогу ей у меня есть человек, зарегистрирую тебя. ЗАГС…думаю, и там найдутся коны. Мы летим в Баку?
— Летим!
  — — —
Что-то случилось с прухой Ивана Панкратовича. Судебный процесс с прилюдным унижением лишил его равновесия, зашаталось здоровье. Обострился его старый гастрит, мучили изжога, горечь во рту, противная кислая отрыжка, участились запоры. Благородное отступление от глупого иска и претензий не принесло покоя, поскольку он болезненно понимал, что оно могло бы считаться благородным, если бы он вообще не затевал тяжбы.
Утром из зеркала на него смотрело серое безжизненное лицо с зеленоватыми кругами под глазами. К тому же увеличилась нагрузка, впервые он стал ясно осознавать, что он, увы, старик. Если на прежнем месте работы он мог прийти на службу, когда ему хотелось, заткнуть рот любому работнику, был хозяином и богом, то на новом месте, в окружении акул бизнеса, это было сделать невозможно — сидение на двух стульях оказалась жёстким.
Прежде он лично контролировал весь рабочий процесс в агентстве, крепостнически держал руку на пульсе, видел коллектив, никто из работников не мог пойти против его решений, то в фирме существовала коллегиальность и жёсткая дисциплина, без скидок на возраст и положение в фирме — деньги вертелись большие, реноме терять не допускалось. Сейчас в его просиженном кресле агентства сидел Матвей, которого он всегда мог нагнуть, когда ему было нужно, но чёрт знает, что мог выкинуть этот пластилиновый человек сейчас за его спиной, без его соколиного пригляда, думалось ему теперь.  Итог его размышлений был всегда один: устал, всё обрыдло, бросить всё, но тут же возникал вопрос — что делать дальше?
Но руку на пульсе приходилось держать, агентство нужно было продать в лучшем виде, не дать ему развалиться. С нового места работы он звонил Матвею три-четыре раза в день со строгими допросами. Говорил с ним и сегодня, ничего особого в конторе не произошло, но в конце рабочего дня Матвей позвонил сам. Запинаясь, рассказывал о том, что приходил в контору некий адвокат Пе;рченко. По-хозяйски, нагло обошёл офис, а в кабинете, ухмыляясь, заявил, что Белоцерковский предложил ему купить его долю, мол, зашёл посмотреть, что за товар продаётся.
Не дослушав Матвея, Головчин, вскричал: «Как ты сказал, Ге;рченко?» — «Пе;рченко».
У Головчина сорвался голос, он постучал себя по щекам, мотнув головой, ослабил галстук — это же тот самый ядовитый и усмешливый адвокат, которого наняла тёща в процессе! «Что ты сказал ему про меня?», — осипло спросил он. — «Как договаривались, поправляете здоровье».
Головчин чуть не задохнулся от злобы, представив растерянный и жалкий вид Матвея, выругался: «Это всё?». Матвей замялся. «Что? Что ещё?» — «Чёрт бы тебя побрал! Чего ты жмёшься?» — «О продаже говорил, как о деле решённом».
Швырнув телефон на стол, Головчин задумчиво пролистал контакты в блокноте, нашёл нужный номер, пробормотав: «Вот, единственно верный и честный человек Сашка Клоков». Мягкий баритон весело спросил: «Какими судьбами, Панкратыч? Совсем меня забыл». — «Помнишь меня, спасибо, Саша, приятно. Скажи, чьи дела сейчас ведёт Перченко?» — «Тёрки возникли с ним?» — «На горизонте гипотетические». Собеседник помолчал, Головчин слышал шелест листаемых бумаг. «Так… Перченко, Перченко… он подрядился защищать одного не бедного, но и не из крутых предпринимателя. Бедолагу жена наркоманка ткнула «розочкой» в морду, глаз вытек, тип лежал в реанимации, жив остался и пошёл на поправку». — «Странно, что этот жадный хохол схватился за уголовку. Он же ведь дока по имущественным делам, разводам богатых сластолюбцев, делёжкам честно нажитого», — хмыкнул Клоков. «Он такой же хохол, как мы с тобой португальцы, — хохотнул собеседник, — но жадность хохлацкая есть. Упёртый угорь, везде успевает». — «Обрадовал». — «Сейчас ты ещё больше обрадуешься. Шалаву эту знаешь кто защищает?» — «Анатолий Фёдорович Кони воскрес, защитник бедной Засулич? — «Твой напарник Белоцерковский».
 Возникла неловкая пауза. Головчин подрагивающей рукой сунул в рот сигарету, закурил: «Кто? Мишель? Он-то с какого бока? Решил вернуться в профессию, адвокатскую славу добывать?» — «Хрен его знает. Знаешь, мне эта история темноватой кажется, уж очень яро взялся за это дело Миша. Обычная бытовуха, быдло мужик измывался над шалавой, бил, гулял направо и налево, а Михаил просто из шкурки вылезает и заметь, — без гонорара работает, и даже сам всё оплачивает, девка-то нищебродка. Мне, Ваня, почему-то кажется, что битвы титанов не произойдёт, Перченко обязан слить одноглазого клиента, — за неплохие деньги от сошедшего с ума Михаила. Он, конечно, мастеровой адвокатище, с репутацией, но только, когда клиент весовой и известный, от которого и прилететь может за плохую работу. На дорогого клиента он работает артистично, с отдачей, как верный алабай, а тут клиентишка какой-то, сошка, хозяин мелких магазинов автозапчастей. Ты же знаешь, что клятва адвоката, увы, штука эфемерная, а доказать сговор очень сложно». — «Ты думаешь, что…». — «Я думаю, что в схватке денег против денег побеждают обычно бо;льшие деньги. Перченко жаден безмерно, но настроен боевито, будто на кон поставил всё, защищает лошка артистично, по – Станиславскому. Если проиграет дело, не много потеряет, деньги небольшие, ну, пострадает немного профессиональное реноме, ничего страшного, и на старуху бывает проруха — рейтинг штука резиновая».
Головчин помолчал. «Знаешь, Саша, у меня есть вещественное доказательство твоим догадкам. Сегодня в мою лавочку заходил этот самый Херченко, осматривал владения, хвалился, что с Михаилом уже всё обтяпал». — «Да ты, что!? — присвистнул собеседник, — Дела! Будем смотреть спектакль!» — «Мне-то, Саша, каково? С Михаилом мы разосрались, у него бо;льшая доля, я хотел купить, но он, как с катушек слетел: продам любому, только не тебе. Прикинь, если он хохлу продаст, не жизнь, какая малина у меня начнётся». — «М-да, грызня здоровья не прибавляет… а знаешь, Вань, продай ты ему на хрен долю, да подороже и дело с концом. Он мозги попудрит, но купит за твою цену, ты — нервы и здоровье сбережёшь. Ты же неплохо стоишь на ногах, не молод, чай, поживи для себя, подмолодись, я знаю о твоих семейных делах, женись, в конце концов, возраст-то…»
Головчин заторможенно молчал с минуту, он слышал, как в кабинет собеседника кто-то вошёл, как женский голос произнёс: «Александр Иванович, клиент нервничает», слышал ответ: «Чёрт бы его говнюка побрал. Сейчас приму».  Головчин пришёл в себя: «Саша, спасибо, я твой должник, работай. Ты аналитик от Бога, я буду тебе позванивать».
Машинально перебирая бумаги на столе, Головчин раздумчиво и тихо бормотал: «Продать, продать, продать, продать. Продать?» и неожиданная мысль, которая никогда раньше не посещала его циничное нутро, захватила его: «А всё ведь когда-нибудь кончается. Сама жизнь кончается, я не бессмертен, такой же, как все — мясо, кости, железы. За мной, как и за всеми, неслышно ходит братская бригада — рак, инсульт, инфаркт, Паркинсон в обнимку с Альцгеймером, как у отца, сосулька с карниза или обдолбанный гонщик на дороге. Как все сдохну, не завтра, так послезавтра, но умру не в окружении любящей семьи, — в одиночестве, и похоронить некому будет.  Может сдохну в больнице среди стонущих обосанных больных и бездушных врачей, почему нет? Или, как вечно молодая фея проведу остаток жизни в коляске, с той лишь неуютной разницей, что обихаживать меня некому будет. И зачем мне всё нажитое? Кому достанется? Ни секунды не сомневаюсь в том, что моя гордая, надменных кавказских кровей супруга и каракатица тёща, даже гордо могут побрезговать принять мной нажитое, а сдохну, всё моё шакальё начнёт дербанить, квартиру отцовскую на торги выставят. Мудра русская пословица: «Как помер, и часу не пожил». М-да, девчонки, может… девочки… девочки всплакнут… Любашка, птенчик весёлый, в ней есть моё ёрничание…Надежка? Нет — вылитая мать, хотя и с моей пьяникой в голове, но это пройдёт, перебродит. Верочка… опять же мать, в них, по какой-то генетической сшибке, материнской крови больше, чем моей и воспитаны они не мной, — мать с тёщей их лепили, они их образы впитывали пока ты шалавился на стороне, правильно Игнат говорил. И что же делать?
Он подошёл к окну.  Глядя на пробку на перекрёстке, где боролись на асфальте водители столкнувшихся автомобилей, а толпа зрителей на тротуаре с интересом наблюдала за поединком, он неожиданно подумал: «Из-за какой-то помятой железяки такая битва! Нужно наши семейные столкновения разрулить заранее, не оставить девочек с проблемами. Всё нажитое положить на счета девочек, завещание оставить у Саши Клокова, он верный человек, тёща и Тамара не вечны, а девочкам жить и жить, может простят! Как бы хотелось этого! Отцовскую трёшку на Московском, заранее запишу на Верочку, мой первенец, тогда я ещё крепко любил Тамарочку и не шалавился. Контору… к чертям собачьим, продать Херченко, Перченко, Хреновченко! Устал, устал! Куда самому податься, кто примет меня? Да только что Игнат в Выборге, если не помрёт раньше меня…
Вывел его из транса служка в рабочем комбинезоне с эмблемой «Тиккурила», робко проговоривший:
— Иван Панкратович, фуры из Финляндии.
Головчин подошёл к окну. На площадке перед зданием офиса стояли три фуры с логотипом «Tikkurila». Бормоча отрешённо: «Тилли-тилли тралли-валли, это мы не проходилли, это нам не задавалли. Это ж надо — тикурилла! Что за язык? Ти курила, я курила, мы курили — все мы, все мы, обкурились». Сгорбившись и шаркая ногами, он пошёл к двери.
— — —
Конец июля был жарким. Светлые вечера ещё были долгими и шумными, а рассветы ранними. Город в летнее отпускное время становился невыносимо шумным. Очереди у музеев змеились на проспектах, переполнялись кафе, бары, шумела ночная жизнь, в разы увеличивался поток машин, музыканты выходили на улицы, байкеры гоняли по ночным проспектам. Разморённые гости города стремились к воде, толпы бродили по набережным, по рекам неторопливо скользили прогулочные суда, сновали катера, жизнь на недолго замирала только перед рассветом.
 Окно гостиной Аркадия и крохотный, узкий балкончик старого дома, вдавленный в квартиру, выходили на Фонтанку. По набережной ползли вереницы автомобилей, простаивая в вечной пробке у выезда на Невский проспект у Аничкова моста, затихало движение далеко за полночь. Окно было наглухо зашторено тяжёлыми плотными занавесями, дверь на балкон слегка приоткрыта. Обычно он выходил на балкон часа в два ночи, но вот уже неделю, словно забыл про него, не выходил подышать речной свежестью.
 Первая половина питерского лета с белыми ночами, с их замедленным ленивым угасанием и ранними рассветами — тяжёлое время для запойных горожан.  Время течёт медленно и тягуче. Ночи и дни спутываются, распад сознания тяжёлый, с непредсказуемыми последствиями, белочки белых ночей достойны глав в учебниках по психиатрии.
Алкоголизм явление всемирное. Что в Бурунди, что в Париже, что на Аляске, с примерно одними же и теми вызовами, чудищами, изменками, глюками, суицидами, изменением сознания, дичайшими преступлениями, утратой реальности. У питерских белых ночей — своё лицо, вернее, морда чудища. Именно во время белых ночей ужас запившего перед вечным адом нескончаемого дня, может завести шарики за ролики.
Растянутый во времени день, когда отключаешься и просыпаешься днём и так бесконечно, а ты замурован в каменном колодце, где смотрят друг на друга немые окна, может легко снести ослабевшую проспиртованную крышу. Не потому ли здесь чаще прибегают не к верёвке или лезвию в ванне с горячей водой, а нырянию в Неву, в которой грезится тёмная ночь, прохлада и покой?
Дни и вечера Аркадий проводил в полумраке гостиной, ночь — в спальне, погружаясь в иллюзорный подводный мир алкогольных химер. Окно спальни, задёрнутое плотными зелёными шторами, смотрело на типичный питерский «колодец». За ним торчала верхушка худосочного несчастного тополя, осуждённого людьми на выживание в каменном плену. О приходе нового дня Аркадий узнавал по полоске искрящегося жизнью лучика солнца, пробивающегося сквозь скудную листву тополя в щёлку между шторами.
Это время он ненавидел. Струящийся, скачущий, жизнерадостный лучик бил в глаза, будил. Он боялся их открыть, смотрел на свет через смеженные подрагивающие веки, переворачивался на другой бок, зная, что этим не избавится от него: вскоре, отражаясь от зеркала на стене, озорной лучик, словно забавляясь, уже будет скакать по его лицу. Минут через тридцать он поднимался выше зеркала и потухал в светлых обоях. Это было время сбитого сна и очередной дозы водки. Ею он запасся, она была и в прикроватной тумбочке, и на ней, и в холодильнике.
Давясь, с колотящимся сердцем, он делал несколько судорожных глотков из открытой бутылки. Выпив, падал на подушку и через минуту, другую, происходило долгожданное погружение в прохладный подводный мир грёз, где он сомнамбулически бродил между покачивающихся водорослей, окружённый хороводом разноцветных, молчаливых и ласковых рыбок и видел днища проплывающих судов.
Настенные часы стояли уже который день, показывая пятнадцать минут третьего. Сколько времени длился седативный момент сна-забытья он не знал.  Разлепив глаза, по привычке он бросал взгляд на часы, каждый раз, иронично отмечая: это самые точные часы — два раза в сутки показывают точнейшее время. Бодрствуя, — если это можно назвать бодрствованием, — было тяжёлым испытанием: узкое пространство спальни его угнетало, из двора колодца несло сыростью, воняли нечасто убираемые мусорные баки. Он сбега;л в гостиную, в неё шёл через кухню, прихватывая из холодильника пачку холодного томатного сока и бутылку водки.
 Солнце к этому времени перешагивало через крышу дома, и день напоминал о себе только тусклым просветом между плотно закрытыми зелёными занавесями, но с набережной пробивался шум жизни города и это успокаивало. Электрический чайник и банку растворимого кофе он предприимчиво перенёс в гостиную на столик у дивана. Бутылку водки приговаривал медленно, периодически проваливаясь в дрёму. Последние глотки делал уже из бутылки — не было сил налить в стакан.
Время прихода короткой ночи он пережидал в гостиной, чтобы вернуться в спальню, где его ждало погружение в благодатную подводную стихию.  Маясь на диване, впадая в короткие периоды забытья, каждый раз он оказывался на хоженой ногами тысяч путников бескрайней сухой степи. Шёл, куда-то, не останавливаясь, но казалось стоит на месте, потому что пейзаж не менялся. Это было страшно и в то же время в нём жило ощущение, что он должен непременно кого-то встретить, с кем-то должен говорить, — что это дорога встреч.
 В молодости он интересовался восточными философиями. Такими мистическими явлениями, как аура, читал об эфирных, астральных, ментальных, каузальных, буддхических оболочках тела, статьи парапсихологов, пробовал заниматься йогой. Было время, когда стал прихожанином Николо-Богоявленского храма. Ходил на службы, причащался, исповедовался. Верно ходил года два, но крупно, бесстыдно и жутко загулял, а придя в себя, не решился пойти на исповедь, застыдился, и перестал в свой храм ходить.
Но в другие храмы ходил, молился у икон: в заблудшей, когда-то причащавшейся овце, жило благодарное чувство к тем счастливым дням единения с сердцами единоверцев и спокойствия.
Его увлечения экзотическими течениями прошли, но пятна, — хотя ему было совершенно ясно, что аура не является реальным объектом, в подсознании остались. И в гостиной, несмотря на своё состояние, его мозг, привыкший работать продуктивно с большими объёмами информации, пытался разобраться, казалось бы с глупейшими мыслями о странном различии его сновидений от места лёжки в одной и той же квартире.
 И неожиданно он открыл секрет кровати в спаленке!  В этой кровати он провёл детство, юность и отрочество, в ней он читал «Двадцать тысяч льё под водой», «Таинственный остров», «Дети капитана Гранта», «Похождения Робинзона», пиратские саги, «Острова в океане», «Рыбак и море», «Пятнадцатилетний капитан», «Моби Дик, или Белый кит», Джека Лондона, Стивенсона, иногда с фонариком под одеялом.
 Здесь он грезил о морях и океанах, представляя себя бесстрашным юнгой. Аура! Его чистая юношеская аура до сих пор жила в этой спаленке и кровати! Открыв этот секрет, он заплакал, бормоча сквозь слёзы: «О, боже, где, где это время, куда оно ушло! Где тот я, наивный и счастливый!» Плакал долго и тихо, глотая слёзы, пил водку, слёзы она не останавливала.
С этого открытия его охватило упорное желание отгадать и тайну дивана, на котором любил посиживать перед телевизором покойный отец. Почему жаркая степь? Почему ожидание чего-то невероятного? До запоя он бы такие размышления ядовито назвал поглаживанием ума, но алкогольное отравление ослабило связь между нейронами мозга. И в очередной раз, войдя в гостиную, ещё не подойдя к дивану, он остолбенело замер. На нём лежал отец и звал его: «Арик, Арик, сынок, дай мне холодной воды».
 Такой родной голос! Аркадий закрыл глаза, прикусив губу, затряс головой, качнулся, чуть не потеряв сознание. Липкий страх сковал движения, он боялся открыть глаза. Сознание ему телеграфировало: «Глюк — мираж — водка». Пересиливая себя, он открыл глаза. Диван был пуст!
 Озарение явилось незамедлительно! На этом диване последнюю неделю жизни лежал его отец, с этого дивана его увезли в больницу — его аура живёт в этом диване! Матери уже не было, за год до этого её съел рак, этот год отец жил один, а он тогда только женился и жил в квартире жены на Охте. Отец не просил его о помощи, но он приходил к нему с продуктами, к которым тот почти не притрагивался. Он умолял отца бросить пить, уговаривал лечиться, отец отмахивался. Тянулось это долго. За неделю до смерти ему позвонила соседка, сообщив, что дверь квартиры была открыта, отец лежал на полу с разбитым лицом, пытался встать, стонал, она вызвала Скорую. В больницу отец отказался ехать, ему сделали уколы, обработали раны, он просил позвонить сыну.
 «Незадолго до того, как его на скорой увезли в больницу, — вспоминал Аркадий, трезвея, — в квартире дурно пахло, отец сидел на диване в жёваной пижаме, босой, тапочки валялись в стороне. У окна стоял мольберт, на нём неоконченная картина, хорошая, притягивающая: под раскидистой грушей со спелыми плодами и медовыми каплями на попках, безмятежно спящая в шезлонге женщина с полуобнажённой грудью. Голова женщины чуть склонена на бок, тело вольно прикрыто простынёй, у босых ног женщины лежит, словно охранник, овчарка, положившая голову на лапы. Губы женщины чуть раздвинуты, розовеет весёлая ямочка на щеке, одна рука с тонкой кистью свешивается безвольно, на лицо падают сквозь крону груши узорчатые тени. Мама! Усыплённая старая милая овчарка Медея! Дача в Сосново! Не та усохшая умирающая мама, а та, которая водила его в детский сад и целовала с рдеющей ямочкой на щеке! Как отец мог писать в таком состоянии, трудно было представить».
 Он был у постели отца всю эту неделю, как оказалось, последнюю. Они много говорили. Тогда он спросил у него, почему он не разрешил ему идти в мореходку. «Я только сейчас понял, что нельзя ломать волю юноши, направлять его туда, куда он не хочет. Юноша должен попробовать на вкус, на цвет, на запах, на боль, свою мечту; испытать тяготы и лишения, узнать любовь, измену, увидеть смерть, бурно нагрешить, и в конце концов, самому выбрать свой путь. Поверь мне, ничего гениального, за редким исключением, не вышло из тех детей маститых художников, музыкантов, которых родители мучили учёбой. Выходил несчастный середнячок-профессионал с исковерканной жизнью. Прости меня, сын, да я и сам хотел поэтом, хе-хе по ночам в тиши, я кропал стиши (он горько улыбнулся), но сломан родителями, наставившими меня на путь маляра, кем я, — говорил отец, — я и стал. Джек Лондон, О ;Генри, Ван Гог, Гоген, Хэм, Киплинг, не по подсказкам своих родителей жили, прежде чем стали теми, кем стали. Я пошучу: если бы Маугли могли в джунглях научить рисовать, он мог бы стать самым выдающимся анималистом, понимаешь? Недавно я прочёл книгу «Когда я умирала» великого художника слова американца Фолкнера. Кроме мыслей, меня, как маляра (отец усмехнулся), поразило композиционное и графическое изложение, совершенно без авторского текста. Писатель разделил персонажей по главкам, а они сами описывали свои действия в очень короткий период времени, периодически соскакивая в прошлое. Получился великолепный коллаж,  каждый — оказался на своём месте зрим и выпукл. Свои мысли писатель вкладывает героям, мне особенно запомнились размышления главной героини, простой многодетной женщины, битой и катаной беспросветной жизнью Юга Америки тех времён. На пороге смерти она размышляет о словах и делах людей. Говорит о том, что слова и дела людей идут рядом, но слова безвредно и быстро уносятся тонкой линией вверх, а дела людей тянутся ужасно долго, прижимаясь к земле. Эти две линии расходятся друг от друга и человеку невозможно держаться обеих сразу. Грех, любовь, страх, — размышляет она, — просто звуки, которыми никогда не грешившие, не любившие, не страшившиеся, обозначают то, чего они никогда не знали и не смогут узнать, пока не забудут слова. Слова — страх, гордость, изобретены теми, кто никогда не знал страха, говорит она, гордость — теми, у кого никогда не было гордости. И «материнство» изобретено кем-то, кому нужно было это слово, потому что тем, у кого есть дети, всё равно, есть для этого название или нет. Меня эта простая и одновременно сложная мысль поразила. В самом деле, сынок, как много мы говорим слов, которые расходятся с делами, не осознавая, что стоит за ними! Героиня романа завершает свои раздумья, воспоминанием об отце, который любил щегольнуть фразой: «Смысл жизни — приготовиться к тому, чтобы долго быть мёртвым», и горько, с сарказмом, иронизирует: «Много ли знает мужчина об уборке дома!»  Понимаешь, Арик?!
Аркадий читал этот роман, но как-то этот эпизод не осел в нём. Он посмотрел на отца с любовью, погладил его по седым волосам. Отец хорошо улыбнулся и продолжил:
— Я сейчас всех читаю по-новому, особенно Достоевского. Он слишком был щедр, поспешно разбрасывая алмазы мыслей. Понимал, наверное, что часть читателей в навозе слов не увидит алмазы. По Фолкнеру для большинства людей драгоценные слова без осознания их ценности и значения без вреда улетают вверх. Но Фёдор Михайлович ох, как хорошо знал цену словам и их связь с делами. Стояние с колпаком на расстреле, каторга, солдатчина, жизненные невзгоды, плотская страсть, похоть, деньги, для него были не просто словами, а реально испытанными земными делами, о которых он мог написать.
Он замолчал, глянул на мольберт, слёзы навернулись на глаза.
— Арканя, накрой меня, пожалуйста, одеялом, что-то зябко мне.
Аркадий накрыл и присел рядом с ним.
— Налей мне водки, — отец поскрёб щетину на щеке.
— Папа…
Отец рассмеялся.
— Налей, налей. Только когда подошёл конец, я наконец понял, что такое слово «водка», и что такое она сама.
Морщась, он выпил.
— Папа, почему, ты не дописал мамин портрет?
— Иногда невозможно, ухватив момент, донести его до холста — человек не фотоаппарат. Несёшь в голове этот миг к полотну, а ты уже другой и объект уже другой. Пишешь, понимая, что живую жизнь не написать. Это, знаешь, как стакан воды в жажду. Ты несёшь его ко рту, представляя наслаждение, но неожиданно воду проливаешь. Ты досадливо наливаешь воды ещё раз, но ожидаемого наслаждения уже не испытаешь. Может быть поэтому хулиган и буян Караваджо писал свои картины сразу на холсте, понимаешь? После него не осталось никаких эскизов, и ещё… кто только не писал женщин, в каких только вариантах, многие шедеврами стали. Хитрый Да Винчи всех обскакал, изобразив свою Джоконду с лицом-загадкой, вынуждая зрителя мужчину фантазировать. Не один раз я слышал от мужчин, видевших портрет вживую, что они невольно мысленно сравнивали лицо Джоконды с лицами женщин, которых познали, и во всех они находили что-то от Джоконды, какой-то её миг.
 Думая: «Отец всегда был парадоксалистом», Аркадий сказал:
— Да, папа, кажется, Теофил Готье говорил, что Дон Жуан в каждой из тысячи соблазнённых им женщин видел чуть-чуть Джоконды.
— Немного не так, но суть одна, Арканя, — зажегся глазами отец.
— А обнажённые женщины… тут художники свои вкусы изображают, своё мужское восприятие. Своё, мужское восприятие! Понимаешь?! Кто знает, что думает кошка? Её понимает только кошка! Так видела себе подобных Вера Роклайн, женщина, художник, обожаю её работы! Ты был в Париже, видел её картины, мне не довелось, м-да…скоро, сынок, я долго буду мёртвым, не увидев Парижа, зная только дивное слово Париж, не зная Парижа. Он так и останется во мне фотографиями, фильмами, картинами.
А вскоре, не приходя в сознание, отец умер в больнице. Обмочившийся и залитый коричневыми рвотными массами.
— — —
В эту ночь Аркадий лёг на диване. Его охватило зудящее предчувствие встречи на тропке, с тем, кто должен был на ней появиться. За день он прикончил бутылку и ополовинил вторую. Сон повторился, он вновь шёл по этой тропке под жарким солнцем с зудящим чувством долгожданной встречи и увидел! К нему шёл старик с клюкой. Отец! В той самой старой пижаме, босой! Он кинулся к нему, холодея, обнял пустоту: «Отец, отец, как я рад тебя видеть!» — «Здравствуй, сын. Тебе не нужно идти дальше, рано ещё, пора обдумать правильный путь, — говорил отец, — посмотри, видишь там вдалеке перекрёсток с толпящимися на нём людьми? Они суетятся, выбирая путь, с него можно пойти влево или вправо. Это пути в обычную жизнь, пути слабых конформистов, смирившихся, принимающих жизнь с её отпущенными сроками жизни, тяготами и радостями. со всем тем, что в ней вечно происходит, и со смертью, естественно. Путь прямо, тяжёл, ты идёшь в неизведанную жизнь, тебе придётся испытать радости и горести, любовь и ненависть, болезни, потери и находки, узнать истинное значение слов: любовь, ненависть, отвага, горе, ревность, прощение, ум, щедрость сердца, смирение. Это путь отважных, — из него выходишь мудрым, не обманувшим себя. К сожалению, никто не сможет вернуться назад, время не провернуть вспять — точка выбора на перекрёстке. Пойдёшь прямо, если всё перенесёшь, станешь сильным, простишь прошлое.  Ты видел, как я умирал, некрасиво так умирать, вернись, сынок, к жизни, продолжи путь прямой, ты можешь, я знаю. Я оттуда вижу тебя, твоё одиночество, муки. Соберись, у тебя дочь, не убивай её».
— Отец, мне плохо, плохо, не вижу выхода, я в тупике!  Я женщину потерял, потерял ту, которую любил…боготворил, она с другим, я не могу этого вынести…я бешусь, почти готов на насилие…
— Ты сейчас сказал любил, значит ты знаешь это слово, — вздохнул отец, — разве это не прекрасно? Ты познал это слово, живи с этим, все ли могут похвастаться этим чудом? Миллионы людей, прожив жизнь, так и не увидели любви.  Помнишь, в ту последнюю мою неделю, я говорил о словах и делах, Достоевском, об алмазах, которые он раскидал в своих книгах? В «Карамазовых» есть теза старца Зосимы: «Взять ли силой или смиренной любовью, всегда решай: «Возьму смиренной любовью» — решиться так раз и навсегда и весь мир покорить можешь. Смирение любовное — страшная сила, изо всех сильнейшая, подобной которой нет ничего». В твоём случае должно пересмотреть своё положение, не ступить на скользкий путь размышлений о себе несчастном. Антитезу этим словам Фёдор Михайлович выразил в «Идиоте». Что случилось с Рогожиным? Своевольная гордая любовь, страсть мучительная, злоба, сумасшествие — убийство. Я ухожу, Арканя, подумай.
— Отец, погоди! Как мама?
— Нам там хорошо, мы, вместе на века, познаём новую жизнь, — отец повернулся и пошёл назад. Аркадий смотрел на его сгорбленную спину, пока он не исчез в мареве.
Кто-то взял его под локоть. Он вздрогнул: рядом стоял человек в чёрном, тот другой Аркадий, от него веяло холодом.
—  Успокойся, это Я. Ты меня знаешь, мы два сапога пара, но почему-то ты гонишь и гонишь меня. Ладно, куда двинем? — сказало оно. — Момент подходящий, перекрёсток рядом. Твой отец, конечно, прав со своими тезами и антитезами совсем не монаха Достоевского, который со мной хорошо знался: душевед любил ковыряться булавкой в коростах души, но прости, они такие книжные, чёрт побери, тезы эти! У всех всё по-разному, дорогой, хотя суть одна и та же. Однако, как бы твой отец сам поступил на твоём месте стоит задуматься. Ты же часто видел слёзы матери, прекрасного, не фальшивого, честного человека, понимал эти слёзы, страдал, и не ты один знал о сути её слёз. Платон Андреевич не удовлетворялся одними молоденькими натурщицами — любвеобильным был человеком, не брезговал замужними и «мовешками» поломойками — страстно совращал, не задумываясь о печальных последствиях для себя и окружающих. Он, как и многие, оправдывал, хе-хе, страсть любовью, очень, очень хотелось быть любимым. Шаткое это дело, так и до мазохизма можно дойти, — презирая, испытывать наслаждение. Конечно, тут и верный друг, русский гранёный стакан помогал, чем это закончилось, ты знаешь. Понимаю, понимаю, отец, кровь родная, но можно ли довериться советам такого человека? Всю жизнь изворачивался, лгал жене, ползал на коленях, вымаливая прощение, и снова и снова обманывал. Что получил? Перестал быть интересен женщинам, Правдатворов, хе-хе, говорящая фамилия, то бишь, правдатво;рец. Знаешь, многие, многие, многие, втайне гордятся тем, что они грешники, дескать, я не такой, как все эти трусливые людишки, страшащиеся своих тайных желаний. Такие люди, как твой отец, рабы привычки. Они довольно быстро перестают получать от женщин наслаждение, но им страстно хочется быть любимыми, и убеждать себя, что любимы. Это наркотик и остановиться такие типы не могут.  Останавливает, хе-хе, болезнь и импотенция.
Аркадий зачарованно смотрел на покачивающийся, как в зыбком мареве силуэт себя второго, не в силах возразить, да и возразить, по сути, было нечего — аlter ego вещало неприятную, но правду.
— А тебе он наговорил кучу бесполезных советов. Легче всего врать себе, говоря правильные вещи, только ложь самому себе — худшая ложь. Дарить подарки нужно друзьям, любящим тебя, а не врагам. Вспомни, что сделал Одиссей с хамами, добивающихся тела его жены Пенелопы и его имущества? Лучшие годы ты отдал дурацкой аскетической любви к той, единственной, но любить в белых перчатках — сущий мазохизм! Ну, не смешно ли уподобляться восхищённому дуралею поэту Блоку с его прекрасной дамой, обязанной любить без постели? Нет, бывают, конечно, среди прекрасных дам такие, на которых нисходит наваждение платонически любить ангелков, слабых и нежных. Материнский инстинкт рождается что ли, в такие мгновенья, когда они готовы кормить их своей грудью. Это и произошло с твоей Агнессой, верни её в жизнь, этому прекрасному князю Мышкину-Замухрышкину из Баку положен хороший пинок под зад, бить убогого жалко. И вообще, тогда, когда она тебя позвала в спальню, ты глупейше поступил, строя из себя провидца, философствовал в стиле баптистских проповедников и целибатных монахов. После и вовсе горделиво хлопнул дверью. Красавец! Спящую принцессу нужно было оживлять! До утра и до следующего утра, до потери сил, до изнеможения, реанимировать, хе-хе, дуру и она стала бы твоей.  Прости за такой мужицкий подход к интимным вещам, да проверено жизнью, — баба и в Африке баба, а у нас, русских, говорят: быль мужику не в укор, так что исправляйся».
Аркадий хотел возразить, что он не может сделать ей больно, но чёрный Аркадий исчез, а он, трясясь, очнулся. Пошарив по тумбочке, нашёл бутылку и жадно припал к горлышку. Водки в ней было мало, отшвырнув бутылку, пошёл к холодильнику, больно ударившись виском об косяк двери. В холодильнике была последняя семисотграммовая бутылка. Он испугался, осознавая, что придётся выходить в мир. Расплёскивая дрожащей рукой водку, сделал долгий глоток и с бутылкой вышел на балкон.
Была та часть июльской ночи Петербурга, когда она вступает в свои права на короткое время. По набережной шла горланящая пьяная толпа, перевёрнутые силуэты домов мерно покачивались в Фонтанке; проезжали редкие машины, какой-то смельчак пытался взобраться на бронзового коня на Аничковом мосту, группа поддержки с бутылками пива, орала «We Are the Champions». Две машины полиции с мигалками остановились на мосту, толпа рассыпалась по Невскому, полицейские уговаривали парня слезть, он хохотал.
Аркадий выругался, перевёл взгляд на реку, неожиданно представив, как здорово было бы, если он смог бы совершить прыжок с балкона в реку и в полёте погрузиться в её безмятежную глубину. Он вздёрнулся нервно и вернувшись в гостиную присел на диван.
Глотнув из бутылки, вспоминал доводы Альтер эго и в этот раз согласился с тем, что проворонил момент, когда можно было залучить Агнессу, и переиграл роль благородного и мудрого рыцаря. Он вспомнил счастливый вид Агнессы и Сафрона, выходящих из салона, держащихся за руки и чуть не задохнулся от злобы — от злобы на обоих.
Он не заснул, ходил по комнатам, постанывая. К утру водка была выпита, купить пока было негде. Достав из пиджака бумажник, пересчитал деньги, прикинул, что дней на пять хватит. Когда зашумели за окном машины, отрубился.
5.

Неожиданное появление Агнессы в офисе смутило Матвея. Лёгкая, весёлая и подвижная, непринуждённо поцеловав его в щёку, пожурив за нездоровый цвет лица, и весело бросив ему, что офисная работа не лучший вид работы для здоровья, нельзя загонять себя, нужно двигаться, лето в Питере короткое. Она, естественно, не могла прочесть его мысли в этот миг, а он, не убирая с лица доброжелательной улыбки, думал: «Мне б твои деньги, я ещё как двигался бы», и услужливо предложил ей кофе.
 Она отказалась, улыбнулась: «Матвей, я к тебе по делу и спешу», и выложила из сумочки на стол какие-то документы. Матвей не мог не отметить, что перед ним совсем другая женщина, чем та, которую он видел последний раз на тех её скандальных именинах: лицо свежее, уже немного загоревшее, с подвижной мимикой и живыми глазами. В этот раз она пришла не в обычном для неё элегантном деловом брючном костюме, а в лёгком платье с короткими рукавами и весёлым рисунком, ему показалось, что она немного поправилась. Когда же она спокойно и деловито объяснила суть своего прихода, а он взял в руки «Свидетельство о браке», где она уже значилась Тихомировой, он тут же сопоставил её полноту с новой фамилией, зло и завистливо думая, совершенно в стиле Головчина (с кем поведёшься от того и наберёшься!) — «Быстро же бакинский Исусик провернул взятие лысой Бастилии!»
С растерянным видом, заторможенно, он вертел в руках свидетельство, словно не веря глазам, спохватившись, поздравил. Глядя на него с лукавым прищуром, она рассмеялась: «Матвей, у тебя вид футбольного вратаря, оторопело глазеющего на мяч в сетке своих ворот. Настоящее, настоящее, Матвей. Клавдия Дмитриевна помогла ускорить процесс, давай-ка уже к делу. Паспорт я пока не поменяла, но штамп о браке в нём есть, все ксерокопии перед тобой. Как-нибудь позже зайду, наш договор мы немного изменим».
И без того плохое настроение испортилось вконец.
 Череда неудач преследовала его. Вчера он в очередной раз крупно пролетел на ставке, а его юная пассия, с которой он жил сейчас на съёмной квартире, закатила ему скандал. Зло упрекала в жлобстве, в том, что они никуда не ходят, она, мол, девушка, едят дрянь из сумок вонючих доставщиков, что он не покупает ей одежду, пользуется её телом, как альфонс, на кровати, оставшейся от прежних съёмщиков. Он психанул, ядовито назвав её принцессой из коммуналки. Швырнув в него кружкой, обозвав нищебродом, она ушла в слезах. После её ухода позвонила мать, как всегда тихо, вскользь, говорила о неважном состоянии отца. Он прекрасно понимал её намёки на его отсутствие, но психовал, сдерживая раздражение, говорил об аврале на работе, обещал зайти. После звонков матери его всегда охватывало мрачное настроение, какое-то беспокойство, он не находил себе места, не мог заснуть и спасался коньяком.
Агнесса коротко объяснила ситуацию. Попросила не тянуть и заняться подготовкой документов на гражданство России Сафрону. Перед встречей с Матвеем она посидела в интернете, просмотрела форумы, чтобы узнать алгоритм действий. Выяснила, что положение Сафрона по сравнению с общей массой претендентов на гражданство имело предпочтение, в связи с тем, что он родился в СССР, русский, с образованием, женат на россиянке. Сроки рассмотрения заявки были значительно короче, а для такой группы людей существовала упрощённая программа «Соотечественники». И конечно же, Клавдия Дмитриевна обещала помочь: в миграционной службе работал внук друга её покойного мужа, прежде работавший в этой же службе на высоком посту. О беременности она Матвею не говорила, но он уже уверился в этом.
Положив перед ним два конверта, она коснулась одного рукой.
— Здесь твой гонорар, во втором деньги на непредвиденные расходы, нужны будут ещё — звони. Проштудируй вопрос, звони мне и, пожалуйста, Матвей, как-нибудь по оперативней, у меня совсем нет времени ходить самой по крючкотворцам, мы с Сафроном на неделю улетаем в Баку. Доверенность моя ещё действительна, я не расторгала договор с вами, ты по-прежнему мой агент. Когда пакет документов будет готов, мы втроём пойдём в миграционную службу. Да, Сафрона я уже зарегистрировала у себя, держи руку на пульсе, звони.
Матвей беспокойно перебирал бумаги, он не ожидал такой деловитости и расторопности от Агнессы, она смотрела на него внимательно и с удивлением.
— Что-то не так, Матвей?
— Нет, нет, я всё понял, Агнесса Станиславовна, — замешкался он.
Агнесса встала, глаза полыхнули малахитовой зарницей.
— Мы уже на вы говорим? У тебя такой вид, словно ты услышал невероятную и ужасную новость. Всё просто, Матвей, люди встречаются, люди влюбляются, женятся, так бывает, не провожай меня.
Матвей растерянно встал. Когда дверь за ней закрылась, заглянув в конверты, он подошёл к окну, закурил. Долго смотрел в одну точку, дёрнувшись, сказал, словно выплюнул: «Чокнутая лысая сука с ласковым нищебродом с щенячьей любовью. Всё у них, блин, замечательно! А Аркаша-то, красаве;ц Аркаша, дурень, пролетел, как фанера над Парижем».
 Ничего кроме растерянности и злобы не возникло в его забитой иллюзорными планами неживой голове. Нужно было звонить Головчину, сообщать о визите Агнессы. Собравшись, он позвонил, с тоской ожидая от него какую-нибудь очередную противную и колкую тираду, в которой и ему непременно найдётся место, и был удивлён. Он выслушал его, не перебивая, помолчав, сказал каким-то не своим, ватным и бесцветным голосом: «Каждому своё, не вижу сенсации, так заведено — каждой твари по паре. Ты когда-нибудь думал о том, что не мы решаем свои планы? Каков человек, такая у него и судьба, ничего случайного в мире не бывает…
И на миг сбившись, быстро добавил:
— Но и напрасного, Мотя, ничего в мире нет, всё очень просто и всегда справедливо. А работа… работа — есть работа. Ты же, как все, за деньги работаешь? Без них никуда, вот и работай, когда платят. Пока, зайду дня через два.
Удивлённо глядя на замолчавший телефон, Матвей пробормотал: «Блин, Сократ! У старого волчары стали выпадать лошадиные зубы? Ударился в философию, что это с ним? Зашизовал старик?»
Он сел за стол, ещё раз глянув в конверты, скинул их в ящик стола и включил компьютер, поиграть в преферанс.
— — —
Встречал Агнессу с Сафроном Гриша. Жутко засмущавшись, когда Агнесса непринуждённо его обняла и расцеловала со словами: «Сафрон с такой любовью говорил о тебе, что я сразу тебя полюбила», он смущённо открыл ей дверь, не решаясь говорить на ты: «Извините, что встречаю вас на таком лимузине». Она рассмеялась: «Меня отец на таком же учил ездить, отличная лошадка, и давай-ка на ты, мы же давно знакомы». Тиская Сафрона в объятьях, совсем разомлевший Гриша, восхищённо шепнул ему на ухо: «Красавица!»
   Сафрон сел на переднее сиденье. «Ребята, почему вы не взяли с собой Захара?» —  спросил Гриша, трогаясь. Сафрон с Агнессой весело переглянулись. «Захар джан ушёл в подполье. Он влюблен, и все силы отдаёт на закрепление достигнутых побед на любовном фронте, — рассмеялся Сафрон, — мы-то знаем его тайну и зазнобу знаем, не спрашиваем, а он молчит, как рыба. Знаешь, он так влюблён, что, кажется, стал мистиком, признался, что суеверно боится говорить о своём счастье. Хохмит, смеётся, повторяет слова профессора Преображенского об окончательной, фактической, настоящей бумажке с подписью Любаши и печатью ЗАГСа». — «Мужик, уважаю! — восхитился Гриша. — Я его сразу просёк. К стати, я тоже успокоился, только тогда, когда «Свидетельство о браке» получил.
Они мчались по отличной современной автостраде, Гриша часто поглядывал в зеркало заднего вида, Агнесса с изумлением вертела головой, спрашивая Сафрона: «Что это? А это?»  Неожиданно Гриша не свернул на шоссе, ведущее к дому, а въехал на разворот к центру города, лукаво подмигнув Сафрону, а он понимающе улыбнулся, поняв манёвр друга, решившего, пользуясь случаем, сразу показать гостье красоты центра своего города.
В тесном и плотном движении они проехали по центру города, доехали до площади «Азнефть», развернулись у фуникулёра перед Нагорным парком со скульптурой в круглом бассейне. В центре бассейна высилась почти пятиметровая бронзовая фигура мифического богатыря с занесённым за плечо мечом, собирающегося отсечь голову змею, из пасти которого била струя воды. Гриша чуть задержался у фонтана, чтобы Агнесса могла рассмотреть композицию, а она восхищённо воскликнула: «Какое прекрасное композиционное и к тому же полезное решение для вашего жаркого климата!»
Гриша щегольнул познаниями, объясняя, что это скульптура Бахрам-Гура — одного из персонажей поэмы «Семь красавиц» поэта Низами, жившего почти девятьсот лет назад. «Вот как! — воскликнула Агнесса. — Он и у нас увековечен, ему установлен прекрасный памятник на Каменоостровском проспекте».
Сафрон расхохотался.
— Агнессуля, на вершине этого Нагорного парка в Советское время стоял огроменный памятник Кирову, как положено, показывающего рукой светлый путь к коммунизму. Но с площади это выглядело так, будто Киров показывает на скульптуру Бахрам-Гура с мечом…
Гриша, расхохотавшись, не дал ему договорить:
— И бакинцы шутили, мол, как только Киров махнёт рукой, так Бахрам-Гуру и отсечёт голову змею!
— Но Бахрам-Гуру не отсёк голову змею, поскольку Кирова самого снесли в начале девяностых, добавил Сафрон.

Помолчав, Агнесса сказала:
— Памятникопад. Чужие памятники долго не живут, если они не являются предметом искусства, а символом идеологии. Афганские религиозные фанатики, талибы, правда, снесли памятники Будды, хотя это произведение искусства и это варварство. Вот памятник Воину Освободителю с девочкой на руках, в Берлинском Трептов парке, стоит.  И это не просто произведение искусства, это символ нашей победы, это символ победы добра над всемирном злом
Гриша опустил правую руку вниз и толкнул Сафрона в бедро. Сафрон глянул: Гриша держал кулак с поднятым большим пальцем.
По правую сторону парадного проспекта города открывался вид на море и зелёный Приморский бульвар, пышно цвели только что политые прекрасные композиции цветов на клумбах. К стремительно уходящему утру уже подступал беспощадный бакинский зной, но с моря прорывался прохладный ветерок. С левой стороны проспекта Агнессу поразила визитная карточка города Девичья башня. Гриша начал было рассказывать романтичную историю Башни, но Агнесса замахала руками: «Гришенька, после всё расскажешь, хочу всё рассмотреть сама, напитаться Востоком».
Жара уже ощущалась, ехали с открытыми окнами. У Дома Правительства, вывернув шею, Агнесса смотрела на это экзотическое фундаментальное здание, до тех пор, пока оно не осталось далеко позади, воскликнув: «Вау!  Багдад! Византия! Колоны, арки! Восток! Дух Востока! Как эпично! Сколько домов с восточным стилем удачно здесь вписаны в одну прекрасную линию!»
Совсем скоро они въехали в зелёный обжитой район с панельной застройкой советских времён с чистыми дворами, придомовыми скамейками и крытыми беседками со столами и скамьями. Остановились у подъезда дома, словно скворечниками облепленного кондиционерами. Со скамейки под деревом, смущённо улыбаясь, поднялась София с голеньким ребёнком в памперсе. Забыв про Агнессу, Сафрон бросился к ним. Он то целовал голые ножки улыбающегося тёзки, то обнимал и целовал Софу, Агнесса стояла за его спиной, поедая глазами ребёнка. «Нессочка, Несочка, посмотри, какой ангел мой тёзка!» — повернулся к ней Сафрон с горящими глазами.   
«Здравствуйте, Агнесса, — смущённо сказала Софа, — добро пожаловать». Порывисто её обняв, Агнесса расцеловала со словами: «Здравствуй, здравствуй, София-Мудрость, а можно ребёнка взять на руки? Он не испугается?» Софа рассмеялась: «Сафрон очень доверчивый и любознательный, любит знакомиться». — «Прям весь в моего мужа, — Агнесса взяла малыша на руки, как нечто хрупкое. Он не захныкал, но стал вертеться, искать глазами мать. «У малыша уже зубы прорезаются, а какой тяжёленький, — любуясь ребёнком, говорила Агнесса, поворачиваясь к Сафрону, — дорогой мой, я тебя откормлю своим молоком, когда родится наш малыш». Софа с Гришей расхохотались, глянув на засмущавшегося Сафрона, а Агнесса неожиданно уткнувшись в памперс малыша, рассмеялась: «Ах, Боже мой, какой аромат! Когда же, когда, наконец, я стану вдыхать такой же аромат моего малыша?!» Гриша с Софией еле сдерживали смех, из окон стали выглядывать люди, а малыш успокоился, он пытливо изучал лицо Агнессы. Поцеловав ему ножки, она передала ребёнка матери со словами: «Ребята, я люблю вашего малыша, так же как своего».
Гриша пригласил всех в дом, но к ним неспешно подошёл крупный седой мужчина, поздоровался, они с Сафроном обнялись. Мужчина что-то спрашивал у него на азербайджанском, вопросительно поведя глазами и головой на Агнессу, Сафрон рассмеялся, коротко ему ответив. Мужчина поднял указательный палец к небу, важно произнеся: «Машаалах!» и подошёл к Агнессе, чуть склонив почтительно голову, произнеся на русском с сильным акцентом: «Добро пожаловать в солнечный Баку, уважаемая». Агнесса рассмеялась: «Спасибо, уважаемый…» — «Салах», — с серьёзным видом вставил он. Агнесса опять рассмеялась: «Я Агнесса, спасибо, уважаемый Салах».
Компания шла к подъезду, у входа Сафрон обернулся — Салах показывал ему вытянутый большой палец. «Это тот самый несчастный Салах с шестью дочерями, о котором я тебе говорил.  Человек говорливый, завтра весь дом на лавочках будет ожидать нашего выхода в свет, — шепнул он Агнессе». — «Какой галантный мужчина! От многодетного отца-героя веет таким достоинством, прям гордый идальго, а его жену нужно похвалить за принципиальность», — прижалась она к нему, не сводя глаз с ребёнка, которого София передала Грише, открывая дверь квартиры.    
 Видимое напряжение Гриши и Софии связанное с приездом долгожданной гостьи из Северной столицы, художницы, которую они представляли себе совсем другой, быстро рушилось под её раскованным и простым поведением, — незримый лёд осыпался, растопив скованность первой встречи. В прихожей София извинилась, сказав, что ей нужно мыть ребёнка, а Агнесса возбуждённо вскричала: «Софочка, погоди, можно мне с тобой? Мне нужно учиться. Я мигом, переоденусь».
 Гриша с Сафроном вошли в кухню. Долго стояли обнявшись, из ванной слышался весёлый смех женщин. Усадив друга на табурет, Гриша сел напротив.
— Я знал и верил, что ты не ошибёшься в выборе, — заговорил он, — вы нашли друг друга. Так, как она смотрит на тебя, может смотреть только любящий человек. Сказать, что я рад, ничего не сказать, брат. Ты заслужил покой и счастье после потерь, страданий и одиночества. Как тут не поверить в награду небесного Смотрителя за смирение! Я реально чувствую сейчас, что за каждым человеком есть пригляд неба и каждому воздаётся по делам его. Ключи от счастья любого человека, брат, всегда при нём, но путь к двери тяжёл и долог, мы часто тянем дверь на себя, когда она открывается вовнутрь. Для Смотрителя нет плохих или хороших людей, он долго ждёт, всем посылает испытания в надежде оживить холодные сердца. Дорогой мой брат, как же сильно мы с Софой любим тебя и Агнессу, вы часть нашей жизни.
Сафрон улыбнулся.
— А вы — нашей, Гришан. Но, я тебя не узнаю, брат, что за серьёзная лексика у тебя появилась? Ты будто чей-то коммент читаешь с сайта умников. Десять лет мы сидели за одной партой, ты всегда любил пофилософствовать, удивляя простым и твёрдым житейским взглядом, порою жёстким на многие вещи, недаром тебя ещё в школе прозвали мудрым Одиссеем. Сейчас же ты, как-то высокопарно, по-книжному заговорил…
Гриша согласно закивал.
— Было дело. Я жизнь, брат, не по книгам изучал, а по окружающему меня миру, людям, а они почти все поступали одинаково, ничего героического в них не было. Этого от них и не требовалось: живи в рамках, иди в строю. Но оказалось, что в моих выводах крылась досадная ошибка: я был нахватан, но не образован, даже порой надменно считал себя владельцем истины. Весь этот год я читал книги из вашей библиотеки и краснел, как же я был невежествен! Честно скажу, я не всегда понимал странные шарады твоей бабушки, которую всегда видел с книгой в руках. Я не считал, что она, как все старые люди просто говорунья, но она, нет-нет, да вклинивалась в наши с тобой разговоры с какой-нибудь неожиданной короткой фразой, ошарашивая меня совсем другими смыслами. Они всегда были сказаны, как бы не к месту, совсем не из нашего молодого мира мыслей.  Но они никуда не исчезли, застревали в голове. Ответы я нашёл в ваших старых книгах, с карандашными пометками твоей бабушки на полях, царствие ей небесное…
Весёлый смех женщин из гостиной, — они шли в спальню укладывать малыша спать, — остановил размышления Гриши, быстро проговорившего:
— Мы ещё наговоримся, брат, скажу только, что первая встреча даёт самое верное мнение — Агнесса будет хорошей женой и матерью.
— Вот! Ты заговорил, как прежний мудрый и молодой Одиссей своими словами, — обнял его Сафрон.
Женщины вышли из спальни весёлые, Агнесса ушла в ванную, а София, уложив ребёнка, усадила мужчин за обеденный стол и занялась сервировкой. В центе гостиной появилась Агнесса, остановилась, поклонилась, по-восточному сложив ладони.
— Господа, позвольте северной Шехерезаде, походить босиком без домашников, видите я уже знаю ваш говор.
София с Гришей, смотрели на неё замерев: стройная, воздушная, без парика, в белоснежной длинной майке навыпуск, лёгких просторных шёлковых шароварах и чалмой на голове на восточный манер с таким же рисунком, как и шаровары, она выглядела эффектно. Гриша и София уже знали о её беде от Сафрона, но пока видели её только в парике. Её беззаботное и воздушное появление ввело их в ступор. София сжимала руку мужа, не сводя глаз с Агнессы. Сафрон сиял: перед ним была та Агнесса, с того вечера в её квартире, вечера любви! А она села за стол, жалобно и, жеманно сказав, обнявшему её Сафрону:
— О светоч грёз моих, о мой визирь, твоя верная пери дико кушать хочет, поухаживай за мной, мой повелитель. Именно кушать хочу, лопать, а не культурненько есть! Какой стол, какие яства, Софьюшка — золотые ручки, какой чарующий аромат Востока!
И лёд растопился хохотом, переглядыванием, оживлением! Гриша наполнил вином бокалы. Непринуждённое общение, шутки сопровождали весь обед, Агнесса была в ударе. Рассказывала истории из жизни художников, хохмила, дурачилась, устроила фотосессию, её настроение передавалось всем. Сафрон наблюдал за восхищёнными лицами Софии и Гриши, который периодически переходил к Агнессе на вы, а она, в такие моменты, с серьёзным лицом, говорила ему: «Нормально, Григорий!», заставляя его краснеть, а всех смеяться.
 Когда проснулся ребёнок, женщины надолго исчезли в спальне, а друзья вышли покурить. Гриша повёл его в маслиновую рощу рядом с домом, они постояли у могилки Туи и поднялись на холм. Где-то далеко за ним, в низине, был крупный железнодорожный узел. Доносились звуки жизни металлических гигантов, лязганье вагонных приветствий. предупредительные зовы локомотивов.
 — Когда-то мы с отцом любили здесь гулять, — раздумчиво говорил Сафрон, — отец называл это место Гефсиманским садом, из-за маслиновых деревьев, он объяснил мне суть названия. Когда мы забирались на гребень холма, он всегда напевал битловскую «The Fool on the Hill». Здесь мы часто встречали старого пастуха с небольшой отарой овец. Он разрешал нам ласкать ягнят, мы брали с собой хлеб, кормили их с рук. Пастух совсем не знал русского, отец подолгу и оживлённо беседовал с ним на азербайджанском, а я уже немного понимал язык — в разноплемённом детском саду дети понимали друг друга. Пастуха звали Нариман, я его звал дядя Мариман…
—Я знаю, детство не покидает, уверен, ты мысленно продолжаешь здесь ходить, хотя и живёшь сейчас далеко от этой рощи, — обнял его Гриша. — Сейчас мы с Софой и с малы;м здесь гуляем. Совсем скоро он станет шустро ходить ножками и будет кормить овечек, а ты приедешь со своим малышом, будем гулять вместе.  А пастух Нариман, брат, умер, отару сейчас водит его пожилой сын Джебраил, мы с ним беседуем, не в этом ли, брат, магия жизни, в её повторениях в новых витках?!
— В ней, в ней, бро, надеюсь и хочу приехать сюда с нашим Игорьком, он подружится с твоим сыном, познакомиться с Джебраилом, будет кормить ягнят, с удивлением слушая странную незнакомую речь. А после, даст Бог, и наши дети будут здесь гулять с нашими внуками, кормить овечек и познакомятся с сыном Джебраила.
—  Как? — схватил его за руки Гриша. — уже известно, мальчик?
— Пока ещё нет, это мои мечты.
— Машаалах! Да, бро, будем здесь гулять, если очередные мерзавцы в костюмах от кутюр не поссорят людей, последнее время, шаря в инете, я всё больше об этом думаю …
— Я тоже, особенно сейчас, когда мы с женой ждём ребёнка. Большеголовые мизантропы никак не угомонятся и в России это уже многие хорошо понимают.
— Но мир не умрёт, он просто сделает виток и дети с отцами так же будут здесь гулять и кормить овечек, а пастухом будет сын Джебраила, а после — сын отца, — сказал Гриша.
— Иншааллах, друг, — заключил Сафрон, обнимая друга, — один богач, Гриша, как-то попросил учителя написать что-нибудь такое, чтобы процветание его семьи продолжалось от поколения к поколению. Учитель написал: «Отец умер, сын умер, внук умер». Богач рассердился: «Зачем ты так шутишь!» Учитель ответил: «Если твой сын умрёт раньше тебя, ты сильно огорчишься, если твой внук умрёт раньше твоего сына, это разобьёт вам сердца. Если в твоей семье от поколения к поколению будут умирать в том порядке, в котором я написал, это будет естественным ходом жизни и это истинное процветание». Это о том, о чём мы с тобой говорили, японцами сказано в пятнадцатом веке.
— Ты ещё восхищаешься дзен буддизмом?
— Много у них мудрого, а хорошие и мудрые мысли не мешают жить. В Питере я был в храмах, ты не можешь себе представить эту красоту и мощь и какое же меня в них охватывало мление! Я видел великую историю России, историю народа и веры. Внутри себя я всегда верил в Христа, сейчас чувствую, что пришло время инициироваться. Давай пройдём по местам боевой славы. Столовка с пивом наша ещё жива? Я бы выпил холодного не пьяного лёгкого бакинского.
Выходя из рощи, Гриша остановился, остановился и Сафрон.
— Знаешь, после рождения сына, я так же себя ощущаю как ты — мы не должны исчезнуть со страниц истории, не определившись в выборе пути. Пошли, только столовая теперь стала баром с пивом со всего мира, но и бакинское есть. Хозяин — сын покойного старика Аслана и тут преемственность.
Уже у дверей дома Гриша придержал Сафрона.
— Когда узнаете о ребёнке?
— Вернёмся, узнаем.
Женщины не разлучались. Их жизнь вертелась вокруг малыша, они подолгу прогуливались с ним, когда спадала жара. За ужином Агнесса, радостно делилась впечатлениями:
— Я перезнакомилась со всеми женщинами дома, старушки такие же любопытные, как и в наших дворах, все в платках, девицы скромные, тихие, мужчины молчаливы, взгляды изучающие, но не враждебные и не липкие. Софочка была моим толмачом.
— Я так понимаю, — продолжала она, повернувшись к ней и поглаживая живот, — старушек вот это сильно интересовало. Спрашивали?
— Спрашивали и радовались, говорили хвала Всевышнему.
— Я это видела. Софа, они все радостно восклицали машаалах, когда узнавали от тебя это. Догадывалась, что это значит по их светлеющим лицам, но что это конкретно, Софа?
— На то воля Аллаха или так хочет Аллах.
— Боже мой, а люди живут под одним небом и всё ещё делятся на чёрных, белых, жёлтых, узкоглазых, верных, не верных, близких и чужих!
Когда женщины уложили малыша спать, они ещё долго не выходили из спальни, беседую о своём женском. В первом часу ночи, поцеловав Сафрона и Гришу, Агнесса сказав, что притомилась, улеглась на диван. Тридцатиградусная дневная жара неохотно и медленно отступала. Прокалённые дневным зноем дом и асфальт остывали. Пришла долгожданная ночь, из маслиновой рощи потянуло свежестью.
Выключив свет, Сафрон с Гришей тихо сидели на кухне с окном, завешенным от комаров марлей; пили чай с лимоном из холодильника, курить выходили во двор. Они обсуждали план действий на стремительно убегающую неделю. Сафрон до поездки в Баку уже сообщил ему о планах венчания, сейчас они решили утром ехать в храм, обговорить детали со священником, а после помянуть близких Сафрона на кладбище. Если же отец Николай сможет провести таинство послезавтра, то провести день в храме, вечером отметить событие шашлыком, а дальше по обстоятельствам: экскурсия в город, вечерний поход на пляж, встреча с общими друзьями.
Гриша неожиданно занервничал, похрустывая пальцами, опустил голову. «Что, Гришан?» — Сафрон накрыл его руки. Гриша смотрел на него загоревшимися глазами: «Брат, а как бы ты посмотрел на то, если бы и мы с Софой обвенчались? Мы русские и крещённые, правда, плохие христиане, в храм дорогу забыли, мы с ней об этом давно думаем, ведь когда ещё свидимся, брат, а? Такой бонус, такая память — парное венчание!» — «Гриша! — чуть не вскричал Сафрон, сжав его руки, — Ты всё такой же практик, гений здравых решений! Замечательно! Нессочка, конечно, будет в восторге!»
Гриша лукаво глянул на него: «А после, не отходя от кассы, мы покрестим Сафрончика, такая оказия раз в жизни бывает, когда рядом оказываются венчанные крёстные ребёнка, а мы приедем в Питер крестить вашего с Агнессой сына, когда это можно будет сделать». — «Ты всегда был стратегом, Гришаня», — Сафрон сиял, — ты сказал сына? — «Конечно, сына, бро».
Сафрон тихо прилёг в третьем часу ночи, стараясь не разбудить Агнессу, но она сразу повернулась к нему, прижалась, шепча: «Я не смогла заснуть. Я давно не чувствовала себя такой раскрепощённой и свободной. Я любила и люблю своих питерских друзей, но так, как покойно я чувствую себя здесь, в этой скромной и тихой квартире, в новом кругу, так я себя не чувствовала давно, невидимые рамки всегда сдерживали меня. Аура! Здесь своя аура. Я будто слышу тихие шаги твоей бабушки, вижу её у старинного трюмо, расчёсывающую прекрасные волосы.  Никогда я не чувствовала себя такой! У меня такое чувство, словно я здесь жила всю жизнь, что здесь моя семья, что Софа и Гриша мои кровные брат и сестра, сладкий Сафроша — мой сын. Я вижу, как тебе здесь хорошо и радуюсь, — ты оттаял, счастлив, румянец на щеках.  Наш ребёнок растёт, скоро он будет требовать встречи с нами, родной мой. Есть, есть, аура всё же существует! Почему мне так мила оказалась семья Клавдии Дмитриевны, почему легко было в семье Голубятниковых? В Захаре увидела крепкий стержень? Почему я сразу приняла Сашку и Германа? И почему всегда чувствовала внутреннее отторжение и напряг к Головчину? А Матвей… из такой чудесной семьи, но такая в нём фальшивая желейность! Я внутренне всегда жалела его без причины на жалость, думая, что, если он попадёт в какую-то горячую жизненную ситуацию, то непременно растечётся на неверные поступки».   
Она тихо засмеялась: «Сегодня я с Сафрошей играла без парика, он с таким интересом таращил на меня свои ясные глазёнки, рассматривал, ручонками изучал мою голову, поворачивался к маме, словно сравнивал меня с ней. Скоро, скоро, скоро, наш ребёнок так же будет гладить меня!» — «Нессочка, у меня для нас есть прекрасная новость, — тихо прошептал Сафрон, целуя её. Агнесса приподнялась на локте: «Да? Обожаю хорошие новости». Сафрон ещё тише проговорил, касаясь губами её уха: «Гриша с Софой хотят, чтоб мы стали крёстными Сафроши после нашего венчания и сам…». — «Господи, Господи, Господи…что?!» — приподнялась Агнесса, щёлкнув его пальцем по лбу — не тяни, я же вижу, у тебя ещё что-то», — Сафрон лукаво улыбался: «Тише, тише, они хотят венчаться с нами в один день…». Он не договорил, Агнесса накрыла голову руками, выдохнув: «Я им сама хотела предложить, они читают мысли? Аура, опять аура. Прекрасней новости не слышала! Я не засну теперь. Какой праздник выпадет нам всем, родной».
Она и не заснула. На рассвете, когда Софа тихо пробиралась в ванную с плачущим ребёнком, она вскочила и зацеловала её со слезами радости, шепча: «Мы станем сёстрами, а Гриша моим братом, я всегда мечтала о сестре и брате». Когда мужчины проснулись, нашли её на кухне, весёлой, готовящей оладьи.
6.
Целую неделю в доме Клавдии Дмитриевны царило праздничное настроение. Любаша получила из Баку большой видеообзор с венчания и с кадрами времяпровождения Сафрона и Агнессы. Устроившись в гостиной, семья уже два раза просмотрела видео на большом экране. Тамара Мурадовна всегда сидела на диване с Надей, приобнимая её. Дочь медленно приходила в себя. Уже обедала со всеми, оживал румянец на щеках, стала говорить с бабушкой и сестрой, перестала плакать — молодость брала своё. К косметике она совсем не прикасалась, не простаивала, как прежде, подолгу у зеркала, телефон выключила. С матерью не расставалась, точнее, было бы сказать, что не расставалась с ней мать, предугадывая все её желания, она даже спала теперь в комнате дочерей, где они подолгу беседовали.   
Все заботы о доме, бабушке, Наде, легли на её и Любины плечи, а на подмогу приходила Верочка, с которой Надя всегда была близка. Она часто после работы, неслась поддержать родных, много времени проводила с сестрой, а с субботы на воскресенье оставалась на ночь в спальне с сёстрами. Люба на время отставила встречи с Захаром, запретив ему звонить днём, они общались ночью.
 Когда дом затихал, она выскальзывала на веранду и они подолгу говорили. Всё видящая Тамара Мурадовна рассказала матери об этом и та за обедом, ласково сказала Любе, как бы, между прочим: «Стрекоза, ты бы как-нибудь пригласила Захара к нам посмотреть видео, пусть порадуется счастью лучшего друга». Люба просияла: Захар получил видео в один день с ней, и они уже обсуждали увиденное. Великий помощник влюблённым интернет! Не нужно записки оставлять в дупле дерева, обкусывая ногти, ждать ответа, не нужно посланнику загонять коня с письмом для любимой, месяцами ждать письма из дальних мест!
Ночью Люба переговорила с Захаром, он пришёл, познакомился с Верой и Надей (он знал от Любаши про случившееся с ней), сел на диван рядом с Любой. Они ещё раз смотрели видео.
Венчание проходило по всем правилам, но без помпезности, скромно и без хора. С лица тщедушного, но подвижного священника в белом стихаре и белой митре во всё время обряда не сходило радостное возбуждение. Агнесса с Софией были в одинаковых белых платьях с белыми же кружевными накидками на головах, мужья в костюмах.
 Весь обряд Сафрон прошёл с красными пятнами на щеках и горящими глазами. Умиротворённая Агнесса часто сжимала его руку, вся обратившись в слух. Гриша был необыкновенно серьёзен. Стоял вытянувшись, не сводя глаз со священника, словно пытался запомнить каждое его слово, у Софии часто влажнели глаза. Малыш был на руках у незамужней подруги, с ней пришёл её парень и друг Сафрона и Гриши, Рома. Малыш ни разу не захныкал, таращил с любопытством глазки, захныкал только к концу венчания и во время крещения, но священник поцеловал его в лобик и он успокоился.
В конце обрядов священник пригласил всех в тесную трапезную к скромно накрытому столу с фруктами и сладостями, водой и сладким вином. Вручил красочные свидетельства о венчании и крещении малыша, подарил «Святое писание» и «Молитвослов». Сказав короткую речь, когда венчаные пары подошли к нему, со слезами на глазах он закончил: «Если б вы знали, мои дорогие, какую вы мне радость сегодня подарили. Сподобил Господь раба Божева Николая в мои годы принять в нашу семью новых братьев и сестёр. Жив Господь, жив!».
Расставаясь с компанией, батюшка отвёл Агнессу в сторону, что-то ей говорил, наклонившись к её уху, но камера захватила только этот момент, переместившись на съёмку беседующей компании. Дальше была съёмка празднования с друзьями в бакинской квартире, экскурсия по городу, вечерняя поездка на пляж на закате солнца. Снимала София с малышом на руках. Агнесса не раздевалась, весёлая, в лёгком сарафане, она, бродила у берега по мелководью, где сновали мальки. Гриша с Сафроном отплыли далеко от берега. Выходя из воды, Сафрон, смеясь, обрызгал Агнессу. Мокрый сарафан прилип к телу, подчеркнув наметившуюся округлость живота.
Ещё в первый просмотр видео Клавдия Дмитриевна с дочерью живо заметили эту деталь и ночью, когда девочки уже спали, радостно обсуждали. Впрочем, заметили это и Люба, и Верочка с Надеждой.  Любаша, улыбаясь, повернулась к матери и бабушке, а Надя, побледнев, вдруг вскочила с дивана и убежала в спальню, мать бросилась за ней — дочь рыдала лицом в подушку. Вскочивших, было, из-за стола Любашу и Веру, Клавдия Дмитриевна, вытирая заслезившиеся глаза, остановила: «Тихо, тихо, девочки, пусть выплачется. Дальше горе — меньше слез».
Через несколько минут Верочка, что-то шепнув матери, ушла в спальню к Наде, к ужину они не вышли. Захар ужинал с Клавдией Дмитриевной, Тамарой Мурадовной и Любой. Настроение за столом было приподнятое, но Клавдия Дмитриевна неожиданно стала рассеянной, дочь предложила ей прилечь, она согласилась. Когда же Любаша попросилась проводить Захара, Клавдия Дмитриевна, словно очнувшись, ласково сказала: «Идите, детки, идите, погода прекрасная, подышите».
 Лёгкой птицей Любаша метнулась к матери и бабушке, чмокнула их, и они с Захаром ушли. Тамара Мурадовна тут же прошла к окну, которое смотрело на вход в дом, чуть приоткрыв штору, с минуту постояла и повернулась к матери, грустно проговорив: «Целуются». — «Их время, доченька, — развела руками Клавдия Дмитриевна, — время целоваться, любить и радоваться, не нами так заведено. Всему своё время, и время каждой вещи под небом, а наше время с тобой собирать камни. Мне Господь отпустил столько времени на их сбор! А я, бессовестная, всё прошу и прошу его милости, дать мне ещё пожить, увидеть счастье наших девочек! И, наверное, даже когда буду на смертном одре, не перестану просить. До чего прекрасна жизнь, доченька, со всеми её выкрутасами и сальто мортале! Летишь вниз головой к земле, а становишься на ноги и идёшь лицом к небу».
Из спальни послышался смех. Мать с дочерью напряглись, Тамара Мурадовна неслышно подошла к спальне, приоткрыла дверь, но не вошла. Постояв на цыпочках вернулась к матери со слезами на глазах, обняла, прошептав: «Стоят у зеркала и смеются! Деточки мои! Верочка расчёсывает Надюшу». — «Такова жизнь, Томочка, она не может долго быть в печали», — вздохнула мать, перекрестившись.
Люба пришла через час, когда вся семья чаёвничала, но не весёлая, с расстроенным лицом. Тамара с матерью тревожно на неё поглядывали, ничего не спрашивая, а она через пару минут, молча, всех расцеловав, ушла в спальню. Мать, было, встала, чтобы последовать за ней, но Клавдия Дмитриевна придержала её за руку.
 И на следующий день Любаша ничего им не рассказала, а её не спрашивали. Характер дочери и внучки мать с бабушкой хорошо знали: больше трёх дней хранить секреты она не могла, и терпеливо ждали её исповеди. Но она так ничего и рассказала, а это как-то стёрлось и забылось. 
Случилось же следующее. Не было дня, чтобы Люба не вспоминала об отце.  Это как заноза сидело в ней, с болью, обидой, но и с острой жалостью к нему.  На разговоры о нём, само собой, в семье возникло непроговорённое вето. Сёстры прекрасно осознавали тяжесть травмы матери и боль бабушки, они и сами были травмированы случившимся разладом. Об изменах отца могли только догадываться. При них мать никогда с отцом не устраивала разборок, но её частые ночёвки в последнее время не в спальне с ним, а на диване в гостиной, говорили сами за себя. Сёстры знали её решимость, что их терпеливая и тихая мать, никогда не стерпит подлости и способна поступать круто, и не раздумывая разузловать узлы. Однако и раньше на пути взросления, они не могли не замечать довольно частые моменты отчуждения между отцом и матерью, особенно обострившиеся в последний год их совместной жизни. Словом, они были на стороне матери, но выкинуть из головы память к человеку, который никогда их не обижал, обнимал, целовал, баловал, не могли, да и кровь родная — куда от неё деться!
Распрощавшись с Захаром у двери дома, Любаша остановилась и решительно набрала номер отца. Он устало ответил: «Слушаю…», но тут же вскрикнул: «Любаша!», услышав: «Привет, папа». — «Любаша, Любаша, — радостно заговорил он торопливо: «Как ты? Как девочки? Я так скучаю по вашим голосам. Голос грустный, что-нибудь случилось? Все живы, здоровы?» — «Всё хорошо, папа, все здоровы. Лето мы провели на даче. Верочка живёт в нашей старой квартире… она счастлива. Мы с Надей учимся… всё хорошо…».
Отец помолчал: «Понимаю, понимаю, учебная пора, а я сегодня пересматривал старые видеозаписи, смотрел видео нашего похода с тобой в зоопарк. Тебе пять стукнуло, это был день твоего рождения, Верочка с Надей уже несколько раз там были и отказались идти. Ты так забавно разговаривала с рыбками, дразнила обезьянок, кормила птиц, а после, когда мы вышли, задрав голову, смеясь, ты обняла этого гигантского зелёного мультяшного монстра у входа, а я тебя с ним сфоткал, как его…забыл…». — «Шрек», — улыбнулась Люба, — ты не болеешь?» — «Нет, работать приходится много, некогда болеть. Прислать тебе денег? На телефон можно?».  — «Не нужно, не нужно, у нас всё нормально. Не болей, папа». — «Звони мне, пожалуйста, Любаша, это лучше всяких лекарств». — «Мне нужно идти, папа, береги себя».
Но в дом она не вошла сразу, остановилась на пороге, раздумывая. «Как же мне всех их жалко этих взрослых, проживших жизнь. Почему они так меняются к старости? Прячутся в какую-то скорлупу, в которой копят тайны, страшатся высунуться из неё, куда девается их радость, наивность, весёлое баловство, простодушие? Что это — фатум, неизбежность? Неужели и мы с Захаром станем такими в старости? Если да, то стоит ли создавать семью, где люди становятся «старыми»? Бр-р-р, что это за жизнь? Недавно мама мне читала Завет, то место, где Иисус призывал всех стать детьми. Мама подробно мне разъяснила, что детство — это дар Божий, который люди растрачивают бездумно, под грузом реальной жизни. Но этот дар не исчезает, он живёт в подсознании. Иисус призывал людей вернуться в состояние детей, стать такими же простодушными и смиренными детьми без зла, зависти, гордости, высокомерия, без забот к богатству, открыть себе забытый путь на небеса. Я это хорошо понимаю, но, сколько, же я вижу тяжести и усталости в поживших людях. Бабушка говорила, что груз грехов мучает старых людей…»
  Она вытерла выступившие слёзы, собралась, и вошла в дом, пытаясь не показать своё настроение. В спальне ей пришло сообщение: отец прислал сто тысяч рублей и настроение испортилось вконец. «Отправить перевод отцу обратно — обидеть его. Сказать матери? Неизвестно, что из этого выйдет при нынешних их отношениях с отцом. Узнает бабушка… даже предположить трудно ситуацию. Железная бабуля может позвонить отцу и в своей манере раздраконить его, ей от этого легче не станет, отцу тоже», — думала она, чуть не плача.
Во втором часу ночи она выскользнула на веранду и рассказала Захару о тупике, в котором оказалась. О разводе Тамары Мурадовны с мужем он знал без подробностей, как о свершившемся факте и тактично Любу не расспрашивал. Сейчас он просто заключил, как всегда в своём, уже хорошо понятном Любаше стиле делать длинные философско-лирические отступления: «Я тебе рассказывал о своём отце, ужасный шалун был, а его шалости нам всем пришлось терпеть всю жизнь. Мама сорок лет терпела, знаешь, типа, семья святое и всё такое древнерусское.  Подростком я порой такую дикую злобу к нему испытывал, что убить был готов, честное слово, творил всякое, назло ему как бы. Я долго копил обиды, но вот теперь его нет, был и — нет. В гробу он такой жалкий был, как-то скукожился, тельце худое, лицо лилипута в морщинах, сморщенное. Когда поцеловал ленту на его холодном лбу, будто молния прошила меня и забрала все обиды — я всё простил. Вот так легко, просто, будто не было обид, а мать рыдала, по-настоящему, горько…».
 Люба перебила его: «Интересно, то есть нужно дождаться смерти человека, чтобы простить? Быть рациональным в чувствах? Так самому можно вперёд под трамвай попасть, так и не простив. Кому от этого легче?» — «Ты не дала мне договорить. За эти короткие минуты, что я стоял у гроба, вся моя жизнь в семье пролетела у меня перед глазами, все чудеса, которые я сам творил. Я, укорял себя за многое, многое, многое. Короче, не могу я объяснить … стыдно стало за всё, что творил, а главное, с отцом так и не поговорил нормально и не помирился, как-то так… Любань, ты своим ничего пока не говори об отце, что будет, то будет, тебя поймут, а то, что смолчала, тоже поймут, а деньги... пока отложи, дальше видно будет. Они всё не так, как мы воспринимают, времени жизни меньше осталось, чем у нас, а дум мешок с довеском. Короче, я понимаю, как ты переживаешь ситуацию, но не всё, что мы делаем, нужно разбирать по косточкам — река течёт, она ведёт к людям, а они идут к ней» — «Какая река, Аристотель? Что ты несёшь?» — расхохоталась Люба?» — «Я тут потрясное видео смотрел. Короче, девчонка с отцом летели в самолёте над Южной Америкой, а в самолёт жахнула молния. Девочку выкинуло с креслом, она застряла на дереве, но кое-как смогла высвободиться. Прикинь, блин, одна! Дикие дебри, зверьё, змеи, босиком, раненая, её москиты дико заедали. Она с отцом учёным, — он жизнь индейцев изучал, — долго жила в индейской деревне, других-то там не было. Ну и жила, как они жили, дружила с их с их детьми, играла с ними, понимать стала их детские беседы. Трое суток с ранеными ногами, покусанная москитами, девчонка искала людей и погибла бы, если бы не вспомнила, что умненькие дети природы индейцы, говорили о том, что потерявшись, чтобы встретить людей, нужно искать воду, а она выведет к людям.  Короче, девчонка нашла ручей, он вывел её к реке, где она встретила людей. Ищите воду, господа, чтобы встретить людей. Блин, что это я наговорил-то!? Что-то супер умное хотел, короче, — с голубого ручейка начинается река, ну а дружба начинается с… я соскучился, Люб, давай и мы к воде, к людям, завтра двинем, пока ещё тепло прокатимся по Неве?
Куда делось Любашино настроение! Она от души расхохоталась: «Знаешь, что я сейчас представила? Тебя отцом.  Спросит тебя ребёнок: «Папа, что такое «глупец», а ты начнёшь ему объяснять и непременно скатишься в дебри своих заумных ассоциаций. Предвижу, что твой сын скажет. Сказать?» — «Скажи. Только, Любаша, не мой сын, а наш». Люба расхохоталась: «Широко ж ты губы раскатал, водовед. Во сне увидел? Так вот, твой сын быстро устанет тебя слушать, остановит и скажет, чтобы ты отвязался, что он всё понял». — «Наш сын, Любаня, — повторил Захар. — Любимый, которому мы врать не будем» — «Философ! Просто нельзя было сказать, что приглашаешь встретиться? Забыл про бабушку-чекистку?» — «Со мной отпустит». — «Самоуверенный горец». — «Ты к бабушке-то заранее подкатись, по-кошачьи, ты же умеешь, на всякий случай, любимой внучке не должна отказать. Кстати, Сафрон с Агнессой сегодня должны были прилететь, но он сообщение прислал, что они вылетают почему-то в Ростов-на-Дону и ничего не объяснил»
Люба бесшумно прокралась в спальню, шмыгнула в постель, закрыла рвущийся смех ладонью, уткнувшись лицом в подушку, прыснула: «Наш сын!», и через минуту заснула с улыбкой. Мать чуть приоткрыла глаза, вздохнув, улыбнулась.
В субботу Верочка ушла с Надей в театр. Вернулись они поздно, весёлые и голодные. Верочка вскоре уехала на такси к мужу, а Надя, не выдержав, рассказала Любаше о том, что Верочка беременна, но просила пока никому об этом не рассказывать. Девочки обнимались и плакали.
 Когда Надя заснула, Люба повертелась, повертелась и тихо выскользнула в гостиную. Став на колени, перед приподнявшей голову матери, она горячо зашептала ей на ухо: «Мамулечка, мамулечка! Верочка сказала Наде, что беременна».
Получил видеообзор из Баку и Саша. Смотрели за вечерним чаем. Был и смущённый Герман с худенькой тихой девушкой Дашей, весь вечер они держались за руки, словно боялись, что их разлучат. Ольга Николаевна всплакнула, когда смотрели венчание, Сергей Андреевич довольно покашливал, улыбался, но отмалчивался. Только один раз возбудился, когда смотрели экскурсию по Баку. Не удержавшись, едко раскритиковал руководство Петербурга, похвалив власть соседей, за короткий срок превратившую Баку в современный город-красавец, не преминув раскритиковать новые современные стеклянные небоскрёбы, мол, торчат, как гигантские опрокинутые сосульки…
Ему не дал договорить Саша, сказав: — «Не сосульки, а сосули, дед». Светлана Николаевна заливисто расхохоталась, а с ней и Гера с Дашей. Сергей Николаевич удивлённо глянул на жену, но через миг сам рассмеялся: «Ну, да — сосули, сосули. Дело было в том, что слово «сосуля» стало российским мемом, после того, как Председатель Совета Федерации Валентина Матвиенко, обсуждая в эфире случаи падений сосулек в Питере на людей, так выразилась.
Сергей Андреевич продолжил; У нас такую же, кхе-кхе, сосулю на Лахте построили., Хорошо, что питерцы не дали построить это чудище на Охте». Закончив угрюмо: «У них тоже нефть и газ, хотя и не в наших объёмах, а у нас Сибирь, Урал, Севера, Восток с бездонными запасами ископаемых, а где обещанное процветание? Всё те же туалеты-скворечники, грязь, бездорожье, дома без газа, пьянство и олигархи во дворцах».    
Когда обсуждали видео  из Баку, прихрамывая, он ушёл в спальню. Чуть позже пришла жена, застав его лежащим на спине с закинутыми за голову руками и открытыми глазами, в которых подкипали слёзы. Она тихо прилегла на бок лицом к нему, приластилась, тихо говоря: «Что с тобой, дорогой мой говорун? Ты словно воды в рот набрал сегодня». Он быстро повернулся к ней, глядя на неё нежно и жадно: «Я никогда ещё, Оленька, никогда, так остро не ощущал, как быстро течёт река жизни, что воды этой реки никогда не оскудеют людьми, и как близок мой ялик к устью. Как стремительно мы все пересекаем короткую стремнину молодости, вливаясь с потоком в размеренную и широкую её часть, не задумываясь, или отбрасывая мысли о том, что впереди неизбежное устье с последним причалом!  Я жадно смотрел на счастливых и молодых Сафрона, Агнессу, в которой растёт новый пловец жизни, их друзей, поглядывал на Сашу, Германа и Дашеньку, думал о Матвее, дочке, матери, отце…Игорьке… Игорёк …Игорёк…
Он судорожно дёрнулся, всхлипнув, закрыл лицо руками, а она быстро обхватила его за шею, прижала покорную седую голову к груди, целуя и шепча: «Мы все плывём, родной, и пока плывём, — живём, и это прекрасно. Я люблю тебя, говорун, моё счастье, Серёжа, спасибо жизни, что я с тобой плыву рядом в этом ялике». — «Ты не подумай, — придушено шептал он, не отстраняясь и всхлипывая, — мрака нет у меня в сердце. Не страх смерти подступил, — радость, радость осознания того, что я плыл в этой бурной реке с людьми, что они плыли рядом, и их дети будут плыть в ней, а после внуки, правнуки…
С болезненно искривившимся лицом он надавил на грудь у сердца, жена быстро потянулась к тумбочке с лекарствами. Накапывая капли, она говорила: «И тебе ещё плыть и плыть, Серёжа, да только хватить упираться. Что за упрямство? И в первый, и во второй раз, врачи Скорой настоятельно рекомендовали тебе лечь в больницу, да ты упёрся, я видела, какие лица у них были разочарованные. Серёженька, прошу тебя, ляг в кардиологию. Ты много лет к врачам не ходил, пожалуйста, не упирайся. Недельки на три, прокачают, разберутся, пропишут лечение. У Витебского вокзала есть прекрасное кардиологическое соматическое отделение, соседка наша недавно там лежала, отличные врачи, комфортные условия, прекрасно отзывалась. Нам без кормчего плохо будет».  Сергей Андреевич улыбнулся: «Согласен, Оленька, лодку пора подлатать, регата продолжается».
Ему, в самом деле, требовалось обследоваться. Тяжёлое состояние было налицо, после смерти Игорька он сдавал на глазах. Как-то резко осунулось, пожелтело лицо, омертвели его живые глаза, седоватая голова совсем побелела, гусиные лапки у глаз стали глубже, давление скакало, подрагивали пальцы. К спиртному он не прикасался, но курил много.
Конец августа они провели на даче с Сашей и супругой. Это была пора закруток на зиму, чем они без устали и занимались: собрали лук, немного картошки, чеснок, просушивали. Грибной сезон был в разгаре, Сергей Андреевич надолго уходил в лес и приходил с полной корзиной.  Однажды он решил поправить протечное место на крыше и упал с верхотуры. Подвернул лодыжку, глубоко разодрал бедро. Вызывали Скорую, в травмопункте оказали первую помощь.
Через три дня вернулись в город. В этот раз дорога домой стала для Ольги Николаевны настоящим испытанием. С ужасом она наблюдала, как её замечательный муж, лихой водитель со стажем, неуверенно ведёт машину, делает грубые ошибки и опасные манёвры. Несколько раз она притворно закрывала рот рукой, мол, её тошнит и просила остановиться. Во двор машину загнал Саша, Сергею Андреевичу стало плохо, вызывали Скорую, от госпитализации он упрямо отказался. Сам он понимал и чувствовал, что стал другим, что дело плохо и нужно согласиться с женой и лечь на обследование, но, как ребёнок упирался.
— — —
За два дня до отлёта в Россию в ночном разговоре с Сафроном, Агнесса сказала, что она сделала почти всё, что требовало сердце: она венчаная жена, беременна, нашла родных людей, помянула родных Сафрона, но сердце горчит и просит встречи с родителями. Удалось купить билеты до Минеральных вод. В Баку пришлось задержаться ещё на день к радости Гриши и Софы. Этот день они посвятили походу на восточный рынок и покупок подарков для семьи Головчиных, Захара и Тани. Вечер провели за праздничным столом, а утром вылетели. Из Минеральных вод долетели до Ростова-на-Дону, а из него автобусом до родного городка Агнессы. Полдня провели на кладбище, приводя в порядок участок, сходили в храм, постояли в стороне у дома Агнессы. Агнесса совсем расклеилась, вид у неё был утомлённый и Сафрон предложил ехать в Питер поездом, где их встретил Захар с Любашей.
Через два дня, птицей влетев в квартиру, плача и смеясь, Агнесса затрясла Сафрона за плечи: «Игорёк, у нас будет Игорёк!»
— — —
Белоцерковский сговорился с Перченко, предложив ему свою цену. Тот покрутил, покрутил носом, поупирался, цену немного сбил, дал аванс и сделку они порешали. Но поскольку Перченко хотел быть полновластным хозяином, терпеть рядом с собой Головчина или кого-то другого он не собирался.  Он понимал, что борьба с Головчиным будет не борьбой нанайских мальчиков: Головчин — хищник, упёртый и умный и только возможно, приемлемая цена может привести к консенсусу между ними, ведь он должен хорошо понимать, что двум медведям в одной берлоге будет тесно. Он был уверен в своей победе, ему очень был нужен свой личный юридический сарайчик со своими людьми.
Михаил же одержимо сосредоточился на деле Илоны. Это требовало напряжения и усилий, и он без раздумий скинул на время с себя головную боль борьбы с Головчином. Видеть его, ждать подлянок с его стороны, сейчас не хотелось, пусть Перченко и собачится, решил он. Сердце грело мстливое чувство победителя, он представил себе, какую жизнь устроит Головчину Перченко, которого про себя он сразу окрестил шакалом Табаки.
Обвинение Илоны он успешно разваливал. В ход пошло и его красноречие, и подкуп, пригодилась справка из травмопункта, в котором Илоне зафиксировали перелом мизинца и гематомы. Михаил дотошно расспросил Илону о житье-бытье с боровом. Вспомнив её рассказ о двух его бывших жёнах, сбежавших от него через короткое время, он дотошно расспросил Илону. Илона рассказала, что она иногда прятались от напрягов борова у сердобольной пожилой соседки. Та ей рассказала, что у неё прятались две прежние жены   .  Он поехал к ней, рассказал об Илоне, соседка поохала и — удача: у неё были телефоны сбежавших женщин, с которыми она  до сих пор созванивается.
Одиноких женщин не пришлось долго уговаривать: он хорошо заплатил, а обиженные и разъярённые женщины, почуяв запах крови, страстно желая отмщения, проявив женскую солидарность, согласились стать свидетелями.  В общем, удачно вылепился  непривлекательной образ буйного, пьющего, необразованного и неуправляемого монстра, мужлана, садиста. Дело имело шанс изменения нынешней статьи на самооборону и даже закончиться условным сроком или даже оправдательным приговором с участием коллегии присяжных.
 Адвокат пострадавшего борова Перченко вполне справлялся со своими личными задачами. Работал артистично, самозабвенно драл горло за бедного трудягу. На дуэли с Белоцерковским азартно отбивался, апеллируя к здравому смыслу. Мол, несопоставимы деяния уважаемого подзащитного, честного трудяги на ниве снабжения населения автодеталями, создавшего в трудные времена рабочие места для граждан, с деянием взбалмошной девицы, чуть не убившей и искалечившей человека.
  Зная успешный трудовой путь Перченко, Михаил вначале был удивлён тем, что тот взялся за такое пустячное дело не советующее его статусу дело. Спросил его, с какого, мол, бодуна, он, успешный, медийный известный адвокат взялся за него. Перченко неохотно рассказал, что много лет назад, молодым начинающим адвокатом, помог этому клиенту не схлопотать срок. Тот тогда начинал с нелегальных автомастерских в гаражах, на него настучали коллеги, а одноглазый Сильвер, умоляюще просил помочь.  Позвонил ему и сейчас, а он взялся защищать урода, чтобы не сидеть без дела, дело, мол, плёвое, а деньги лишними не бывают. «Какая же беспредельная жадность и подлость владеет этим злокозненным правоведом», — подумал Михаил, сдерживая отвращение к нему.
Уже под конец процесса он перетирал с ним в своей квартире последние нюансы сотрудничества. Перченко с удовольствием пил его коньяк, ел, курил его сигары, не говоря ни да, ни нет. По закону, одноглазый Сильвер (так они оба называли пострадавшего в разговорах), не мог ему предъявить серьёзные претензии, он рьяно вёл защиту, а суд есть суд, что поделаешь — оказался на стороне девицы.
 Перченко предложил Сильверу подать апелляцию, но так красочно и душевно посетовал о его будущих крупных финансовых потерях при таком раскладе, что его подзащитный, как-то сник, призадумался и сказал, что подумает.
   Взыскания коллегии адвокатов Перченко не боялся — доказать сговор дело нудное и долгое, а клиент, так себе клиент: ни депутат, ни владелец яхт, заводов, ни уголовный авторитет и в то же время беспредельный изверг и алкаш, а таких даже упёртые судьи, особенно если это женщины, не любят.
Когда на столе появилась вторая бутылка, любознательный Перченко стал заходить в тылы Михаила: его до чесотки интересовало, даже мучило, поведение Михаила. Поверить в альтруизм коллеги, он не мог: с какой стати рвать задницу, тратить время и немалые деньги, ради спасения какой-то дуры с ущербом для собственного кармана? По своей профессиональной гнилости и хитроумной рациональности он подозревал какую-то несомненную выгоду Михаила, уверенно думая: ну ведь не может же быть чего-то другого! Закурив, он зачастил постным голосом:
— Миш, извини, конечно, но ты меня удивляешь. Понять не могу, чего ради ты задницу-то рвёшь за эту шалашовку? Стрёмная девка, нищебродка, ни рыба ни мясо, как баба — на разочек только и сгодится по-пьяни, но не больше, ты прям, как Иисус, Марию Магдалену из неё лепишь. Хочется, чтобы она плакала над тобой, ноги мыла и мазала голову миром, служанкой стала? Или (он ощерился), бабушка ей в Канаде наследство оставила? Фи, не любовь же…
Ни один мускул не дрогнул в лице Михаила.
— А тебе и не нужно понимать. Мы люди деловые, делай, Лёня, своё дело, я своё. Может у человека прихоть появиться? Есть деньги, почти всё могу, мне жить в этой струе прискучило, захотелось хоть раз против ветра пойти.
— Против ветра известно, что не нужно делать. То есть, ты развлечься решил, для себя процесс устроил? — поскучнел Перченко, — Прискучило… ну, ну, бомбит тебя, Дон Кихот. Помнишь, как благородный идальго каторжников освободил? Освободил. — а они его побили. Пить нужно меньше. Виляешь, голову даю на отсечение, ты с этой Магдаленой знаком был до суда, имел с ней какие-то чики-чики и дела … ладно, ладно. Моё дело — сторона, — с сардонической усмешкой он поднял руки вверх:
 — Закончим и разойдёмся, хе-хе, по своим прихотям, вызови мне такси, Мишаня.
Когда Перченко ушёл, Михаил вышел на балкон с сигаретой. Во дворе молодая женщина со счастливым лицом раскачивала девчушку на качелях. Та звонко и заливисто хохотала, захлёбываясь от смеха, когда качели летели вверх, так, что у Михаила звенело в ушах. Не сводя с них глаз, он думал: «Ей некуда будет идти, когда дело закончится, к тётке только или возможно ко мне. Предвижу, что наши отношения могут стать другими, одно дело, когда мы конектились с ней свободно, по желанию, когда нам того хотелось. Совсем другими они могут стать, когда она вернётся к святому Михаилу-спасителю. Известно же, что лезть к человеку с помощью, забывая, что не все могут её принять, дело неблагодарное. Сейчас она её принимает, что после? Где-то я прочёл, что лечебное алое портит вкус мёда. Ещё есть аксиомка — нельзя войти в одну реку дважды. Ноги мне мыть Магдалена не станет — это факт, безбашенная, вольная птица. Мишель, ты уже долгое время похоть удовлетворял за деньги с кисками фальшивыми, обученными, делово и без разговоров — собачьи случки. Чёрт, так постепенно и самому можно стать ****ью, забыть, что такое человеческое общение, что такое женщина! Утончённый порок? Ха-ха, роботизация производства. Да и наслаждения нет, нового не ждёшь, скучная повседневность, смешно сжимать в объятьях тёлку, которая до тебя обслуживала кого-то.  С Илоной всё по-другому было, живой человек, хлебнувший лиха из долбанной нашей российской жизни, рядом был понятный, без хитринки и цыганщины бабской, ничего не просила, не канудила, не подлаживалась. Сотня баксов спёрла? Ну, плохо лежала — с кем не бывает. И кстати, трахалась честно и с желанием. И, Миша, вы ни разу не поцапались, и тебя не нервировало, что она Марселя Пруста не читала и Курта Воннегута. Как это в песне: вот и встретились два одиночества…чего ж ты хочешь, Миша? И хочешь ли вообще чего-то?»
К женщине подошёл мужчина. Девочка соскочила с качелей, бросилась к нему на руки, он подбросил её, обнял женщину, не отпуская девочку с рук. Они шли к подъезду, со сжавшимся сердцем Михаил провожал их взглядом, а в голове продолжались его размышления: «Ей тридцать первый пошёл, она ещё может родить. Какая женщина этого не хочет, а ты, Миша, хочешь, признайся, хочешь. Хочешь перечеркнуть прошлое, хочешь тепла, заботы за кем-то, счастья, счастья хочешь, спать спокойно хочешь, чёрт побери! Хочешь ребёнка, своего, родного. Возможно ли это?»
Он потёр глаза, вздохнул тяжело, устало проговорив: «Делай что делаешь, что будет, то и будет. Надо подготовиться к завтрашнему суду».
7.
Первыми о мальчике, естественно, узнали Клавдия Дмитриевна, её дочь и Любаша. Но и тут же заработали телефоны, новости узнали все знакомые. Шквал поздравлений обрушился на Агнессу с Сафроном, а они по этому случаю решили устроить небольшой праздничный день для молодёжи в загородном доме. Сафрон разослал СМСки с приглашением, Саша попросил разрешения взять с собой Германа с его девушкой. Ольга Николаевна, поздравив, извинилась, сказав, что собирает мужа в больницу. Тамару Мурадовну и Клавдию Дмитриевну не стали приглашать, решив, что долгая дорога для Клавдии Дмитриевны будет утомительна и противопоказана. К ним решили приехать позже сами, со старыми же друзьями Агнесса собиралась отметить свой новый статус как-нибудь позже в квартире. Твердохлебов не мог поехать, но попросил принять заскучавшего у него Бориса.
  Захар с Любашей по пути подхватили Сашу и Германа с Дашей, Таня приехала с ухажёром Антоном. Любашу мать отпустила с приказом вернуться домой под приглядом Захара не позже одиннадцати вечера, в общем, состав собрался молодёжный. Все уже знали, что Агнесса носит мальчика, радостно поздравляли её, настроение было приподнятое.
Потапыч сразу рассказал Агнессе, что его сменщику нужно было срочно ехать домой, поэтому он будет ждать его возвращения. Пока Агнесса, Таня и Потапыч готовили стол, Саша, Герман, Даша с Любашей и Антоном обходили двор, Захар же затащил Сафрона за хозяйственную постройку. Их пришлось искать, чтобы вернуть к столу.   
В который уже раз Захар поразил Сафрона своей пиратской решимостью, без прелюдий перейдя к делу:
— Бро, дела обстоят, как у Ленина, типа, вчера было рано, завтра поздно.
— Что ты имеешь в виду? — удивился Сафрон такому началу и решительному виду друга. — Что-то случилось?
— Я обязан жениться, — с поигрывающими и порозовевшими желваками на скулах, заявил Захар, нервно закуривая.
— Ты меня пугаешь этим обязан, — растеряно уставился на него Сафрон.
— Да, нет, не то, дурик, — отмахнулся Захар, — не то, не то, балбес бакинский, ничего не было и до свадьбы не будет.
— Что же тогда?
Захар опустил голову.
— Помнишь, ты говорил … ну о молнии, которая типа поражает сердца влюблённых? От этой молнии точно сгореть можно, бро, этим нельзя долго гореть, нужно определиться…
— То есть, дико невтерпёж, не хочу учиться, хочу жениться? Так в чём же дело? Сделай уже предложение Любаше, — рассмеялся, не дав ему договорить Сафрон.
— Да делал вчера! Испугал, обалдела, стала говорить, мол, с какой стати, она, типа, об этом даже не думать не думала, что это, ха-ха-ха, неожиданно и даже смешно. Смешно ей! Я поднажал: любишь? Покраснела, как малина: зачем же так, я жизни совсем не знаю, учусь ещё, бабушка, мама, что-то ещё, не помню уже. Я-то знаю — любит, любит, понимаю, страшно малявке. Короче, прошу тебя, прими участие в судьбе Ромео.
— И как? — Сафрон уже еле сдерживал смех, ожидая от Захара какой-нибудь очередной и необычный выверт.
— Не скалься! Короче, в воскресенье ты с Агнессой и я едем к Головчиным, вы моими сватами будете.
— Жених на максималках, — расхохотался Сафрон, — а Любашу, надеюсь, ты посвятил в свои планы?
— Ты не понимаешь, в этом-то и фишка. Раз сама мандражирует, нужно показать свои честные намерения при бабушке и матери. Всё по-чесноку, посмотреть хочу на их реакцию. Короче, едем?
— Захар, Захар, это же жестоко, как-то коварно, незнамо что из этого может выйти! Обычно такие вещи делаются при обоюдном желании и согласии. А так… эффект может быть неожиданным, травмируешь девушку, мать, бабушку, в семье с Надеждой проблемы, развод матери и вообще, ты же знаешь атмосфера там не очень. Слишком тяжёлому испытанию всех подвергаешь, не знаю, не знаю…
— И что? Я что-то плохое делаю? — насупился Захар. — С лучшими намерениями открыто прихожу к родителям, честно прошу руки их любимицы. В старые времена жених просил руки дочери у родителей ещё даже не целовавшись с ней и даже случалось, что они и незнакомы были, а на сватовстве всё на места становилось. Я хорошо помню, как ты сам горел и как стал дымить, когда мучился терзаниями любви, а ведь невесту твою, извини, могли выкрасть, х-мм, вместе с забором, хорошо звёзды сошлись в конце-концов.
— Ну, не знаю, времена не Гоголевские, да ты же ещё сам учишься, и где, кстати, я до сих пор не знаю.
— Где, где, в Караганде, чего докапываешься?! Фармацевтика, кафедра управления и экономики фармации, отец надоумил, типа продолжишь моё дело. Я и в армии служил, год мёрз в Мурманске, тебе биографию в письменном виде выслать?
— Не злись. Остынь, подумай.
—  Времена, брат, всегда одинаковые. Короче, не хочешь, сам пойду и будь, что будет — раньше сядешь, раньше выйдешь. Чего тянуть, мы любим друг друга, что ещё нужно? Скажет да, а не скажет…
— Вот видишь, ты и сам в мандраже, уверенности маловато, нас для поддержки тянешь.
— Первое слово дороже второго, — упрямо заявил Захар.
— Ладно, ладно, не кипятись, мы пойдём, но всё же переговорил бы с Любашей,  мне с Агнессой нужно обсудить.
— Э, нет! Больше говорить не буду, хочу глазами увидеть реакцию бабули и матери Любаши. Как ты говорил? Первый снимок самый верный?
— Ты садюга. Неужели не догадываешься, что они знают о вас, доверяют Любашу тебе.
— Первое слово дороже второго, — повторил Захар, глядя в землю.
Посланный на поиски друзей Саша нашёл их, и они вернулись к столу, к компании прибавился опоздавший Борис. Весёлое и радушное настроение Агнессы быстро растопило скованность юных гостей. Они приняли настроение хозяйки, даже Герман со смущённой и тихой Дашей разулыбались. Антон оказался остроумным и весёлым собеседником, через минуту стал раскован и Саша.
 Он без устали тараторил, живо вклиниваясь в разговор на любую тему с довольно разумными и остроумными комментариями. Саша явно пытался подражать манере ведения беседы своему деду остряку, чем забавлял и радовал Сафрона. Молодёжь пила сок, Агнесса, Антон, Таня, Сафрон и Борис вино. Захар не пил, ухаживал за Любашей, она краснела и смущалась. В какой-то момент он положил ей руку на плечо и прижал к себе, она покраснела, но не отстранилась. В перерыве женщины ушли в дом, а мужчины вышли покурить, поболтать.
Антон рассказывал, что работал переводчиком в солидной фирме, связанной с морским судоходством, попал под сокращение из-за западных санкций. Сейчас рассылает резюме в разные фирмы, а ночами вынужденно «бомбит». Захара почему-то именно это жутко заинтересовало, он принялся его живо расспрашивать. Интересовали его не заработки Антона, а то, как ему таксуется и попадал ли он в передряги и разборки с клиентами.
Посмеиваясь, он сообщил, что три года назад тоже попробовал ночами подзаработать на своей машине, но выдержал только одну неделю: три раза успел подраться с клиентами-кидалами, одного агрессивного залил перцовым газом, раза два выкинул из машины домогавшихся пьяных девиц, пытавшихся его развести на деньги.
— Ты и такси?! — расхохотался Сафрон. — Представить трудно! Не удивлюсь, если ты однажды нам сообщишь, что играешь на бирже и содержишь сеть тайных игорных клубов.
Захар отмахнулся и повернулся к Антону.
— Шумит ночная босота на Невском, Думская гуляет?
— Как положено. В городе есть, где оттянуться, злачных дуриловок завались, — усмехнулся Антон, — с вечера пятницы до рассвета понедельника. Правда некоторым гулякам приходится его встречать в КПЗ.
— Да что же там такое происходит на этой вашей Думской, сатурналии патрициев Культурной Столицы? — спросил Сафрон под смех Саши и Германа. Захар с Антоном, смеясь, переглянулись, а Захар сострил:
— На Думской не думают, ум оставляются дома до понедельника.
— Пару раз и я совершил ночные променады по злачным местам Питера, — сказал Борис, — Это, конечно, не Репербан Гамбурга и не улицы красных фонарей Амстердама, но тенденция так называемого «пятничного расслабона» хорошо просматривается — молодёжь тусит шумно и безбашенно, это же три священных дня недели современности перед понедельничным распятием на работе.
— Ах, вот оно, что! — кивнул Сафрон. —  У нас тоже молодёжь тусит, но в разумных пределах, за рамки приличий в людных местах не выходит. Кому приспичит чего-нибудь этакое, могут сейчас в любом месте мира найти в инете это самое этакое без глаз любопытных…
Тут, не выдержав, в разговор возбуждённо вклинился Саша, не дав Сафрону договорить:
   — Мы с Герой как-то ради интереса поздно вечером прошвырнулись посмотреть на восьмое чудо света. Чуть люлей не схлопотали, дядька крашеный приставал, гопники у Ге;рки телефон хотели отнять, пришлось ноги делать.
— Дедушке рассказали о вашем приключении? — рассмеялся Сафрон.
— Да, конечно! — рассмеялся и Саша, — ещё и от него схлопотать? Да знает он об этих тусовках, они же не только на одной Думской и Невском, по всему городу. По телеку репортажи смотрит, ругается, бурчит, что в России любые перемены и послабления власти рождают самодеятельность ширнармасс в самых уродливых домотканых формах. Вы же знаете, Сафрон, дедушку, он мастер красиво завернуть. Бабушка иногда зовёт его Дон Кихотом защитником сирых и обездоленных со сломанным копьём.
— Что за зверь такой, — ширнармасс? — спросил Сафрон. Саша с Германом расхохотались.
 — Широкие народные массы, — рассмеялся Саша.
 — Я этой планктонной офисной жизни наелся сполна с ширнармассами, — раздражённо проговорил Антон, закуривая. — Характерный анекдот на эту тему: «Если ты опоздал на работу в офис и никто этого не заметил, значит, ты выбрал правильную работу». Правда же в том, что сирые и обездоленные ширнармассы считают себя продвинутыми владельцами телефонов, в которых отражён новый прекрасный мир и следуют его подсказкам.  О содержании жизни, последствиях, не задумываются, для них важнее форма жизни. Тоскливая обыденная планктонная офисная жизнь после трудов праведных взывает к расслабухе, тянет к встрече с единоверцами. Пять дней в неделю планктон безропотно выполняет указания шефа, ожидая благословенной пятницы. Слово ответственность, во всех его проявлениях, в их лексиконе отсутствует. Перекладывать риски на других — это, пожалуйста, последствия не интересуют. Брать ответственность на себя — оно мне надо? Уволят? До лампочки, такой работы завались. Борис, Таня мне говорила, что вы из Канады, приходилось работать в офисах тамошних?
— Я бы не назвал офисом места, где я работал, это были учреждения с определённым направлением работы, я работал в IT отделах. За бугром для обозначения офисной челяди, о которой ты говоришь, есть более точное буржуазное определение — клерк. Офис с греческого — змей, змей с коллективом, иерархией, надсмотром вышестоящих больших драконьих голов. Хозяева, в общем-то, опираются на давно придуманный закон Парето, стараясь выжать пресловутые 20% эффективности, которые гипотетически обязаны дать 80% прибыли … — начал Борис.
— Парето! — расхохотался Антон, не дослушав Бориса. — Этот закон возможно и работает в некоторых отраслях настоящего капитализма с условным хозяином какого-либо дела, вложившего в него свои деньги. Он даже при плановом СССР работал, где коллектив, понимал задачи, как задачи государственной важности, где работали рационализаторы, где все заинтересованы в результатах труда и работали с максимальной отдачей. Когда же вот такие однотипные по всей стране офисы, в которых мне пришлось работать, где глава офиса назначен кем-то, неизвестно, где находящегося, а сотрудники делают работу, конечный итог которой они никогда не узнают, но зарплату получат за дни просиженные у компьютера и на побегушках, то такой офис, в самом деле, змея, пожирающая жизнь и мозги. Отсюда и синдром отвязанных выходных со стартом в пятницу.
— Возможно, возможно, — кивая Антону, продолжил Борис, — но интересно то, что сам Парето и не обобщал, не выводил какой-то всемирный закон — он проводил анализ экономики Италии, а для простоты приводил пример со стручками гороха, мол, 20 % стручков гороха дают 80% урожая …
— И пришёл к страшному выводу, что 20% итальянских семей имеют 80% капитала, — расхохотался Антон, а с ним и компания, а Саша резюмировал:
— Короче, как ни крути, 20% богатых семей грабили и будут грабить 80% итальянцев, ирландцев, французов и прочих людей. Отличный закон! 
— Саша, ты прав на 100%, устами младенца глаголит истина, — кивнул Борис, — но вообще-то, конкретные цифры развития могут быть любыми и не обязательно 20 к 80. Этот закон, или скорее условное умозаключение, иногда странным образом срабатывает в самых неожиданных отраслях. Например, ученые, работающие над созданием процессоров, заметили, что если из 80% редко используемых команд, оставить только 20%, можно сделать схему проще, а значит дешевле, а эффективность станет выше.
— Бог с ним с гороховым Парето, всё же, скажи: священные три дня работают в тамошних змеиных офисах или это наш российский тренд? — приступил к Борису Антон.
— Ты же их фильмы смотришь, это мировой тренд. Бары, клубы, прочая развлекуха в эти дни тоже насилуется закон Парето, иногда по-чёрному, обходя закон.
 Долго молчавшего Захара неожиданно прорвало.
— Блин, что за бодягу вы завели! Парето, амаретто, мы бандито, гангстерито, мы кастето-пистолето, о йес…
Он не окончил, подошла женская часть компании, и Агнесса позвала всех к столу. Время летело незаметно, ели арбуз, мужчины устроили турнир в настольный теннис. Играли азартно, женщины болели, в доме пили чай, смотрели новую серию популярного сериала, беседовали. В десятом часу Захар захлопал в ладоши: «Молодёжь, подъём. Собираемся к предкам» и отвёл Сафрона в сторону: «Бро, вы собирались проведать старуху и Тамару Мурадовну с подарками из Баку, я думаю это повод к вам присоседиться. Не тяни, Агнесса, думаю, не будет против стать сватьей. Звони старухе сегодня же, а я к вам пристегнусь довеском. Клавдия Дмитриевна говорила, что они всегда рады меня видеть, вот и подоспел случай».
 Сафрону ничего не оставалось делать, как отрешённо кивнуть. Таня и Антон остались на ночь.  Борис хотел вызвать такси, но Агнесса предложила ему остаться, а утром всей компанией вернуться в Питер на её машине. Сафрон с Агнессой азартно резались против Антона и Тани до полуночи в «дурака», Борис задумчиво пил пиво, периодически выходил на лоджию курить. Улеглись далеко за полночь.
 Уже в спальне Агнесса, готовя постель, спросила: «Что там у Захара? Он такой серьёзный и ответственный был сегодня. Ты с ним долго говорил. Как дела на любовном фронте?» Он рассказал ей о плане Захара, уверенный, что она не поддержит авантюру Захара, но такого хода мыслей он от неё не ожидал.
 Присев на постели, обхватив колени руками, она со минуту помолчала, и чему-то улыбаясь, взъерошила Сафрону волосы: «Какие же вы мужчины бываете иногда сумасшедшими! Ну, Захар! Македонский, Суворов! Пришёл, увидел, победил! Вообщем-то, что же здесь предосудительного и страшного, родной? Мужчина не ходит окольными путями, честно и прямо хочет заявить о своей любви родителям девушки. Авантюрная линия в его плане, конечно, просматривается. Я о том, что наш хитроумный стратег и психолог ставит неготовую к такому обороту Любашу в трудное положение при бабушке и матери, желая увидеть их реакцию, это прямо-таки нечто Одиссеевское. Думаю, что многомудрая бабушка, с её воззрениями, эту шараду мгновенно разгадает. И в самом деле, жених традиционно, не виляя, просит руки внучки. Ну, Захарий! Он не был бы собой, чтобы не выдумать оригинальный ход, не особо ковыряясь в деталях. Родной мой, да они с Любашенькой всю жизнь будут весело вспоминать этот день сватовства, а мы с тобой должны ответственно отнестись ко всему этому, мы как бы поручители, гаранты жениха». — «Гаранты, — рассмеялся Сафрон и поцеловал её в живот, — вот наш гарант».
Агнесса легла на спину, подложив руки под голову, мечтательно проговорила: «А как всё чудесно складывается! Мы встретились и соединились, обвенчались, стали крёстными, у нас будет ребёнок, наш друг непременно женится на Любашеньке, будет свадьба, у них будут дети, Клавдия Дмитриевна и Тамарочка обретут мир… мы будем стареть… вместе проводить дни… дни…мы будем… с детьми… голос её слабел, губы что-то ещё шептали невнятное. Облегчённо вздохнув, она перевернулась на бок.
Сафрон долго лежал на спине с открытыми глазами, слушая её ровное дыхание.  Обычно это вызывало успокоение, и он быстро засыпал. Сейчас сон не шёл. Он чувствовал в себе нарастание невнятного беспокойства. В комнату пробивался беспокойный свет, ветерок с близкого моря шевелил неплотно закрытые занавески, вызывая движение смутных теней на стенах, а внутренне напряжение росло, будто невидимый оператор медленно двигал движок реостата, наращивая напряжение и тревогу.
 Сафрон чувствовал, что в тихом и безопасном пространстве спальни завис невидимый, давно не посещавший его мучитель и палач — страшный фантом из детства. Он боялся закрыть глаза, в тёмных углах спальни ему мерещились хорошо спрятавшиеся в темноте хищные сущности. В детстве в такие моменты он нырял под одеяло к бабушке защитнице, обретая покой. Рядом лежала его защитница, в которой жил их ребёнок, они спали, их нельзя беспокоить. Встать, встать, встать! Тихо, чтобы не разбудить Агнессу, на цыпочках уйти на кухню, включить яркий свет, пить кофе, дождаться её пробуждения, встретить с ней новый день, обрести рядом с ней покой и спокойствие.
 Но тело одеревенело, глаза предательски слипались и не было сил подняться. Последней мыслью перед тем, как погрузиться в иллюзорный мир сновидений было: «Тварь ждёт моего сна, жаждет насладиться своим могуществом». Сафрон стремительно проваливался в конус пенного водоворота.
Водоворот утягивал его на дно, он барахтался, задыхался, пытаясь всплыть, и вырвался! Он стоял у игрового барабана, рядом с ведущим в чёрном смокинге и цилиндре. Ведущий был болезненно бледен, в седых усах таилась ухмылка. «Крутите барабан, милый храбрец», — сказал он притворно ласково.
   В секторах игрового круга стояли номера, и значилось: счастье – надежда – богатство – смерть – жизнь – болезнь – любовь – предательство – расплата за грехи – нищета – счастье – пустые хлопоты, чередуясь с секторами «приз». Чувствуя трепет и ужас происходящего, он послушно толкнул круг, замелькали разноцветные секторы. Когда вращение замедлилось и барабан остановился, стрелка смотрела точно на линию, разделяющую секторы «жизнь» и «смерть»
. Потирая руки в чёрных перчатках, ведущий философически воскликнул: «Надо же! Впрочем, так и в жизни. Жизнь и Смерть — вечные побратимы. Но жизнь — заложница времени, а Смерть, извините за тавтологию — бессмертна. Ни один из секторов на этом барабане не может противостоять Ей. Как ни крути, хе-хе, рано или поздно все мы выигрываем нулевой сектор, — а Смерть и Жизнь становятся пустыми хлопотами. Две-три строчки на могильном камне и вечное забвение. Вся жизнь, храбрец, любой живой твари, в принципе — пустые хлопоты. Я предлагаю вам ещё одну попытку, поскольку такой итог никогда ещё не выпадал в нашей рулетке». — «Нет, я больше не буду играть в ваши игры, — сказал Сафрон, — я не фаталист, мне дарована великая ценность — жизнь и я люблю её. А смерть… за ней жизнь Вечная». — «Храбрец, — усмехнулся ведущий, — мой барабан никогда не лжёт. Он показал, что вы на той черте, где Жизнь и Смерть стоят лицами друг к другу. Идите, идите, вон в ту дверь и подумайте об этом».
    Сафрон пошёл, он знал, где окажется. За дверью было темно, он сделал шаг и будто наступил на выключатель: серое небо в облаках, он на руках у отца, до подъезда метров тридцать, гортанные крики с балкона, страшные бородачи, девочка в голубом платье на их руках… и картинка искривилась, размылась. Он вытянул себя из этого морока: трясущийся, мокрый от пота, вытянувшийся струной, ладони закрывают глаза, давя на них. 
Неслышно соскользнув с кровати, потрясываясь, прошёл в кухню, стуча зубами о край стакана, жадно выпил воды и бросился в прихожую. Схватив рюкзак, высыпал содержимое на стол. Дрожащими руками перебрал блистеры с таблетками, названия расплывались. Проглотил две таблетки, ясно осознавая, что быстрого эффекта сразу не будет и вышел на балкон босиком и в трусах.
   Занималось утро, за окном была жизнь. С залива задуло влажным холодом, взбудоражено шумели кроны деревьев, воробьи устроили гвалт у лужицы. Паническая атака отступала, она не проявила себя конкретным откровением, но в подсознании осталось чёрное пятно страха, ожидание чего-то близкого ужасного, как у человека, входящего тёмной и ненастной ночью в низкую арку.
Наконец он ощутил, что продрог, дрожит, тело покрылось мурашками. Не закрыв балконную дверь, достал из холодильника бутылку водки, сев к столу отшвырнул от себя таблетки и налил полстакана. Выпил, ничего не ощущая, сдерживая рвотный позыв, неожиданно почувствовав за спиной поток тепла, обернулся.
 За ним с широко раскрытыми потемневшими глазами стояла Агнесса, через миг, горячая после постели, она целовала его в губы, шею, голову, прижимая к себе, шепча: «Родной мой, родной мой, ты ледяной, дрожишь. Сейчас, сейчас, сейчас. Она выбежала, вернулась с махровым халатом. Накинув ему на плечи, втащила в кухню, усадила, кинулась к плите, включила чайник, оглядываясь на подрагивающего на стуле Сафрона, бормоча: «Мелисы, я мелисы, заварю». Кинулась к шкафу достала коробку с лекарствами, вывалила всё на стол, принялась лихорадочно рыться, бормоча: «У меня есть «Атаракс», мне его Алексей Данилович прописал, очень хорошее седативное средство. Я его принимала, он мне помогал, когда нервы сдавали, но неожиданно яростно смахнув упаковки на пол, села рядом с ним, закрыла глаза руками и разрыдалась, шепча сквозь слёзы: «Родной мой, родной мой, родной, Господи, Господи, Господи!». Сафрон прижал её к себе: «Всё хорошо, Несочка, всё хорошо, всё уже позади». Она сжала его руки: «Нужно обращаться к Твердохлебову, он гений…»
 Не договорив, она вскочила, принесла стакан с чаем, присела рядом: «Выпей горячего настоя, родной мой, счастье моё, сердце, любовь моя. Всё будет хорошо, хорошо, я всегда буду с тобой рядом, всё будет хорошо, всё будет хорошо, я всегда буду рядом с тобой». — «Я спать хочу, Несочка, только ноги не идут». —  Пойдём, пойдём, пойдём», — она подняла его, довела до кровати, уложила, укрыла одеялом, примостилась рядом, обняла. Сонно пробормотав: «Я люблю тебя, фантом больше не появится, он исчез, я ему надоел, он больше никогда не появится», — пробормотал Сафрон.
— — — 
Антона высадили в Питере у метро.  Когда подъехали к салону, Борис зашёл в него.  Прошёлся, похвалил, ненавязчиво сказав, что раритетные книги были бы здесь к месту. Сафрон с Борисом вышли на проспект и остановились. Борис помялся: «Дела?» — «Буду дома маяться до вечера» — «Может, посидим где-нибудь, пивка попьём, жарища такая?» — «Я не против. Давай найдём бар попрохладней здесь их море».
Они спустились в полуподвальный пустующий бар с кондиционерами. Звучала блюзовая музыка, тихо плакала гитара Джо Бонамассы, их моментально обслужили.
— Пиво у вас не хуже европейского, а цены гораздо ниже, — отпив пива, сказал Борис и подмигнул Сафрону, — в Баку, кстати, тоже приличное.
— Как?  — развёл руками Сафрон, — ты побывал в Баку?
— Не люблю тянуть, я вольный ветер. Ты меня заинтересовал рассказом о родине. решил пополнить список посещённых мной мест — век железный, усаживайся в самолёт и лети.
— Что ж ты не позвонил? Я бы дал тебе телефон друга, он бы повозил тебя по городу.
— Привык без гидов, всезнайка телефон под рукой.
— И как впечатление?
— Старый город очаровал. Дома в восточном стиле органично вписаны в улицы, но эти новейшие стеклянные, подсвеченные свечки а-ля Дубайские небоскрёбы, ужасны, словно Гулливеры возвышаются над роем домов лилипутов. По мне это отсутствие хорошего вкуса и тона у архитекторов и планировщиков, а может быть и незнание основ этичного градостроительства… или, скорей, обычное высокомерное восточное бахвальство власти, мол, и мы можем.
— Многие жители города согласились бы с твоим мнением, но всё, как всегда, решили деньги.
— Без денег и сарай не построить, — кивнул Борис, — Где ещё был? В старой Крепости, на бульваре, восточном базаре, в «Музее искусств», русская коллекция небольшая — Айвазовский, Верещагин, Кандинский есть, ездил к храму Огнепоклонников, ел не в ресторанах, а в экзотических харчевнях. Кухня восточная хороша, чай отменный, народ общительный и весёлый, девочки красивые, но без эпатажа во внешнем виде, хотя и перебарщивают с косметикой, отели обычные. Резюме: жить можно везде, но лучше там, где сердце прикипит. Откровенно скажу, никакого негатива и напряжённости не ощущал, но жить бы там не стал, извини, жизнь замедленная какая-то, ленивая, размеренная, тягучая, а я привык жить в шумных городах, с движухой. Я много раз бывал на Ближнем Востоке во многих городах большого мусульманского региона, куда во времена оные, когда-то давным-давно заходили проповедники, жившие во времена Христа и могущественного Рима, вот где окунаешься в невыразимо кипучую и яркую жизнь. Но очевидным достоинством Баку (он рассмеялся), можно считать то, что мужчины курят без ограничений, на улицах, в подвальчиках-забегаловках, скверах.
— Есть такое. Согласен, в самом деле жизнь там тягучая, сонная, словно незачем спешить к тому, что всех нас ожидает. Мне пришлось немного поработать в офисе одной большой компании. Мужчины опаздывали на работу, по несколько раз за день чаёвничали, перекусывали, работать не спешили, выходили покурить, по телефону болтали. Когда там родился, кровно с городом связан, это считаешь данностью и сам так же живёшь. Город, конечно, люби;м жителями, а установки места действуют на бессознательном уровне, — ни один, даже ребёнок, не пройдёт мимо куска хлеба на земле, поднимет и отнесёт куда-нибудь в сторонку, чтобы не затоптали, поздороваться со стариками — святое, встать нужно, если сидишь. И какие у тебя дальнейшие планы? Полетишь к цивилизованным народам? У тебя семья, дети?
Борис не ответил, повернулся к бармену.
— Дружище, отличное у вас пиво, принесите, пожалуйста, нам ещё по кружечке.
Отпив пива, он задумчиво помолчал.
— Напряжно, но в Канаду придётся лететь, к третьей бывшей. Требует дом за ней узаконить, мне сына хочется увидеть, он в Штатах, в Сиэтле. После, даст Бог, домой, в Новосибирск, наелся я свободного мира, впрочем, как всё обернется, не знаю.
В голове Сафрона отложилось про третью «бывшую». Он смотрел на задумавшегося Бориса, а тот рассмеялся.
— Да, каюсь, многоженец, трижды был женат. Ты читал Льва Гумилёва о пассионарности, комплиментарности народностей, о нормальных отношениях между одними народами и враждебных, не складывающихся с другими, так сказать?
— Несколько раз читал эту замечательную маленькую книжку с беседами двух замечательных философов Гумилёва и Панченко.
— Одной этой маленькой книжки, — кивнул Борис, — вполне достаточно для думающего человека, настоящими умами ней всё разжёвано и понятно. Я эту книжку ещё школьником прочитал, понять-то понял, но думал, что это о больших временных циклах истории человечества, собственно авторы и говорили об исторических надломах и взлётах государств и причинах этого. Жизнь, однако, показала, что эта самая комплиментарность, благополучно работает и на микрофакторах, на личном опыте пришлось проверять. М-да, первый раз был женат на нашей немке из Казахстана, второй — на шведке с финскими корнями, ну, а третья … па;ночка славяночка, как оказалось позже, образец гоголевской паночки-хохлушечки.
Сафрон рассмеялся.
— Я думаю, что такие па;ночки уже перевелись в наши времена, сейчас всё больше Элочки-людоедочки с запросами. Разве есть разница между славянкой украинкой и славянкой хохлушкой в век интернета? Только на украинском говорила?
— Маленко хекала, от этого не избавиться, но на русском прекрасно говорила, а разница, именно в моём случае, разительная, Сафрон, разительная! И особенно она заметней и оголённей становится, когда между соседями происходит разлом, как в последнее десятилетие между нашими странами, когда одна из сторон заражается негативной идеей, вроде манихейства с нехорошим душком агностицизма, о котором ярко писал Гумилёв. Ты читал, наверное, о жучке ломехузе?
— Враг муравьёв, утилизатор муравейников?
— Хитрый и коварный! Образно говоря, муравейник, это своего рода модель государства с обществом трудяг муравьёв. Беда в муравейнике случается, когда к ним подселяется их ленивая, но коварная родственница ломехуза, о шести ножках, как и у муравья. Она обживается, соблазняя тружеников своего рода наркотиком, который мурашки слизывают с их брюшка. Они попадают в наркотическую зависимость, а ломехуза в итоге становится нахлебницей муравейника. Свои личинки ломехуза выкладывает с личинками муравьёв, муравьи выхаживают их вместе со своим потомством. Эти злокозненные оккупанты высасывают отложенные яйца хозяев, а подрастая, пожирают, да и сама ломехуза жрёт их не стесняясь. И вот, когда незваные гости размножатся сверх нормы, а муравьи продолжают их кормить, ради получения наркотика, забыв о потомстве, а их собственные личинки в это время голодают и растут недоразвитыми, не способным ни род продолжать, ни пищу добывать, — муравейник деградирует и гибнет.
— Предвижу, что ты как-то хочешь связать сказанное с комплиментальностью и твоими интернациональными браками, но ломехуза как бы выпадает из контекста, я не догоняю, Борис, честное слово.
— О, нет! Я уж постараюсь связать свою идею в единое понимание. Курить дико охота, — обернулся Борис к бармену. — Дружище, вы сами, где курите?
Бармен открыл им внутреннюю дверь, они оказались во дворе колодце с урной и закурили.
— М-да, комплиментарность, — начал Борис, — с русскими девушками за бугром у меня не срасталось. Они приехали за счастьем, естественно, все искали себе мужа из местных, ну, что бы всё у него уже было — дом, машина, деньги, а у меня ещё этого не было. Не похотью женской я был побеждён, как в летописи писано о Владимире Святославовиче, по борделям не ходил, семью хотел создать, крепкую, детей хотел, много, как в моей семье и у моих дядьёв. С казахстанской немкой поначалу складывалось. В ней ещё работала советская прививка, образование, родители, бо;льшую жизнь прожившие в СССР, но детей, она категорически не спешила завести. Через полтора года — я полюбила другого. При этом на немецком заявила: ихь хабэ айнен андэрен гелибт. Гелибт, блин! На этом чёртовом языке звучит, как стук деревянного молотка судьи, выносящего смертный приговор. Такой вот вышел гелибт, вроде и комплиментарность работала, х-мм, аж два года, да закончилась. Загадочный продукт женщины! Чехов говорил, что женщины такой опьяняющий продукт, что их пора обложить акцизом. Со шведкой другая песня была. Горение с обеих сторон и скандалы с её стороны уже через месяц совместной жизни. Адская рациональность и расчётливость! Я поесть люблю, гостей встречать не хлебом с солью, а с мясом, с выпивкой, с шумным застольем. С выпивкой она ещё как-то мирилась, они, кстати, не прочь заложить за воротник, но с мясом и тратами на застолье почти сразу разбор полётов начался. Застолья она взяла на себя. Ох, мама дорогая, это невозможно забыть: кусочки ветчины на шпажках, оливки, нагетсы, бутербродики величиной со спичечный коробок, с колбасой, нарезанной тоньше анатомических срезов. И всё это стоя! Гости курсируют на кухню к раздаточным блюдам, берут себе что-нибудь с разделочного столика, что видят, и, посасывая дохлатый коктейль, мило беседуют с голодными людьми!
— Такое трудно на Кавказе, да и в России представить. В плане хлебосольства в дикой России полная комплиментарность со всеми её народностями, мне грустно стало от твоего рассказа, — покачал головой Сафрон, — умей у людей погостить, и к себе запросить, до ворот проводить и опять воротить, сказано предками.
— Большой Европейский муравейник-суперэтнос, пройдя через циклы нескончаемых кровавых и свирепых войн, чумных моров, голода, антропофагии, разделился на государства со своими языками и обычаями, не совсем для нас варваров понятными и приемлемыми. Главное другое. Детей Инга планировала строго после тридцати, а после я попал на работе под сокращение и как-то стремительно появился господин Бьёрнстранд: 56 лет, сеть семейных кофеен со столетней историей, прадеды которого содержали их ещё при Христиане Андерсоне, может быть даже сказочник заходил к ним кофейку попить по-свойски. Давай вернёмся в бар.
Взяли ещё по кружке. Борис задумчиво смотрел в стол, на лбу собрались горестные морщины. Сафрон попытался разрядить возникшую паузу шуткой, сказав улыбаясь:
— Но нет худа без добра, Борис, лучший способ изучать язык на близком контакте с его носителями.
— О, да, — хмуро улыбнулся Борис, — мне пришлось на весьма плотном. Комплиментарность, притёртость, между народностями, — дело большого временного отрезка времени. В браке это ко;ротко, все противоречия обнажаются быстро и могут стать непреодолимыми. А противоречиями эти могут быть серьёзнее, чем любовь одного к музыке, а другого к огородничеству. 
Он вздохнул.
— С Оксаной я познакомился уже в Канаде, переписывались в сети, стали встречаться. Кстати о Канаде, вернее о тамошних женщинах. Живя там, я пару раз летал на родину в Новосибирск. Какая разница! Для мужчины ведь дорогого стоит, когда он видит изучающий или благожелательный взгляд женщины, в такие моменты ты мысленно, невольно и горделиво повышаешь свой статус. В родном Новосибирском аэропорту я распрямлял спину, осанку держал, улыбался девушкам, поглядывающим на меня оценивающе. Прилетаешь в Канаду — ты никто, и звать тебя никак, чужой. Всем всё по барабану: бегут головы в арафатках, кипах, бейсболках, шляпах, косынках, куфиях, беретах, втягиваешь голову в плечи и бежишь, как все, словно тебя подгоняют.. Да, Оксана… до поры у нас всё ладилось, попервах мелочи были, но быстро рассасывалось примирением. А главное мы оба хотели ребёнка, а он родился, любимый и ожидаемый, но закончилось всё даже не нихт гелибтом — военно-политически-цивилизационным, нерегулируемым раздором. Как ты к стопочке беленькой, Сафрон?
— Я пас, мне за Агнессой ещё заезжать.
Борис повернулся к бармену.
— Дружище, а беленькой допускается накатить в вашем заведении?
Бармен глянул на часы, принёс стакан и оливки. Борис выпил.
— Я не мизантроп и не женоненавистник — стойкий оловянный солдатик. Всё шло хорошо до так называемого времени «Крым наш». Когда нашему Андрюше шёл второй годик, комплиментарность дала трещину. Я не ожидал, что моя радость по поводу возвращения Крыма в родную гавань, может так сильно её раздосадовать. Она так обиженно губки дула, злилась, что я стал аккуратно обходить эту тему и щадить её патриотизм. Но в шестнадцатом году рядом с нами поселились так называемые беженцы из Донецка. Так называемые, потому что это были не шахтёры, не беженцы в рубище, а одетые вульгарно дорого, с соответствующими автомобилями и хуторскими вальяжными манерами, как я сразу предположил родичи тех, кто выкопал Чёрное море. Полагаю, им не очень понравились обстрелы Донбасса родным Киевским режимом. И случилось страшное! (Борис состроил трагичную мину), соседи услышали Оксанин говор, и возопила кровь! Балладу о зове крови я укорочу, это большая и противная нудятина, до сих пор вспоминаю её с содроганием. Оксана с ребёнком зачастила к дорогим землякам, меняясь на глазах. Стала упрямой, придиралась ко мне по пустякам. Зная мою позицию о происходящем у неё на родине, постоянно издевательски высказывалась с критикой действий России, которая во всём виновата. Нетрудно было догадаться, откуда ветер задувает, я не сомневался, что это влияние соседей, меня, кстати, они словно не замечали, будто я ноунейм. И, чёрт подери, хлопцы натурально тосковали в сытой Канаде, тосковали и пели, как домовой комитет Швондера в «Собачьем сердце»! Я тогда работал в корпорации IBM с хорошей зарплатой, местом дорожил, на работе задерживался, перерабатывал, но напряг присутствовал — шли сокращения. Меня не сократили, но в должности понизили, соответственно потерял в зарплате. Возвращался я домой поздно, усталый, и приходилось Оксане звонить, чтобы загнать её в дом от земляков. Упрёки голодного и усталого мужа её раздражали, нервировали. Я терпел, она была беременна второй раз, шла пятая неделя…
 Вскинувшись, нервно хрустнув пальцами, он повернулся к бармену.
— Маэстро, нижайшая просьба повторить.
— Не нужно, Борис, — тронул его за плечо Сафрон, а бармен глянул пристально на Бориса, — с вами всё окей, уважаемый?
—  Окей, окей, океюшки, даже ол райт, братишка, — я норм, норм.
Бармен принёс стакан, Борис быстро выпил, с минуту помолчал, с болезненным видом потирая висок.
— Да, беременная… в один из дней я вернулся домой позднее обычного… она лежала на диване с заплаканными глазами, глядя в потолок мёртвыми глазами…
 Он нервно вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет, сунул сигарету в рот, порыскал глазами по столу в поисках зажигалки и, осознав ситуацию, швырнул пачку на стол, смял сигарету, подрагивающие руки бросил на стол, глядя вдаль.
 Сафрон смотрел на него разлившимися зрачками, сцепив пальцы.  Борис очнулся, горько улыбнулся.
— А мы уже имена с ней согласовали второго ребёнка, мальчика она хотела назвать Николаем в честь своего отца, согласилась и с Еленой для девочки. Она пыталась говорить, оправдаться, мол, тебя понизили, двух детей мы бы не потянули. Я не мог говорить, вскочил: «Убью тварей!» Она схватила меня за руку: «Не нужно, не нужно, ты же знаешь, конная полиция будет здесь через пять-десять минут». Пожалела! И выдала их и себя!  Я предложил ей переехать в другой район, она согласилась, но тут случилось худшее, прилетела утешить дочку мамо — тёща Агриппина, хе-хе, Андриевна, дочь Калигулы, мать её, Нерона.  Она изначально была против нашего брака, но теперь превратилась в настоящую кусачую змею. И что она сделала первым делом? Правильно ответили все: пошла с варениками к соседям! Финита ля комедия! Дочь напора матери не выдержала, приняла её сторону окончательно.  Как-то ещё мы жили по наклонной, до шестилетия Андрюшечки. Но мамо решило поехать в Сиэтл проведать брата на пару недель, взяв с собой Андрюшу. Я дал разрешение, такой там закон, без согласия родителей детей не выпускают. Кстати о законах, гомосятина и всё подобное там приветствуется в разных аспектах, например, в работе, в социалке. Страна эмигрантов, м-да, скажу тебе, что я не сразу понял, что мы все им не нужны. Да, они подкидывают понаехавшим разные плюшки, но им нужны наши дети, там родившиеся, ведь им придётся весь этот инклюзив впитать, стать частью этого Содома.
Борис обернулся к бармену, Сафрон тронул его за плечо: «Борис…», он замедленно, непонимающе глянув на него, кивнул: «Да, да, да».
— Разговора тут на пару-тройку бутылок, укорочу. Суды, развод… я несноснейший человек-зверь, унижал мать Оксаны при ребёнке, угрожал побоями, пил, добрые соседи гуртом подтверждали шум и крики из нашего дома, а внука, оказывается, тёща увозила в Сиэтл от сумасшедшего отца, тайного пьяницы и изверга. Я пытался жену уговорить, тщетно, но последней каплей стал коллективный донос соседей и моей супруги на наших соседей — русскую семью из Таджикистана, с которыми я дружил. Работяги, глава семьи дальнобойщик, сын на стройке пахал, жена сына — сиделка в хосписе для стариков. Суть? Шумно себя ведут, дерево какое-то спилили за забором. У главы семьи уже были предупреждения за споры с дорожным инспектором, штрафы, а там с этим строго, такие находятся на пробации, то есть под наблюдением полиции. Их положение из-за доноса стало критическим. Я опустил руки, и… давай закруглятся, — резко закончил он.
Он не дал расплатиться Сафрону, пожал руку бармену и они вышли на проспект. Несколько минут шли, молча. Пересекая скверик Борис присел на скамью, похлопав ладонью по ней, Сафрон присел. Борис закурил, заговорил, нервно покручивая сигарету в пальцах.
— Разумеется, Сафрон, случай мой частный, из категории обычных бытовых житейских историй с тёщами-злыднями, мужьями и жёнами. М-да, бытовой, если бы не моя рефлексия и особый окрас событий. Разумеется, обо всём народе на примере упырей нельзя судить.  Римляне давно вывели: «Ad singula non valet universale», то есть, для единичного случая общее правило не применимо, или проще: индукция, как метод обобщения, приводит к ошибочным выводам. Однако…однако есть многовековая история наших отношений, а она заставляет мозг индуцировать. Ну, а теперь о ломехузах, приносящих деградацию в человейники. В плодородный славянский муравейник наших братьев, живших на западной окраине вблизи просвещённой Европы, ползучий гад заползал постоянно. Ещё в былинные времена с Востока, с хазарами, монголами и иже с ними, с Запада частили монахи католики, да чёрт знает кто ещё, — живенько там было всегда. У гастролёров с нами как-то не заладилось: с первой немчурой разобрался Александр Ярославич, вековое монгольское иго надорвалось под нашей сплочённостью, поляков из Москвы мы нагнали, победы праздновали в Париже и Берлине, шведов Пётр окоротил. Худо-бедно у себя мы шли в Сибирь, на Восток, дошли до океана, чаще встречая комплиментарное отношение местного населения. Но хватит истории, ты всё это знаешь. Украина всю свою историю, если применить медицинский термин, страдала иммунодефицитом к предательству, а ломехуза предательства — так называемое украинство, облюбовало эти чудные места давно. Болезнь прикрывалась свободолюбием, борьбой за независимость, что они сейчас выражают лозунгом «Украина понад усэ», звучит, как Deutschland ;ber alles, и мы знаем, как часть Украины боролись за эту «независимость» вместе с фашистами. Ломехуза любит раздрай и раздор в муравейнике, так и произошло с развалом Союза. Сила солому ломит, я имею в виду Советскую власть, когда этой силы не стало, ломехуза разных националистических направлений пробралась в республики, сея хаос и кровавый националистический беспредел, и на твою родину вползла, известно, что там происходило в тот период. Украина обязана была поражена сильней всех, — тлеющее украинство свидомых возгорелось, а западная ломехуза увидела слабое звено, и не проворонила свой шанс создать врага России. Все мы видели майдан 2014-го, пылающий Дом Профсоюзов в Одессе, уничтожение советских символов и невинных памятников русской истории и культуры, слышали кличи: москаляку на галяку, Украина це Эвропа. Все их президенты, за эти тридцать лет, все, Сафрон, изначально были поражены ломехузой украинства! Оставалось только красиво привести к власти клоуна, по мне не проявившегося пока себя в полной мере в роли злобного клоуна Пеннивайза, но ждать от него мира и порядка, учитывая роль его Западных кукловодов, мысль сомнительная. Сергей Андреевич и Алексей Данилыч, люди бывалые, с чуйкой, абсолютно правы в том, что столкновение неизбежно и правы в том, что наша власть не дооценивает остроты положения. Я с ними согласен и даже думаю, что война уже у нашего порога.
—  Ладно, — встал Борис, за ним и Сафрон, — нужно собраться и лететь, может быть удастся сына увидеть. Обнимемся?
Сафрон порывисто его обнял, задержав в объятии.
— Возвращайся, Борис, дома и стены лечат. Позвони, если будет возможность, мы тебя будем ждать.
   Борис рассмеялся.
— Я недавно перечитывал роман Чернышевского «Что делать». После, как всегда рефлексировал о дне сегодняшнем и, знаешь, подумал, что идея Николая Гавриловича о товариществах и кооперации имела бы смысл в нашем новом прекрасном мире. Объединение ячеек здравомыслящих единомышленников в товарищества и не под лозунгами квасного патриотизма, спускаемого сверху, а по принципу, — помоги ближнему делом и плечом, могло бы стать первым шагом к объединению. Я об этом думал с момента знакомства с твоим кругом. В нынешних обстоятельствах это вполне возможно, пусть вначале на дружеских отношениях. Уверен, такие сообщества возникнут и у них есть шанс к объединению.
— Удивительно! — воскликнул Сафрон, — а я уже давно об этом думаю, сколько прекрасных людей я здесь встретил! Я даже название придумал сообществу — «Свои люди».
  — Отличная фишка! — усмехнулся Борис. — Без этих помпезных упоминаний национальности, хотя, брат, некоторое коррупционное эхо присутствует в этом свои. Шучу, шучу, я бы укоротил название партии до простого «Люди». Держитесь друг друга и… береги Агнессу, она замечательный человек, Сафрон. See you in Russia, friend!
— Погоди! — остановил его Сафрон с загоревшимися глазами. — Сегодня утром, как только я встал, в голове у меня навязчиво вертелась абракадабра с этим Парето, стручками гороха, процентами. Собственно, только из вчерашнего разговора я узнал о существовании этого закона. Я сейчас вспомнил! Моя бабулечка! Она обожала всякие научные передачи, смотрела до конца, и тревожить её во время просмотра было нельзя. И вот как-то она сидела у телевизора смотрела какую-то экономическую передачу с умными дядьками в очках, а мы с другом Гришей, — нам по тринадцать, — сидели на кухне и играли в шахматы, а она смотрела телевизор. Входит к нам и говорит: «Чтобы стать человеком в высоком смысле этого слова нужно сделать всего-то 20% усилий, чтобы получить 80% результата. А если 20% всего человечества станут вкладывать усилия в этом направлении, оно достигнет 80% результата, а сильным мира сего больше не удастся морочить голову населению, угнетать его и отправлять на войны».
— Какая замечательная бабулечка! Советская! — восхищённо воскликнул Борис, — ассоциативное мышление! Это то, что сейчас стремительно исчезает в людях, вернее то, что выбивают из голов человечества. Не прощаюсь, брат, я вернусь.
 Он уходил твёрдой походкой, остановившись, помахал, Сафрон провожал его прямую спину взглядом, пока она не скрылась за поворотом. Домой он ехал на трамвае, осмысливая трагический рассказ Бориса. Та его страшная часть о нерождённом, убитом ребёнке, словно вросла в него, — ни о чём другом думать он не мог. Уже дома, нарезая мясо для ужина, порезав палец, он отбросил нож и вышел на балкон, думая о рассказе Бориса.
 «Аборт по медицинским показаниям — мера вынужденная. Разные могут быть для этого причины, это не зуб вырвать. Угроза здоровью матери, какие-то серьёзные аномалии плода, всё это после серьёзных анализов определяется, — думал он. — Иногда это, так называемые, трудные жизненные обстоятельства женщины. У моих дорогих Гриши с Софочкой эти обстоятельства были: ютились за ширмой в крохотной однушке старых родителей Гришана без шансов улучшить условия жизни. Но была спасительная любовь и жажда жизни, они скрепляли их сердца. Какие были трудные обстоятельства у Оксаны? Дом, благополучие, любящий муж, состоявшийся мужчина, любимый сын — её и Бориса, и если судить по рассказу Бориса, оба ждали появления на свет зачатый в любви плод.  Как смогли эти новые канадцы, беженцы земляки из вильной убедить Оксану сделать то, что она сделала? Какая чёрная родовая ненавистная кровь бурлила в холодных сердцах этих упырей? Но можно ли наговором победить любовь? В тёмных веках отец белой венецианки Дездемоны был против очень уж интернационального брака дочери с мавром Отелло, но победила любовь. Но рядом был Яго, обиженный тем, что Отелло обошёл его в карьере, с коварным планом мести. Он его вероломно выполнил. Невинная Дездемона погибла от рук переставшего слушать своё любящее сердце Отелло, поверившего своим ушам и голове. Голова, сердце… равнозначно ли уравнение: голова — сердце, сердце — голова? Казалось бы: 2 +1, как и 1+2, равно трём, но это холодная математика. Голова — шаткий довод при замолчавшем сердце, она зацикливается на проблеме, а сердце человека источник жизни и любви и оно не соврёт! Сколько раз бабуля поддерживала меня словами: «Не доверяй голове. Умей выйти из головы и войти в сердце». Я тогда уже знал это выражение мудреца Ошо и следовал ему — оно работало безотказно. Негативный опыт любви Бориса закончился его личной трагедией, но это же трагедия и Оксаны! Она женщина, носила ожидаемый плод, разве сможет она такое сможет забыть? Это никогда не исчезнет из её жизни. Возможно, однажды она ещё ответит себе словами Дездемоны, которая на вопрос о своей виновности, сказала: «Никто, я сама».
Сафрон вернулся в кухню, присел к столу. Он бездумно вертел стакан с остывшим чаем, глядя в тихо бормочущий телевизор. Шло политическое шоу. Участники горячо обсуждали удар Украины беспилотниками «Байрактар» по югу ДНР, неожиданно поставленные Турцией. Быстро пробежали кадры разрушений. Передёрнув плечами, он отвёл взгляд от экрана, невольно думая, что новости из Украины за последние десять лет, — а он смотрел их на разных ресурсах, — были полны крови, разрушений, какого-то безумного варварства. Кровавый пир зверств на Майдане в 2014, май в Одессе, где молоденькие девчонки весело разливали в бутылки коктейли Молотова, а мерзавцы добивали горящих людей. Мир видел зарёванные мордашки детей и слёзы матерей Донбасса, раскиданные для любопытных детей мины «лепестки», удары по больницам и рынкам, факельные шествия нацистов в Киеве, памятники, сброшенные с постаментов ликующими ордами.
«Сказились люди», — прошептал он, вспомнив выражение бабушки. Так она говорила, крестясь, когда видела по телевизору какие-либо страшные дела людей. «А ведь и правда сказились братья, — подумалось, — а вернее, сказил их коллективный Яго, свои предатели и Запад. Заокеанская ведьма, мадам Нуланд накормила отравленными печеньками с чёрной кровью, белотелую, чернобровую, певучую неньку, открыла вьюшку адовой печи. Вылетело на волю бесовское племя и растлило ещё вчера бывшее людьми человеческое племя. И прав был Борис со своей теорий о злыднях ломехузах, обольщающих муравейник, применительно к человеческому обществу».
Он взглянул на часы, пора было ехать к жене. В полупустом трамвае, глядя в окно на ставшие такими родными места, он вернулся мыслями к истории Бориса. В вспомнил, как рассказывал отцу Николаю перед поездкой в Питер, о любви к Агнессе. Как обрадовался батюшка, и как вдохновенно, с горящими глазами, окрепшим голосом, говорил он из послания Павла о любви. В церковной тишине слова звучали, как гимн любви. Беззвучно, одними губами, Сафрон одними губами прошептал: «Любовь долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится и не гордится. Она не ищет своего, не раздражается и не мыслит зла, а сорадуется истине. Любовь всё покрывает, всему верит, всего надеется и всё переносит, и никогда не перестаёт, в отличие от других даров».
По привычке он ушёл мыслями в мифы древней Греции, зная, что там можно найти примеры, которые в той или иной аллегорической форме дошли до наших дней, став в нашем мире общими местами по отношению к деяниям людей. «Но в мифах за всем стояли всевидящие могущественные Боги. Они карали, возносили, убивали и оживляли, принимали чью-то сторону или вредили упрямцам, — думал он. Беременную Корониду, изменившую ему со смертным человеком, Аполлон убил, но пожалел её ребёнка, вынул из её чрева и отдал на воспитание кентавру Хирону. Ребёнок стал тем самым врачевателем Эскулапом у римлян, а у греков Асклепием. Он воскрешал умерших, но когда Эскулап стал воскрешать людей за деньги, Зевс поразил его молнией, но и обожествил позже. В истории Бориса, убийство младенца было санкционированно не Олимпийскими богами, оно разрешено демократическими законами: мать сама решила убить дитя, по сговору с подземными чудищами, и со знающими дело пособниками в белых халатах, то есть, то есть… это убийство людьми, возомнивших себя Богами! Заказное и не подсудное деяние 21-го демократичного! Всё оформят юридически, будет и заявление матери и справочка врачей с печатями. И никакие Зевсы с Юпитерами не смогут защитить мать. А Борис? Борис любящий, ожидающий проявление своего семени в мире людей. Как можно это вынести?!
Слёзы навернулись на глаза. Он обхватил голову, быстро проговорил: «Этого я не расскажу Агнессе! Это нельзя говорить, это убьёт её».
8.

Утром за завтраком, Агнесса вглядывалась в его бледное лицо он, не выдержав, рассмеялся.
— Техосмотр пройден?
Агнесса покачала головой.
— Внешний осмотр на сомнительную четвёрку, а что внутри, дорогой мой? Как ты себя чувствуешь?
— Да, правда всё хорошо, голова не болит, настроение бодрое, овсянка — пальчики оближешь.
— Не отмазывайся. Наш малыш тобой недоволен, говорит, что хочет видеть папу здоровым. Я звонила Алексею Даниловичу, он готов с тобой работать.
— Согласен, я же практически серьёзно не занимался своим здоровьем, а указаниям врачей забывал следовать. Отдых в Кисловодске дал мне некоторую нервную разгрузку. Может быть, если после Кисловодска не произошло бы столько роковых событий, я, наверное, ещё долго мог продержаться в норме, но, увы, жизнь нас не спрашивает, что ей делать. Несочка, ты не забыла, что мы должны сосватать Захара?
Агнесса устало вздохнула.
— Может, попросим его повременить с этой акцией, а вначале ты встретишься с врачом? Он поговорит с тобой, выпишет на первое время какие-нибудь новые поддерживающие препараты, фармакология не стоит на месте. А Захар…Захар должен понять ситуацию.
— Что ты! Нельзя! Понять-то, он поймёт, виду не подаст, но представляешь, как обломается и обидится? Ты же знаешь эти его штучки, типа, пацан сказал — пацан сделал.
—  Родной мой, давай я с ним переговорю, постараюсь убедить его немного переждать.   Здоровье друга должно для него чего-то стоить, а Любаша никуда от него не убежит.
Сафрон умоляюще сложил руки на груди.
— Нессочка, Несочка, я же не лежачий, голова в порядке, ноги ходят. Давай покончим с этим делом. Завтра, послезавтра, какой смысл тянуть? Знаешь, наш Захар не хиромант и не любитель быстрых решений, но всегда удивляет меня своей сверхрациональной жизненной интуицией. Уверен, здесь не дурость его, не упрямство, не закипающие гормоны, думаю, он прочувствовал нечто, какую-то суть момента, что заставляет его спешить.
После завтрака он позвонил Клавдии Дмитриевне. Она обрадовалась, расспрашивала о Баку, здоровье Агнессы, о Захаре, сказала, что ждёт их завтра часа в четыре пополудни. Звонил Захар, долго и довольно пыхтел после сообщения Сафрона, пробурчав: «Ты там вначале не встревай, пусть Агнесса начнёт, от женщины к женщинам лучше заходит». — «Психолог», — расхохотался Сафрон.
Они ехали к Головчиным в машине Захара. Он, по всему, недавно вышел из парикмахерской, волосы были уложены волосок к волоску, лицо идеально выбрито, парил пряным парфюмом. Новый серый и строгий костюм на его спортивной фигуре сидел безукоризненно, белейшая рубашка и новые же туфли, которые по всему ему жали, дополняли имидж серьёзного делового человека.
Сафрон видел, что друг, привыкший к свободной молодёжной одежде и спортивной обуви, злится, скован, и с трудом сдерживал смех, думая, что не хватает только розы в нагрудном кармане и ещё о том, что Захар не сбежит, как Подколесин со сватовства.  Вспомнил он, как Захар потешался над ним во время сборов на именины Агнессы, и как он сам проклинал тесные дорогие туфли и одёргивал, как школяр пиджак, чувствуя себя в костюме водолазом в скафандре. Но подтрунивать над Захаром он не решился, а уж тем более хвалить его новый костюм было опасно: «комплимент» костюму в таком нервном состоянии, он мог вполне принять за подколку.
Агнесса тоже прочувствовала истину момента, говорила ни о чём. Захар был взрывоопасен, молчалив, явно мандражировал. Только уже когда припарковались у дома Головчиных, он жалобно начал: «Агнессочка Станиславовна, ты уж это…», и не окончив, с отчаянием махнул рукой: «Короче…».
Дверь им открыла Надежда. Оторопело оглядев компанию, вытаращила глаза на Захара, с ног до головы оглядела Агнессу и пригласила в дом. Встречала их Тамара Мурадовна. Погладила по плечу Сафрона, Захару подала руку, расцеловалась с Агнессой. Усадив их на диван, выкатила мать. Гости привстали с дивана, бледный Захар стеснительно топтался.
  — Чего это вы, как перед генералом встали? — сверкнула глазами Клавдия Дмитриевна, — присядьте, в ногах правды нет.
Она оглядела компанию, задержав взгляд на Захаре, хмыкнула.
— Захар, ты с какого-то светского раута к нам?
Захар, было, открыл рот, чтобы ответить, но Клавдия Дмитриевна, усмехнувшись, повернулась к Агнессе:
— Аганя, ты прекрасно выглядишь.
— Спасибо, мама, как вы?
 — С божьей помощью, доченька. Сафрон ты нездоров? Опять похудел, бледен. Аганя, ты плохо его кормишь, мужчинам нужно мясо, много жирного мяса. Вы, не на модное ли вегетарианство подсели? Не всё, что хорошо рисоеду буддисту, хорошо русскому.
— Мы едим, что захочется и когда захочется, — рассмеялась Агнесса.
Тамара Мурадовна неслышно отошла к столу помогать наводить последние штрихи Надежде. Надежда периодически бросала взгляды на гостей, задерживаясь на окаменело застывшем Захаре с весело вспыхивающими глазами.
Клавдия Дмитриевна вздохнув, повела глазами на Захара, но опять ничего не сказав, отвела взгляд.:
— Любаша звонила, едет домой, она уже рядом. Приедет, сядем за стол, никого больше не ждём сегодня.
 За отрытой дверью послышался дробный постук каблучков с лестницы и в гостиную влетела раскрасневшаяся Любаша. Как вкопанная она остановилась и уставилась на заёрзавшего на диване Захара. Заторможенно оглядела всех, тихо сказав:
— Здравствуйте.
— Иди, мой руки, стрекоза, и за стол. Мы всех уже уморили голодом, ожидая ваше величество, — сказала Клавдия Дмитриевна, — дорогие гости, прошу к столу.
По обе его стороны было по три стула. Клавдия Дмитриевна в коляске и Тамара Мурадовна расположились в торцах стола, друг против друга. Агнесса, Сафрон и Захар сели на одной стороне стола, на другой стороне сидела Надежда. Когда из ванной комнаты, опустив голову долу, вышла Любаша и села рядом с сестрой, Клавдия Дмитриевна, пристально глянув на любимицу, вздохнула, придирчиво оглядела стол и подняла брови.
— Доченька, а это откуда? — показала она на блюдо с фаршированными портулаком солёными баклажанами.
— Агнесса с Сафроном из Баку привезли, мама. И ещё много чего, что у нас закончилось: сумах, душицу, мяту, сушёную алычу, семена кинзы, виноградные листья для долмы, корень сельдерея, вино, коньяк, настоящий сгущённый гранатовый сок, кизил, шекинскую пахлаву, две большие сумки.
Клавдия Дмитриевна довольно крякнула.
— Молодцы, уважили, а у нас, господа, сегодня плов. Что кому нравится, ищите на столе, Надюша, Любаша, поухаживайте за гостями. Сафрон, налей мне коньяка, пейте, что кому хочется вино, коньяк или сок. Общий тост за встречу, за то, что мы с Божьей милостью живы и за то, что впереди лучшие времена.
Опустив голову, Любаша ковырялась вилкой в тарелке, какое-то время все молчали, напряжение за столом росло. Пригубив коньяка, Клавдия Дмитриевна нарушила молчание:
— Захар, ты какой-то квёлый сегодня, как воробью плова себе положил, не пьёшь.
Захар, вздрогнув, оторвал взгляд от тарелки, брякнув:
— Я за рулём, Клавдия Дмитриевна.
—Так я не предлагаю тебе пить. Разве правила дорожного движения запрещают сытно поесть? У тебя вид влюблённого юноши, у которого пропал аппетит.
За столом стало тихо, все уставились в тарелки, Любаша побледнела. Захар покраснел, поняв, что сморозил несуразицу и ляпнул ещё большую:
— Правила не запрещают, но умеренность в еде показана склонным к полноте.
Сафрон с Агнессой еле сдержали рвущийся смех, Тамара Мурадовна, со смешинкой в глазах, сосредоточенно смотрела в тарелку. Надежда стала быстро поправлять рассыпавшиеся салфетки, Любаша покраснела ещё гуще, а Захар, кажется, осознав свой прокол, заёрзал, растерянно заморгав.
— Браво, Захар, ну прямо-таки, как английский аристократ выразился, — Клавдия Дмитриевна быстро глянула на Любашу, — человек, который во всём находит рациональное и позитивное, никогда не пропадёт. Ну, ладно, Аганя, расскажи, как себя чувствуешь, о впечатлении, которое на тебя произвёл Баку, о друзьях Сафрона, о венчании, всё рассказывай.
Клавдия Дмитриевна и дочь уже знала о предложении Захара Любаше — сработал «испорченный» семейный телефон, Любаша, конечно же, не смогла долго носить в себе тайну и рассказала сестре о предложении Захара. Та, однако, восприняла новость спокойно и даже сказала, что это нормально, мол, если любишь, нечего тянуть, Люба надула губки, а Надежда сразу нашептала матери. Тамара Мурадовна в свою очередь рассказала матери. Они обсудили историю и сошлись на том, что это не худший вариант. Захар им нравился, а когда Любаша рассказала им об истории с хулиганами кавказцами и его отважном поведении, Клавдия Дмитриевна восхищённо, воскликнула: «Ай да молодец, мужчина! Джигит!».
 В разговоре с дочерью она здраво рассудила, что новомодные молодёжные отношения уже сыграли плохую шутку с Наденькой и Верочкой, что такие случаи у молодых нынче сплошь и рядом, а запретить любить они не в их силах. Они решили, что если Любаша скажет да, не будут противодействовать этому, а скажет — нет, что ж, нажимать не будут, поберегут девичью гордость и волю, подождут дальнейшего развития событий, —   время всё поставит на свои места, как водится в жизни.
Когда отдали дань кулинарному искусству Тамары Мурадовны, а Агнесса и Надя с Любашей привели в порядок стол, сели чаёвничать. Улучив момент, Захар толкнул Агнессу коленом, выразительно на неё посмотрев.
Выждав, она взяла Сафрона за руку, они поднялись. Поклонившись Клавдии Дмитриевне и Тамаре Мурадовне, которая в этот момент накидывала шаль на плечи матери, она сказала:
— Дорогие Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна, мы пришли сегодня к вам по поручению нашего друга Захара, который доверил нам деликатнейшую миссию, просить от его имени руки вашей внучки и дочери Любаши…
Любаша поперхнулась чаем, опрокинув стакан, бросилась в спальню, закрывая лицо руками, мать и Надя ринулись за ней. Захар с плотно сжатыми губами и малиновыми пятнами на щеках положил руки со сжатыми кулаками на стол, глаз у него дёргался.
— Вот как?! Начинание прекрасное, присядьте, дорогие сваты, в ногах правды нет. Захар, успокойся, пожалуйста, мне, старой вороне, такое сватовство приятно, сынок, честно скажу. Но каково стрекозе-то, дружочек? Пришёл бы один, без приглашения, спокойно бы поговорили вместе с Любашей, а там бы, глядишь, и решили бы проблему, — спокойно и ласково произнесла Клавдия Дмитриевна.
Агнесса встала.
— Извините, мама, я пойду к Любаше.
— Иди, детка, иди, погорюйте, хе-хе, за бабское счастье. Не расстраивайся, Захар, стрекоза никуда не улетит, но ты, однако, хват (хихикнула она по-старушечьи), психолог, одним махом решил всё разведать, посмотреть, как мы все поведём себя. По мне, это не плохо, все пути к любви хороши, кроме подлых и корыстных. Мужчина должен быть стражем семьи, а человеческая хитрость и ум ему не помешают, мудрость же — дело наживное, жизнь заставит. Говорят, дуракам везёт, но им до поры везёт, мужчина не должен быть дураком и слюнтяем — вот мои критерии, сынок.
Из спальни вышли Агнесса с Тамарой Мурадовной, сели за стол. Тамара Мурадовна, улыбаясь, погрозила Захару пальцем.
— Захар, не всегда нужно себя держать бесстрашным гладиатором или решительным самураем, иногда женщине, важно, чтобы самурай склонил перед ней голову, стал на колено и поклялся в любви.
Сафрон смотрел на друга, и ему казалось, что тот вот-вот спрячется под стол. Он с обожанием посмотрел на Тамару Мурадовну, прижал руки к груди, воскликнув:
— Тамила ханум, какое же вы дорогое восточное чудо! Да не оставит вас Бог, он вас видит, видит...
Клавдия Дмитриевна вытерла платком глаза.
— Золотые слова, сынок. Давайте сделаем так … без обиды, Захар джан. Сафрон, Аганя, оставьте мне его, хе-хе, на съедение, вызовите такси и езжайте домой. Приезжайте ко мне в ближайшее время, нам нужно поговорить.
Агнесса с Сафроном, тушуясь, встали, до входной двери их провожала Тамара Мурадовна.
Когда она вернулась в гостиную, мать говорила Захару:
— Женитьба — дело важное и серьёзное, сынок. С милым рай в шалаше прелестная поговорка, но истина хрупка и часто разбивается об острые шипы не всегда доброй жизни. Отвези меня в мою келью, сядем и спокойно побеседуем, мне бы хотелось узнать о тебе и твоей семье побольше.
Захар встал, как деревянный, и покатил коляску. Проводив их взглядом, Тамара Мурадовна крадучись прошла к девичьей комнате, дверь была чуть приоткрыта, она остановилась. Из комнаты доносился хохот. Она заглянула в проём между краем двери и коробкой: Надежда стояла с книгой в руке, Любаша придушенно хохотала в подушку.  Давясь смехом, Надежда с выражением читала: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазаровича…» — «Да, пожалуй, прибавить к этому дородности Ивана Павловича, — оторвала голову от подушки, залившись смехом Любаша, и они с Надеждой, закончили, расхохотавшись дуэтом: «Я бы тотчас же решилась». Люба вскочила с кровати, девушки обнялись, а Любаша, прыснула: «А Захару на голову надеть тогу, лавровый венок римского патриция, костюм на нём сидел, как на дровосеке».
Сдерживая смех, Тамара Мурадовна закрыла рот ладонью и на цыпочках вернулась в гостиную, бормоча: «Какие же они ещё маленькие, какие дурашки, мои смешливые мартышки».
9.
Целуя Сафрона перед уходом на работу, Агнесса сказала, чтобы он не волновался, не переживал и не приезжал за ней сегодня, поскольку она едет с Саввой на его машине в область в загородный дом богатого Буратино, горячо желающего получить средневековый интерьер в своём дворце. Они могут задержаться, домой её привезёт Савва.
Когда она вышла, Сафрон вышел на балкон дожидаться её выхода на улицу, это у них стало ритуалом. Перейдя улицу, Агнесса останавливалась, задирала голову к балкону, улыбаясь, махала ему рукой, а он ей. Перед тем, как исчезнуть за поворотом, она ещё раз останавливалась и ещё раз попрощалась с ним.
 Всегда после этого Сафрона охватывало кратковременное чувство неизъяснимой пустоты, возникшей в квартире, но это чувство быстро проходило, когда он совершал обход квартиры. Везде он видел её: в спальне жил её запах, в гостиной корзинка с клубками шерсти и спицами возвращала её уютный образ, сидящей с поджатыми ногами на диване со спицами, в кухне каждая мелочь говорила о пунктуальной хозяйке, у которой всё под рукой и рационально распределено.
Больше всего он любил бывать в студии. Работая, Агнесса любила, чтобы он сидел в уголке на табурете, и часто спрашивала его мнение. Выслушивала его молча, принималась за работу, отходила в сторону и опять спрашивала его мнение, а заканчивая работу, целуя, непременно говорила: «Ты мне очень помог, родной», а он смеялся: «Как муха, сидевшая на рогах пашущего быка». — «О, нет, — смеялась она, обнимая, — ты пахал вместе со мной, оттого и нюансы получались».
Вот и сейчас он зашёл в студию. «Что-то изменилось в «Балтийском пейзаже», что-то придавшее чуть больше спокойствия волнам? Когда успела? Ночью вставала?» — с нежностью думал он. В средневековом Сафроне во в флорентийском берете, тоже нечто неуловимо изменилось. Сафрон включил софиты и рассмеялся: «Горчинка в улыбке! Она её всё же поймала».
 Он полистал листы с карандашными набросками: Головчин — в тоге римского сенатора с лавровым венком на седой голове скалил лошадиные зубы, чуть заметные рожки торчали из венка, в лице чванливость и похоть. Троица обнявшихся весёлых и чумазых молодых парней в гимнастёрках весело смотрели в мир, на земле валялись автоматы и каски. Сафрон вгляделся: «Савва, Иннокентий, Афоня!»
Недавно он расспрашивал о них у Агнессы. Она рассказала, что лет шесть назад познакомилась с ними на вернисаже, они пригласили её в свою тусовку.  Это был такой неформальный тёплый и тесный клуб продвинутого питерского андеграунда. Было весело, интересно и без пошлятины, она несколько раз ходила туда. Рассмеявшись, говорила, что Афоня, стоя на колене, галантно просил её руки. «Да он же и сейчас в тебя влюблён! Он так на тебя влюблённо смотрел на твоих именинах! — воскликнул Сафрон. «И я его люблю сестринской любовью, — ответила Агнесса, — не будь мавром, родной, пожалуйста». Дальше её отношения с троицей друзей соединились и делом. Савва с Иннокентием, выпускники архитектурного института и свободный художник, недоучившийся в Литературном Афоня, пригодились ей, став друзьями и надёжными компаньоны.
 Когда у неё случались, так называемые, дизайнерские халтурки, они работали вчетвером. Они подбирали надёжную бригаду строителей, которые выполняли грубую строительную работу, электрику, сантехнику и прочие пожелания владельцев домов. Друзья были не только мастеровиты, это были люди знающие своё дело, профессионалы с крепкой теоретической базой, практическим опытом, пространственным мышлением и знаниями распределения красок и тонов, универсалы.
 Для напыщенных негоциантов Иннокентий мог отлить и гипсовых Венер, наяд с лицами их жён, чванливого бизнесмена в полный рост в царственной позе, карнизы отлить «как в Эрмитаже», панно цветное сотворить. Вообщем, троица была не заменимой командой, поскольку кроме своей работы они строго контролировали работу строителей и не давали им наделать «косяков». Денежки команда делила поровну на четверых, в если скупые хозяева начинали ловчить при расплате, в дело вступала Агнесса со своим очарованием, а однополчане, как три былинных богатыря, всегда были готовы отстоять свои кровные деньги.
В мастерской на полке он заметил большеформатный альбом, который раньше не видел и открыл его. С удивлением он перелистывал листы. Агнесса отдавала предпочтение пейзажной живописи, но здесь были эскизы обнажённой хрупкой женщины. Женщина с распущенными длинными и волнистыми волосами стояла у кустов папоротника, покрытого росой, чуть наклонясь к кусту, лицо вполоборота обращено к зрителю, сложенные рядом ладони с каплями воды поднесены к лицу.
 Альбом весь был в эскизах этой женщины у кустов в разных вариантах. На последнем листе эта же женщина стояла у кустов с девочкой, спинами к зрителю, их лица вполоборота были обращены к друг другу, они держались за руки. Что-то мучило Сафрона, что-то было спрятано в этих рисунках, притягивало. Он ещё раз просмотрел рисунки, но ничего не вывел из обзора.
За чаем на кухне, он стал дочитывать «Чёрный обелиск» Ремарка, но прочитав две страницы, закрыл книгу, захандрил, вспомнил, как мама с отцом по очереди читали эту книгу, иногда похохатывая, как отец с друзьями обсуждали книгу и смеялись. Книга должно быть весёлая, решил он тогда и сел в кресло с книгой, но отец сказал, что ему ещё рано читать такое. Он удивлённо спросил у него: «Это же весёлая книга? Вы же так хохочете!» — «Не очень-то весёлая, — ответил отец с улыбкой, — а, впрочем, читай. От этой книги худа не будет, перечитаешь, а лет в восемнадцать ещё раз прочтёшь по-другому, а в тридцать совсем по-новому». И он читал, погружаясь в какой-то фантастический мир и время людей, жизнь которых не укладывалась в то, что он знал и видел в свои двенадцать лет. Читал, и ему не было смешно — становилось страшно.
Он закрыл книгу, думая: «За каждой прочитанной книгой какой-то кусок твоей жизни, изжитое время других мыслей, бед, радостей, людей». Он прошёл на балкон. День сиял, небо было ясным, проспект жил шумной воскресной суетливой жизнью. «Целый день ничего не делать?» — зудело в голове, он позвонил Захару. Тот шёпотом, перед кем-то извинившись, тихо проговорил: «Брат, не могу сейчас говорить, мы с сестрой у нотариуса, я перезвоню, здесь сплошной юридический абырвалг».
Сафрон уже решил собраться и сходить к Соборной мечети и в Петропавловскую крепость, но его остановил звонок Саши.
— Привет, нас тут с Ге;рой дед конкретно припахал. Вот сжалился, объявил на полчаса перекур, — смеялся Саша, — я и решил вам позвонить. Как жизнь молодая?
— Один дома, скучаю, чем же он вас нагрузил?
— Обои клеим. Вчера мы с Геркой весь день старые снимали, мебель переносили, стены чистили, грунтовали, мусор выносили. Бабушка прибралась, мы сегодня всего две полосы за три часа наклеили, третью испортили. Нелёгкое это дело, доложу я вам, особенно когда дедуля командует и злится.
Сафрон мгновенно отбросил свои планы. Пообщаться с Сергеем Андреевичем, Ольгой Николаевной, мальчишками, поработать? То, что нужно сегодня, чтобы не закисать!
— Я к вам. Через полчасика буду. Я специалист высочайшего класса по поклейке обоев, раз пять с отцом клеил, опыт есть.
Через полчаса с пакетами из KFC он звонил в дверь Голубятниковых. Карацюпа был начеку, с удовольствием обнюхал пакет, повиливая хвостом. Сергей Андреевич пожал руку, но без прежней демонстрации силы, рукой вялой, безжизненной. Мальчишки с весёлыми мордашками улыбались, Ольга Николаевна обняла его, тихо спросила о здоровье Агнессы. Ему нашли треники и старую майку. Такие обои, в метр шириной, ему ещё не приходилось клеить, прочитав инструкцию, он расхохотался. 
— Техника в руках дикаря груда металла, инструкции нужно читать, неучи. Один мой знакомый, как-то вместо закрепляющего препарата выпил слабительное, представляете, что с ним случилось? Вы, что обои клеем намазывали? Так и месяц можно их клеить и косяков наделать. Это какая-то новая технология, в инструкции рекомендуют клей наносить на стену, нарезать полотна не нужно, а рулон просто раскатывать по ходу наклейки
— Без отвеса клеили, на глазок? — посмотрел он на стену.
Саша толкнул Германа в бок, рассмеялся:
— Дедушка сказал, что у него глаз, как алмаз.
Сергей Андреевич засмущался.
— Ну, маленько накосячили, вижу.
Сафрон приказал принести шнур, какую-нибудь большую гайку, карандаш, канцелярский нож, рулетку, ножницы, молоток. Из гайки и шнура сделал отвес, отмерил на стене ширину нового полотна, показал Гере, как намазывать валиком клей на стену, сам залез на стремянку. Через полчаса было наклеено одно полотно. Ещё через час дошли до угла комнаты. У окна работа замедлилась, и довольный Сергей Андреевич объявил обед.
Сафрон выложил на стол свои дары, Ольга Николаевна принесла блины и компот. Сергей Андреевич был бледен и молчалив, это действовало на всех, обычной дружеской беседы не выходило, мальчики переглядывались.
— Серёжа, может ты приляжешь, передохнёшь? Ребята теперь сами справятся, — глянула на мужа приметливая Ольга Николаевна. Согласно кивая, он встал.
 — Пожалуй, не повредит, лапонька. Орлы, через полчаса за работу, слушаться Сафрона.
— Дед плохо себя чувствует сегодня, — тихо сказал Саша, когда Сергей Андреевич ушёл.
— Так зачем его тревожить? Он и правда неважно выглядит, справимся сами, пусть отдыхает, — встал Сафрон, — доклеим стену у окна и перейдём на другую сторону. Давайте стол отодвинем.
В это время из спальни выскочил Карацюпа и рванул в прихожую. Из неё послышался грохот, матерная ругань, возглас: «Отвали, псина», затем появился пятивший задом Карацюпа с поднятым загривком, а за ним пошатывающийся Матвей с пылающими щеками.
— Блин, что это вы прихожую завалили? — вскинулся он, а увидев на стене обои, ухмыльнулся, — а-а-а, труд сделал из обезьяны человека…привет всем правильным людям. Оба-на! И Сафрон вездесущий здесь, хе-хе, как же без него… я вам не помешаю, работайте. Всего на пять минут забежал, чемодан соберу и выметусь, такси ждёт. Сафрона слушайте, он широкопрофильный специалист, всё может.
Сафрон вспыхнул, нельзя было не услышать в словах и тоне Матвея грубой издёвки. Саша, побледнев, растерянно заморгал, Гера затоптался с пунцовыми щеками, Карацюпа рванул в спальню, а Сафрон ничего не успел сказать — Матвей скрылся в своей комнате, хлопнув дверью.  Когда он появился с чемоданом, из спальни вышла Ольга Николаевна и замерла.
— Матвей!  Куда ты, сынок, милый, присядь, поешь…
— В рот не полезет, — скривился он, — всем пламенный привет, будьте здоровы.   Сафрон всё ещё стоял окоченев. Для выяснения отношений с Матвеем момент был совершенно непригоден: нужно было пощадить Ольгу Николаевну и тут появился Сергей Андреевич, а с ним трусивший за ним с поджатым хвостом Карацюпа.
— Что за шум? — начал он и осёкся, — а-а-а, блудный сын вернулся.
Матвей осклабился, глумливо поклонившись.
— Блудный, приблудный, дражайший папочка, моё вам почтение.
Ольга Николаевна закрыла лицо руками, выдохнув жалобно.
— Сынок…
— Далече собрался? — сузил глаза Сергей Андреевич, жена схватила его за руку, — Серёжа, Серёжа…
— Отсюда не видно, — ухмыльнулся Матвей.
Сергей Андреевич сделал к нему шаг, мягко освободившись из рук жены.
— Спокойно, спокойно, давай-ка пройдём к тебе в комнату, поговорим. Тебе не стоит никуда сейчас ходить в таком состоянии, — Сергей Андреевич сделал ещё один шаг к сыну.
Сафрон смотрел на Матвея, он видел наполняющиеся влагой глаза, что он еле сдерживается, чтобы не расплакаться, а пьян основательно.
— Не о чем говорить, — Матвей взялся за ручку чемодана, — всё переговорено.
И тут Сашу, как ветром сдуло! Подлетев к Матвею, он схватил его за руку, умоляюще проговорив:
— Погоди, Матвейка, погоди, не уходи, поговори с дедушкой, прошу тебя, ты даже представить себе не можешь, как ты нам сейчас нужен, как нам всем тяжело.
— Обои-то клеить? — скривился Матвей, выдернув руку, — успел уже доложить любимому деду, Павлик Морозов? Моя жизнь — моя жизнь, всё, всё, прощайте, не доставайте.
 Сергей Андреевич недоуменно глянул на жену, Сашу, с красными пятнами на щеках.
— Александр Сергеич, он назвал тебя Павликом Морозовым? Что за тайны Мадридского двора, Саша, Ольга?
Саша опять схватил Матвея за руку.
— Если уйдешь, я сейчас же всё расскажу дедушке!
— Вот привязался, пусти, щенок, — опять вырвал руку Матвей, Сергей Андреевич придержал зарычавшего пса за ошейник. Саша повернулся к деду.
— Дедушка, Матвей…
Матвей не дал ему окончить. С яростью в лице замахнулся на Сашу и ударил бы, если бы не Сафрон, сделав быстрый шаг, не перехватил его руку. Побагровевший Матвей пытался вырвать руку, но Сафрон держал крепко, глядя ему глаза.
— Ты-то еще, зачем здесь, дурачок бакинский, миллионер из трущоб, — хрипел Матвей, пытаясь вырвать руку, а Сафрон неожиданно убрал руку, сказав, глядя ему в глаза:
— Бей! Бей! Может легче станет.
—Матвей! Господи, Господи, сынок! — срывающимся голосом простонала Ольга Николаевна, Сергей Андреевич смотрел на сына оторопело.
Сафрон глядел в глаза Матвею, тот, трясясь, стоял с занесённой для удара рукой, но вдруг обмяк, и, шепча побелевшими губами: «Идиот, идиот, идиот, идиот», как ребёнок шмыгнул носом, обмяк, схватив чемодан, бросился к входной двери.  Сафрон, безвольно опустив руки, подрагивая, остался стоять там, где случилась их стычка с Матвеем.
— Матвей! — выкрикнул Сергей Андреевич, бросаясь за ним, но перед его носом оглушительно хлопнула входная дверь, а из комнаты послышался истошный крик Саши: «Бабушка-а-а!». Сергей Андреевич заторможенно повернулся. Через миг он уже обнимал оседающую на пол жену, которую пытались поддержать Саша с Ге;рой. Сафрон дёрнулся и подбежал помочь.
— Оленька, Оленька, — трясущимися губами шептал Сергей Андреевич со слезами на глазах.
 Её уложили на кровать. Саша предупредительно открыл окно, Сергей Андреевич, поглаживая её по голове, всунул ей в рот таблетку валидола, она открыла глаза и улыбнулась. Саша плакал, обхватив голову руками, его крепко обнимал красный от напряжения Гера, Сафрон жадно и нежно смотрел на такое милое лицо Ольги Николаевны, а она тихо сказала:
— Сафрон, подойдите ко мне, пожалуйста.
Он заторможенно приблизился, она взяла его руки в свои:
— Прости его, пожалуйста, он всё осозна;ет, я уверена и извинится.
Сергей Андреевич приобнял Сафрона с повлажневшими глазами.
— Добре, добре, бакинец, не уходи, Герман, и ты погоди.
Он вышел из спальни через полчаса, присев к столу, оглядел всех светлым взглядом.
— Оленька маленько пркорнула. Такие вещи, господа конспираторы, нельзя скрывать, их нужно на корню рубить. Чего вы молчанием добились? Ждали, когда он сам поймёт? Скрывать преступление, тоже преступление. Жаль, что он в армии не служил и желательно было б в погранвойсках, там бы его вразумили бы по-братски, м-да, на всю жизнь.
— Дедушка, но ты же заскандалил бы с ним, знаешь же, как он воспринимает твои нотации, и бабушка бы расстроилась, — сказал Саша, — мы тебя жалели.
— Дожалелись, — вздохнул Сергей Андреевич, — съел волк кобылу, оставил хвост да гриву. Ладно, утро вечера мудренее, разберёмся.
— Мы доклеим обои, дед, — сказал Саша, поворачиваясь к Сафрону, тот кивнул.
— Оставьте, какая уж тут поклейка, — устало махнул рукой Сергей Андреевич. — не стоит делать работу на нервах. Спасибо, Сафрон, что пацанов просветил, они сами теперь доклеят, да, пацаны?
— Акуна матата, нам ещё Даша завтра поможет, — рассмеялся Саша, а с ним и Гера. 
— Матата, матата, маета человеческая, — вздохнул Сергей Андреевич и посмотрел на Сафрона.
— Прости нас за испорченный день, дружище. Агнессе горячий привет, она у тебя замечательная. Заходи к нам в любой час, с ней приходи, с Захаром.
 Сергей Андреевич с Сашей и Карацюпой проводили Сафрона до двери. Когда они вошли в кухню, Ольга Николаевна с Герой накрывали на стол. Стол чайный — чай, варенье, горячее печенье хворост. Сергей Андреевич посмотрев на жену, как коты смотрят на разделку рыбы, погладил её по плечу. «Ты прям хвостом сейчас завиляешь», — улыбаясь, она принесла из холодильника графинчик коньяка, — одну рюмочку, котяра».
Сергей Андреевич, поцеловал ей руки и, крякнув, выпил, мальчишки рассмеялись. Немного помолчав, похрустывая хворостом, Саша сказал: «Такого Сафрона я себе не представлял. Ну… он как бы такая белая ворона, умница и тихоня, которого все уважают и любят и вдруг такая решительность». — «Дорога; ложка к обеду, — задумчиво произнёс Сергей Андреевич, — служил у нас в отряде паренёк, упокой Господи его геройскую душу, Синцов Алёша. Тихоня, «Евгения Онегина» наизусть знал, три языка, один у мамы. В наряде его пара нарвалась на вооружённых перебежчиков. Одного гада напарник, Тимур Оздоев, сразу завалил, второй из-за камня выскочил с автоматом, а Серёжа грудью Тимура прикрыл, м-да. Оля, я выпью за героя?» Жена погладила его по голове, а он, выпив и помолчав, сказал: «У Сафрона сердце чистое, отсюда и ум у него сердечный».
А Сафрон шёл к дому пешком. Солнце припекало, улицы были заполнены гуляющим людом, по Неве оживлённо сновали катера. Шёл словно на автопилоте, а в голове прокручивался один и тот же кадр: злобное перекошенное лицо Матвея, его занесённая и подрагивающая рука и расширенные безумные глаза. Они смотрели друг на друга. Матвей с яростью, он — смиренно. Нечто мучило сейчас Сафрона, чему он никак не мог дать определение. В голове опять и опять прокручивался этот кадр, и он остановился, пытаясь сосредоточиться. И озарило! Перед тем, как он опустил руку, выражение глаз Матвея несколько раз за секунды, менялось. Они влажнели, злоба сменялась растерянностью, болью, раскаянием, а в последний миг — растерянностью и стыдом! Сафрон рассмеялся, проговорив: «А это его — «идиот, идиот, идиот», было уже холостыми выстрелами в воздух, сделанными механически — ему стало стыдно. Наконец-то!».

10.

 Агнесса в сообщение писала, что будет дома часа через два. В квартиру он поднимался прыгая по ступенькам, как школьник, сдавший экзамен, напевая: «Моя Агнесса, Агнесса моя, моя Агнесса, Агнесса моя скоро придёт»
К её приходу  пожарил котлеты, нарезал салат из помидоров и огурцов, сервировал стол на двоих и украсил вазой с нарциссами. На звонок радостно кинулся к двери. Хохочущая Агнесса была не одна, с Савелием, но прижала его к себе, задержав в объятьях, глянула в глаза пронзительно и нежно, расцеловав, Савелий крепко пожал ему руку.
— Ребята, занесите сумки в кухню, я сейчас быстро соображу перекус, — бросила она, направляясь в кухню, и тут же из кухни раздался его вскрик, — ба, да тут мой милый муж уже накуховарил!
 Савелий принюхавшись, стукнул Сафрона по плечу, весело воскликнув:
— Дай колбасы, отчаянный мой кормчий! Разбей о скалы мой усталый челн! — Любовь моя, котлету мне, котлету!
Сафрон поставил на стол приборы, через минуту достал из микроволновки котлеты. Агнесса была оживлена, весело потирая руки, села за стол, возбуждённо тараторя:
— Как же я голодна, родной, и как приятно, когда тебя ждёт заботливый муж. Нужно было бы обмыть состоявшуюся сделку и аванс, но Савва за рулём. Сафрон, жаль, что ты не видел весь процесс, это гениально! Барин наш, как Плюшкин бился за каждую копейку, мои мушкетёры Афоня, Кеша, Савва и я, контратаковали крупными силами, убеждениями и доводами. Это поистине было Ватерлоо местного значения! А когда мы ему показали сайт с нашими работами, отзывами богатеев и чудное портфолио с образцами наших работ, стал таять. Его как громом поразила статуя одного его коллеги, сидящего в крытой беседке с поднятой рюмкой, просто глаз не мог отвести, у него был вид туземца, увидевшего велосипед! А когда Савва сказал, что мы в качестве подарка, бесплатно вставим в панно русалку с лицом его молодой жены с окунёвыми губами, а она, сжав ему локоть, проныла: «Васенька!», он потёк. Фу-у, что-то меня понесло! Нужно было снять видео.
— Охмурили сообща, — продолжил Савелий, — под сладкий лепет мандолин, как говорил Остап Бендер. — прикинь, Сафрон, тип внёс в будущую копию себя важные коррективы, потребовал значок с флагом России на лацкане пиджака, прибрать живот, а на правую руку надеть элитные часы!
Сафрон рассмеялся.
— Да я же такого делового че;ла видел в поезде, когда ехал с Захаром в Питер.
— Да их таких, — махнул рукой Савелий. — Дальше смешнее. Я нежно подковырнул, мол, какой марки должны быть часы, заставив призадуматься, наверное, не одними владел, а я вежливо спросил: «А может быть, уважаемый, во время застолий в беседке, вы будете надевать на руку вашей гипсовой копии настоящие часы, так чуть дешевле выйдет?» Он задумался, бросил взгляд на боевую подругу и сказал: «Я подумаю над предложением».
Cафрон расхохотался, Савва покачал головой.
— Непростой чёрт, калькуляторщик, крови он ещё у нас попьёт. Преданный России гражданин, один из пристроившихся к какому-нибудь бюджетику и посасывающий. Сколько же таких «преданных» чертей, чёрт бы их побрал, развелось сейчас, насиживающих хлебные места! Чехов как-то сказал, не берусь за точность высказывания, мол, чтобы вырастить на Северном Полюсе финики и ананасы, нужно послать туда всяких чиновников. Лучше них никто не нагреет места. Спасибо, Сафрон, котлеты изумительны. Станиславовна, покажешь свои работы?
За чаем, когда они остались вдвоём, Агнесса поинтересовалась, чем он занимался без неё. Сафрон коротко рассказал об эпопее с поклейкой обоев у Голубятниковых, закончившуюся с приходом пьяного и неадекватного Матвея и его отвратительным поведении при матери и отце. О гадливом тоне к себе, стычке, и идиоте в свой адрес он умолчал.
—Поднять руку на Сашку? Он с ума сошёл?! За что? При матери и отце? — поперхнулась чаем Агнесса, — в чём причина? Алкоголь, конечно, может подействовать на человека, но должна быть причина. И на Матвея это не похоже, всегда такого вежливого, предупредительного, я бы даже сказала, — излишне предупредительного, он словно методичку выполняет при общении. Что этот славный пацанчик такого сделал, родной?
Видя её расстроенный вид, Сафрон был уже не рад, что рассказал историю. Пришлось говорить о страсти Матвея, о том, что Саша с Ольга Николаевной скрывали это от Сергея Андреевича, щадя его, а Матвея вывел из себя Саша, заявив, что прямо сейчас расскажет дедушке, вышедшему на шум из спальни, о его тайной жизни, о лудомании.
— Боже мой, Боже мой, какой же ад в этой семье, только этого им не хватало! Что происходит с Матвеем, как он мог вляпаться в эту скользкую рекламную замануху? На пороге тридцатилетия, при хорошей стабильной работе, приличных заработках, есть, где жить, дорогая машина, с родителями, дай Бог всем таких?
— Саша мне сказал, что машину он уже продал, — сказал Сафрон.
— Уже? Процесс пошёл, влетел уже, крышу срывает? При всех раскладах, дорогой, такое поведение в семье, с оговорками, могло бы быть извинительным, если бы он был недорослем с гормональным вскипанием, но так дико себя вести перед всей семьёй и при госте? Кошмар! Я же знаю его давно, было время, когда мне по делам приходилось встречаться с ним довольно часто, помню его весёлым, общительным, с живыми глазами, остроумного, всеми любимого. Никогда бы не подумала, что он может быть таким слабаком.
Она пристально глянула на напряжённо сидевшего Сафрона.
— Что-то ещё? Да?  Сердцевед мой, ты легко сходишься с людьми, но сдаётся мне, что между Матвеем и тобой чёрная кошка пробежала. Припоминаю, что на моих именинах у тебя с ним или … или у него с тобой, общения не наблюдалось, он тебя как бы избегал, с гостями не сошёлся, держался рядом с Иваном Панкратовичем. Он словно принуждённо высиживал тягостную повинность, много пил и мне даже подумалось, что он сильно постарел.  Что-то не сложилось между вами, сердцевед мой?
— Это удивительно, но не сложилось с первой встречи. С тех пор, как я с ним познакомился, лишь раз всего, когда он вёз меня к себе на ночёвку, на какое-то короткое время он оттаял и по-человечески разговорился. Но уже на утро замкнулся, заперся в своей скорлупе и от него такой поток чёрной энергии шёл. Я не мог предположить, сколько времени мне придётся быть в Питере, а за ужином я уже заметил его заметный разлад с отцом и метания Ольги Николаевны примирительницы, и мне не хотелось быть свидетелем семейной распри. Попросил Матвея найти мне квартиру, он не отказал, но знаешь, высказался довольно неприятным тоном и хорошо слышимым подтекстом. Выходило, что я как бы отнимаю его личное время и для него это напряг. Я ужасно остро почувствовал это отторжение и решил сам решить эту проблему, в конце концов, в миллионном городе море агентств. Слава Богу, мне тут же помогла Ольга Николаевна, он же, узнав об этом, принял новость совершенно равнодушно, типа, баба с воза, кобыле легче. Я, конечно, рефлексировал из-за его неестественно рыбьей холодности ко мне, нескрываемой антиэмпатии, а шаткий довод — чужая душа потёмки, успокоения не давал. Я ковырялся в себе в поисках ответа. Это мучило, осознание того, что я скоро уеду тоже не ободряло, было такое чувство, что я проявляю фото симпатичного человека на бумагу, но раз за разом на ней чёрное пятно
Сафрон рассмеялся.
— Но гора с горой не сходится. Оформление дарения сопровождал Матвей, а после него он неожиданно мне позвонил и попросил на недолго взаймы денег, мол, издержался. Я даже обрадовался: я ковырялся в себе, а он просто обычный человек с кучей житейских заморочек, как у каждого, и просит помощи.
— Много просил?
— Сто тысяч, я сразу ему выслал, но Питер — город встреч! Я с ним встречаюсь на твоём дне рождения. Он, смеясь выходил с мужчинами из веранды и увидел меня с Захаром. Немая сцена! Знаешь, как сейчас говорят — потух. Он не подошёл, но за столом, будто нарочно, мы оказались рядом и он мне на ухо шепнул, мол, можешь ещё подождать?  Я его успокоил, сказал, что абсолютно не горит, мне стало так не ловко.
— Не из-за пострадавшей ли гордыни он так расстроился? — задумчиво сказала Агнесса, — гордый, успешный человек и должник? Ах, как это современно! В таких случаях обычно и тушат алкоголем пылающее самолюбие.
— Он с ребятами и с нами не поехал домой, ушёл на электричку. А после я улетел на похороны Даны, всё это забыл, но у этой истории было продолжение. Ни я, ни он не перезванивались, но когда я вернулся в Питер, увидев тебя, пошёл к Голубятниковым. И мы, можно сказать, почти лоб в лоб столкнулись с ним. Он выходил со двора, а я входил в ворота дома Голубятниковых. Я обрадовался, собрался было окликнуть его, а он приостановился, мы встретились глазами, но он быстро шмыгнул за угол. Я его не дёргал с возвратом, в моём кругу это не принято, отдаст, когда сможет отдать…
— Об этом сказано: ни холоден, ни горяч, неполезных за борт, фальшивая предупредительность к людям полезным, — задумчиво сказала Агнесса. — Последний раз я с ним виделась, когда приносила ему документы на гражданство. У него был такой обескураженный вид, когда он разглядывал наше свидетельство «Свидельство о браке», словно это что-то фантастическое.
— Был ещё случай. После завершения рутинных дел по оформлению дарения в доме Клавдии Дмитриевны, меня попросили спеть. Я пел, а Матвей был весь на взводе, я это видел, а с последним аккордом он нервно вскочил, торопливо извинившись занятостью, буквально выбежал из гостиной с искажённым лицом. Раздражённо, еле сдерживая себя, при этом зло глянул на меня и как-то особо на Надежду, а она с недовольным лицом и явной досадой быстро отвела глаза, чуть ли не фыркнув недовольно. Все были удивлены, это было так не похоже на Матвея. Думаю, что мизансцена была всеми замечена, Тамара Мурадовна напряжённо наблюдала за происходящим.
— Ах, вот оно что! — воскликнула Агнесса, — он ещё и ревнивец! Тамара мне рассказала, что у Надежды вроде начинались отношения с ним, но резко сошли на нет. Надя матери призналась, что он ей разонравился, потому что очень скучный и ординарный.
Сафрон вздохнул.
— Интуитивно это же предположил и я, раздумывая. Знаешь, в первый свой вечер в Питере я познакомился с Головчиным в присутствии Матвея. Головчин звал его по-домашнему Мотей, так же его звала и Клавдия Дмитриевна, поначалу я думал, что они родственники, но быстро выяснилось, что это не так. Но и отогнать от себя навязчивое ощущение, что Матвей с неким подобострастием выполняет указания Головчина, словно побаивается его, это так уныло и нехорошо смотрелось.
— Головчин, — усмехнулась Агнесса, — Тамарочка назвала его парвеню полковничьего разлива с замашками необъезженного жеребца и заносчивым мужланом, Клавдия Дмитриевна зовёт его Домкратычем. Наверное, Матвею тяжело работается под его начальством, Иван Панкратович улыбается только нужным лицам, а в своей в конторе царь и бог, все должны ходить по струнке, лебезит он только перед полезными клиентами. С Матвеем и в моём присутствии, он говорил до неприличия грубо и высокомерно. Как бедная Тамарочка выдержала столько лет с ним?
— Захар с этим разобрался быстро, на твоих именинах назвал его абьюзером редкого вида, — сказал Сафрон. — Не забуду свою первую встречу с ним, оглядев меня, он так ядовито усмехнулся, посмотрев на мои кроссовки, которые были совсем не по сезону, что я невольно подумал, что он по ним составил мнение обо мне.  Мы договорились, что у нас не будет тайн?
— Ради Бога, родной, говори, говори.
— Это тебя расстроит…это о Головчине и нас с тобой.
— Не думаю, я о нём имею мнение, а Клавдия Дмитриевна на именинах Тамарочки подтвердила его.
— Тогда держись. Мне это рассказала Клавдия Дмитриевна. За общим ужином с дочерями, когда заговорили обо мне, он рассказал всем занятную историю о ловком бакинце, который не терял времени и успел втереться в богемную компанию, то бишь, в твою, а перед изменницей стоял на коленях и признавался в любви…
— Как? — побледнела Агнесса.
— Успокойся, номер не прошёл. Он, как водится у таких людей, проговорился, сказав, что Матвей свидетель. Клавдия Дмитриевна не была бы собой, чтобы оставить эту клевету без доказательств и тут же вызвала Матвея, заперлась с ним в своей комнате, а Матвей не смог устоять перед её напором. Кто может устоять перед её напором! Он рассказал ей правду. Ивану Панкратовичу досталось на орехи.
Агнесса нервно хрустнула пальцами.
— Пожалуй, пора прислушаться к совету мудрой Клавдии Дмитриевны, она мне советовала сменить юридическую защиту. И всё же, и всё же, родной, скажи, как всё было у Голубятниковых, ты что-то скрываешь. Была стычка с Матвеем у тебя?
— Была, — опустил голову Сафрон, а когда поднял, продолжил, — когда Саша схватил Матвея за руки и сказал ему, что прямо сейчас всё расскажет деду, в смысле о том, что он просаживает деньги на ставках, Матвей замахнулся на него,  я схватил его за руку, не дав ударить мальчика. Всё быстро происходило, он вырывался, а я отпустил руки…он замахнулся на меня, но сдержался и ушёл из дома.
— Так припекло, — горько усмехнулась Агнесса, — вырвалась злоба и зависть. Не помню, кто сказал, что завистников снедают не только собственные неудачи, но и успехи других. Матвей, Матвей…что с людьми может сделать зависть и ревность. Что будет делать теперь Сергей Андреевич?
— Он не оставит сына, вытянет из трясины, думаю.
— Ох и трудное это дело из болота тащить бегемота, родной мой, — вздохнула она, — я устала, перенервничала сегодня, передохну немного, полежи со мной, убаюкай, родной.
Обнявшись, они вошли в спальню, легли. Сафрон положил голову ей на живот, она ласково ерошила его волосы. «Он у тебя маленький, словно ты не беременна, — шептал Сафрон. — «Придёт время станет большим, родной, таким большим, что буду ходить, как важная утка, а он будет стучать ножками и требовать встречи с нами». — «Какой он, слышит нас?» — «Слышит, он живой, такой, как на иллюстрациях в учебниках, но красивый. А после я буду кормить его грудью, а он, наевшись, будет спать и чмокать губками… её голос слабел: «Я посплю… посплю…
Вздохнув, она повернулась на бок к Сафрону, положила расслабленную руку ему на плечо. Она заснула, а Сафрон тихо выскользнул с кровати, прошёл на кухню, прикрыв дверь, заварил чай и открыл начатую книгу.

Агнесса провалилась в зыбкий сон, с покачивающейся, мутновато-расплывающейся картинкой. Она была похожа на поиск видоискателем нужного ракурса и чёткого изображения в подрагивающей руке оператора.  Но изображение медленно настроилось, перестало покачиваться и проявилось. На нём была знакомая трамвайная остановка напротив дома, в котором она живёт, на ней стоял Аркадий, к остановке подходил трамвай, он остановился и закрыл его. Через миг трамвай набрал скорость и унёсся. Пустынная остановка, уже без Аркадия, закачалась, изображение смазалось, пошло хаотичными разноцветными полосами, а Агнесса, вскрикнув, открыла глаза с колотящимся сердцем.
    Она ярко вспомнила, что когда они с Савелием проезжали рядом с этой остановкой, случилось нечто, как тогда у салона. Словно кто-то толкнул её в этот миг, она повернула голову к окну, механически отмечая одиноко стоящего на остановке высокого мужчину. Его тут же закрыл притормаживающий трамвай. Им пришлось остановиться из-за небольшого затора впереди, а она, вывернув шею, неотрывно смотрела на отъезжающий трамвай.  Они тронулись, остановка была пуста.
  «Неужели это был он, как тогда? — думала она сейчас, подрагивая, — почему я заметила его? Почему повернулась?  Неужели мой мозг во сне распечатал этот кадр, чтобы объяснить мне, почему я заметила его? Но что Аркадию делать на этой остановке, напротив моего дома, в рабочий день?»
 У неё разболелась голова, накинув халатик, она тихо вышла. За узорчатым стеклом кухни она видела ссутулившуюся спину Сафрона сидящего за книгой. Она не вошла в нему, босиком тихо прошла в студию, решив подправить некоторые детали в проекте дома заказчика, но уже через минуту нервно отбросила в сторону папку и вышла на балкон. Её снедала необъяснимая тревожность, бездумно и заторможенно смотрела она, как к остановке подошёл трамвай, выплюнув пассажиров, забрал встречающих его, и фыркнул, звякнув металлически и грохотнув дверями, тронулся, набирая скорость.
   Привёл её в себя Сафрон, крепко её обнявший. Развернув её к себе, целуя в глаза, он с тревогой говорил: «Нессочка, родная, что с тобой? Тебе плохо? Боже мой, ты замёрзла, босиком на бетоне! Пошли, пошли в кухню, выпьешь горячего чая».  С мокрыми глазами, она целовала его, шепча: «Ты со мной и мне хорошо, мне хорошо, родной. Я просто смотрела на трамвай и думала о том, что наша жизнь похожа на жизнь трамвая, ходящего по маршруту с короткими остановками-отдохновениями, сном в депо и снова и снова выезжающего по маршруту».

10.

На следующий день после случая с сыном Сергей Андреевич встал рано. Обняв его, жена притянула к себе: «Поспи ещё». Он поцеловал её: «Спи, спи, мне не спится». Ненадолго она прикорнула, но вскоре поднялась. Чувствуя острую и неосознанную тревожность, вошла в гостиную и изумлённо остановилась: выбритый, в костюме и при галстуке, муж, улыбаясь, пил чай.
— Ты же терпеть не можешь галстуки. Не на свидание ли собрался, товарищ майор? — начала она, но тут же сбилась, прижав руки к груди, — Серёжа, Серёжа…
Он взял её за руку, усадил рядом.
— Другого выхода не вижу. Не могу я допустить, чтобы он спился, и его засосало в трясину. Я присягу до сих пор слово в слово помню, обязался до последнего дыхания быть преданным своему народу. Куда уж, как не самый близкий мне народ, мой родной сын. Если не я, то кто, родная, когда государство от народа отказалось и своим его не считает, прийти к нему на помощь не желает? Откладывать больше нельзя — дооткладовались. Не волнуйся, лапонька, буянить и ругаться не буду, я обязан с ним поговорить, как отец с сыном, лапушка.
— Серёжа, Серёжа, — обняла она его, — будь поласковей с ним, он такой, такой, словно раненный…
— С поля боя вынесем, перевяжем, не волнуйся, — браво щёлкнул он каблуками, бросив, поглаживая Карацюпу, — на охрану государственной границы моей семьи, животинушка, приступить!
Когда-то очень давно у Сергея Андреевича произошла стычка с Головчиным, тогда ещё майором. Женившись, тот поселился в их доме в квартире тёщи Клавдии Дмитриевны. С ней и с её покойным мужем Мурадом, Сергей Андреевич, да и вся семья Голубятниковых, была в дружеских отношениях. Жили они в соседних парадных. В девяностые маленький дворик постепенно обрастал автомобилями. Сергей Андреевич парковал свою «Ниву» у парадной, но однажды не смог припарковаться, — на его месте стояла Вольво Головчина.
На этом месте долгое время ставил свой москвичонок покойный отец Сергея Андреевича. Соседи не выражали претензий уважаемому старику фронтовику и место, как бы по наследству, закрепилось за Сергеем Андреевичем. У парадной Клавдии Дмитриевны в тот день места не было, видимо, поэтому Головчин и пристроился на месте Сергея Андреевича.
Разбираться и беспокоить соседа Сергей Андреевич не стал, думая, что  выйдет и уедет. Свою машину он оставил за домом вдоль проезжей части дороги, а утром обнаружил, что у него увели зеркала — времечко было ещё то! Вольво всё ещё стояла у его парадной и только на третий день он встретил соседа и вежливо попросил не ставить свою машину на этом месте, но встретил хамскую отповедь. Головчин вальяжно заявил, что приватизация ещё не коснулась дворовых площадей и он будет парковаться там, где захочет.
 Головчин был в офицерской форме и Сергей Андреевич решил решить вопрос мирно, сказав, мол, у вас зелёные погоны и у меня зелёные, вы майор и я майор, давайте по-человечески решим проблему: вы будете ставить машину у своей парадной, — я у своей.  Головчин мрачно на него глянул, ничего не сказав.
Машину убрал, но встречаясь с Сергеем Андреевичем, на приветствие не отвечал. Через какое-то время вся семья Джавад Заде переехала в нынешний таун-хаус, больше с Головчиным Голубятников не виделся. Матвей же получил место в конторе Головчина, благодаря протекции дочери Головчина Веры, с которой он учился в одной школе и дружил.
К офису он подъехал в одиннадцатом часу. Выйдя из-за стойки ресепшн, немолодая женщина спросила его по какому он вопросу и записан ли на приём. Сергей Андреевич с серьёзным видом спросил:
— Это фирма «Додсон и Фогг»?
— Это юридическое бюро, — подняла брови женщина.
— Ах, юридическое даже? Какая прелесть! Возможно у вас работает Голубятников Матвей Сергеевич
— Да.
— Тогда сообщите ему, что пришёл его отец и у него неотложное дело.
Брови женщины взлетели ещё выше, она изучающе оглядела его.
— Сейчас я позову Матвея Сергеевича.
Она быстро вернулась.
— Присядьте и подождите, он у руководителя и пока не может выйти.
— Дело слишком срочное, чтобы ждать, — Сергей Андреевич вошёл в офис, бросив клеркам: «Привет додсонятам и фоггятам», взялся за ручку двери с табличкой «Головчин И.П». Из-за неё слышался зычный голос: «Да что ж ты, Мотя, сегодня такой варёный-то!? Растёкся киселём. Соберись». Женшина, бормоча: «Гражданин, позвольте, позвольте!», попыталась его задержать, но он, мягко её отстранив, вошёл в кабинет. Сын сидел на стуле к нему спиной с жалко опущенными плечами.
— Что такое? — строго начал Головчин, но узнав бывшего соседа, — изменил тон, — вы по какому вопросу?
— По-Тургеневскому, по вопросу отцов и детей, — заявил Сергей Андреевич, глядя на Головчина изучающе, — мне нужен мой сын Матвей.
Матвей заторможенно обернулся. Расширенными глазами уставившись на скалой стоящего отца. Быстрая гамма чувств отобразилась на его покрасневшем лице: от недоумения до возмущения, от возмущения к изумлению, от изумления к страху. Он растеряно повернулся к Головчину, а тот даже приподнялся в кресле.
— Но позвольте, позвольте, это, знаете, так не делается, Матвей Сергеевич на работе и у нас не менее важные планы.
— Что вы говорите — важные? А как они решаются? По вашему личному плану жизнь людей решается? Вам известен небесный план на людей? Резолюцию вам прислали? Людей приватизировали? Мне нужен мой сын сейчас, сейчас, это касается его жизни и важней любых ваших рабочих планов.
Матвей замедленно встал из-за стола, пробормотав:
— Извините, Иван Панкратович.
— Это знаете, — пробормотал Головчин и нервно захлопнул раскрытую папку, — Матвей, это тебе в минус будет…
Сергей Андреевич не дал ему окончить.
— Плюс на минус — ответ отрицательный. Пошли, сынок.
Женщина за стойкой провожала Матвея и Сергея Андреевича изумлённым взглядом. По лестнице Сергей Андреевич спускался пружинистым шагом, Матвей еле успевал за ним, лишь в машине спросил тихо:
— Что-нибудь с мамой?
— Или с Сашей и сестрой, да? Забыл, что у тебя сестра есть? А она вот-вот подарит нам с Олей внучку, Сашке сестрёнку, тебе племянницу. Про бабушку и деда молчу, ты их давно забыл, закопали и ладно?
Матвей уставился в боковое окно. Они почему-то ехали не в центр к дому, а на север, проехали Чёрную речку и он спросил:
— Куда мы всё же едем?
— Увидишь..
 Матвей непонимающе посмотрел на отца, но тот молчал. Перед воротами Северного кладбища Сергей Андреевич купил гвоздик. Они медленно плелись по узкой дороге, пропуская встречные машины. По обе стороны дороги, частоколом стояли старые обветшавшие надгробия, многие перекосившиеся в окружении хилых, уже желтеющих деревьев. Въехали в новый участок кладбища, раскинувшийся на огромной площади, поплутав, остановились у могилы отца Германа, к его надгробию была прислонена фотография Игорька с траурной лентой.
— Выходи, — бросил Сергей Андреевич.
Матвей решил пошутить и криво усмехнулся.
— Ты меня убьёшь и тут же закопаешь?
— Я не Тарас Бульба и ты не Андрей, хотя и предатель.
Они стояли у могилы. Цветы и венки просели, но поверх них ярким пятном алела россыпь свежих роз. «Таня», — еле слышно проговорил Сергей Андреевич одними губами, положил гвоздики на могилу, поцеловал фото Игорька, став на колено, с минуту молча, постоял с закрытыми глазами, уронив голову на грудь. Вскинувшись, посмотрел на сына затуманившимся взглядом.
— Помнишь дядю Глеба жившего на канале?
Матвей кивнул, не отрывая взгляда от фотографии Игорька.
— Ты на похоронах дяди Глеба был, мы с тобой и Олей часто ходили к ним, при живом Глебе, тётя Таня тебя очень любила, дарила тебе игрушки, когда родился Гера, мы ходили ещё чаще всей семьёй.
У Сергея Андреевича дёрнулся кадык. Он помолчал, глядя на фото Игорька повлажневшими глазами, и повернулся к Матвею.
— Это ангел Игорёк… твой нечаянный братик, а тётя Таня… его мать…
Матвей вытаращил глаза, он уже смутно начинал догадываться, что произойдёт нечто необычное, экстраординарное.
— Да, да, Матвей, — кивнул Сергей Андреевич, — мой сын и твой сводный брат Игорёк. Вот здесь и лежит рядом с Глебом мой сын, фамилию ему Татьяна дала свою, отчество покойного мужа. Мальчик родился болезненный и это не всё… по моей вине он умер… недавно.
 Сергей Андреевич погладил памятник Глеба, приложился к нему головой, еле слышно прошептав: «Прости, прости, меня, Глеб». К машине он шёл, потирая пальцами глаза. Молча, выехали на шоссе, Сергей Андреевич задумчиво смотрел на дорогу, Матвей спросил отца, глядя в боковое окно:
— И мама знает?
— Шила в мешке не утаишь, все знают и Оленька, и Саша, и Гера, — глядя на дорогу ответил тот, — и Сафрон с Агнессой, они были на моём последнем дне рождения, застали живого Игорька, были и на похоронах.
— А… тётя Таня… она…запнулся Матвей.
—  Живёт с тем, с чем я живу. Ей тяжелей, чем мне…мать, — с побелевшими скулами, не сразу ответил Сергей Андреевич.
В молчании доехали до Чёрной речки. Матвей смотрел в боковое окно, Сергей Андреевич, не глядя на сына, спросил:
— Что без машины, профукал?
Матвей опустил голову.
— Продал, часть денег за кредит отдал, часть…
Он не закончил, опять повернулся к боковому окну.
— Ясно, поработали кенты;, юристы-аферисты, — угрюмо проговорил Сергей Андреевич, помолчал и продолжил, — долги?
— Немного, двести пятьдесят тысяч, — не поворачиваясь к отцу еле слышно выдавил из себя Матвей.
— Не «зелёных», надеюсь?
— Наших.
— У нас с матерью есть триста тысяч похоронных.
— Не нужно… протянул Матвей, чуть не плача.
— Нужно! Долгов не должно быть у мужика, ещё проценты навесят кенты;, как это в сериалах говорят…на счётчик поставят.
Они повернули на Большой проспект Петроградской стороны, остановились на светофоре, Сергей Андреевич тронул сына за плечо.
— Поедем домой, сынок, мать извелась совсем, ты нужен нам.
Матвей резко повернулся к отцу с искажённым словно от боли лицом.
— Подвези меня к офису. Всё потом, потом, потом… папа…я приду.
Сергей Андреевич, бросив на него быстрый и острый взгляд, развернулся. У офиса  повернулся к сыну. Матвей уже взялся за ручку двери, но повернулся к отцу со слезами на глазах, тихо проговорив: «Спасибо, папа».
Сергей Андреевич провожал взглядом его сгорбившуюся фигуру. Развернувшись, он выехал на проспект, шепча: «Папа! Спасибо! Наконец-то настоящее спасибо, сердечное, людское, а не вечная фальшивая отмазка!»
На следующим светофоре он остановился. Из машины слева ему сигналили. Из окна высунулась голова в зелёном берете.
— Правильный стикер, батя! Границы СССР священны и неприкосновенны!
Сергей Андреевич с довольным видом высунул в окно руку со сжатым кулаком.
— — —
 У двери офиса Матвей остановился, вытер глаза платком, выпрямился, расправив плечи, открыл дверь. У стойки ресепшен хозяйка стеклянного замка в квадратный метр, заговорщицки приложив палец к губам, поманила его к себе, шепча:
— Матвей Сергеевич! Матвей Сергеевич! Тут такое было, когда вы с отцом ушли. Раздраконил всех, орал, громы и молнии метал, ногами топал.  Матвей усмехнулся.
— Великий и ужасный зубастый кентавр-абьюзер съехал с катушек, оказывается и его можно достать. И вам досталось?
— Что вы, что вы, ужас, ужас! — затрясла руками женщина. — Ужас! Орал, слюной изошёлся.
— Дайте, мне лист бумаги, Людмила Алексеевна и ручку.
Женщина механически подала ему, шепча: «Ужас, ужас». Быстро черканув несколько строк, Матвей вошёл в офис. В гробовой тишине сотрудники участливо повернулись к нему. Он рассмеялся: «Салют, мученикам», и без стука вошёл к Головчину.
Головчин приподнялся в кресле.
— Ты, что это себе позволяешь? Заявление на стол!
— Слушаюсь и повинуюсь, герр полковник, — рассмеялся Матвей, бросая заявление на стол, — за эти годы я научился предугадывать любые ваши решения.
— Что-о-о-о? — опустился в кресло Головчин, растерянно забегав глазами.
— Прощайте, Иван Панкратович, — Матвей приостановился у двери и повернулся к нему, — давно хотел вам сказать, что такие душнилы, как вы, и в Дахау выбили бы себе отдельные нары. Собачьтесь дальше.
Протяжное: «Матвей!», запоздало брошенное ему вдогонку, осталось за дверью кабинета. Помахав сотрудникам, поцеловав руку, ошарашенно глядевшей на него сотрудницы за стойкой, он весело сказал:
— Жизнь продолжается, Людмила Алексеевна. Желаю вам здоровья и терпения в этом рукотворном аду.

11.
А Аркадий в самом деле стоял в тот день на трамвайной остановке у дома Агнессы на Васильевском острове и видела она именно его. Создавая человека, Господь своей животворящей силой поместил в его мозг компьютер, который ещё не изобретён и вряд ли будет когда-либо изобретён человеком. В карте памяти каждого человека хранится неисчислимое число гигабайт информации, но и тут Создатель предусмотрительно продумал детали, создав то, что в компьютерном мире называют облаком. Бо;льшая часть информации хранится в нём и это правильно. Мы пользуемся текущей повседневной информацией, включаем внутренний поисковик, когда нужно найти нужный ответ. Представьте себе, какой коллапс мог бы с нами произойти, если бы на нас обрушился одновременный шквал всех накопленных за годы жизни гигабайтов памяти мозга — он бы взорвался!
 В некоторые материалы нашего облака мы можем не заглядывать годами, некоторые, неприятные для нас, мы бы с удовольствием заблокировали (о стереть — и речи не может идти), но иногда мозг не спрашивает у человека разрешения и может выдать давнюю, порой неприятную и ужасную информацию в самый счастливый миг нашей продолжающейся жизни! И тогда происходит сбой! Взрыв, сердцебиение, дрожащие руки, бесцельная ходьба, тяжёлый день, обжигающий стыд, бессонная ночь! И теперь, появившаяся и страстно отторгаемая вами информация, станет вас периодически посещать. Да, она затушуется со временем — жизнь требует жить, но никуда не денется — облако хранит всё, что с нами было, пока мозг омывается живой кровью!
Может быть, в облаке Агнессы, где хранилась не стираемая информация с образом Аркадия, с которым так много было связано событий её жизни, в момент, когда она проезжала мимо остановки, возник флюидный импульс, заставивший её повернуть голову к трамвайной остановке. Дома же, когда она находилась между сном и явью, мозг послал ей очередной импульс, заставивший её взволноваться и почти расшифровать послание. О это короткое время, между сном и явью, жизнью и сном — временной смертью! Это, то самое время предвидений, тревожные сигналы, которые проснувшись, мы болезненно пытаемся вспомнить, остро осознавая, что было в них нечто важное, особое и это мучает, долго зудит в нас.
У этого дня Аркадия была предыстория. Долгий запой быстро истощал карманы и здравие. Здравие психическое, — с физическом здоровьем пока было всё нормально, — так ему казалось, а вот со здравым осознанием убыстряющегося собственного падения было плохо. Гордыня опережала здравый смысл, говоря: это временно, это не моё, это срыв — я сильный, я стану победителем. Но за пределами его квартиры шла обычная жизнь, в которую ему приходилось выходить, и как-то незаметно подоспело время неприятностей на работе.
Заведующий кафедрой, когда он пропустил два рабочих дня, дружески попросил его собраться и выйти на работу. Он извинился, пообещал выйти, но не вышел — напился, а на очередной звонок начальства, нагрубил. Последовало резонное предупреждение об увольнении, но он проигнорировал его, отрезая себе путь к университету. Он продолжил пить, обозлился, браво утешая себя: «Локти кусать будете! Найдите такого дурака, как я за такую зарплату!»
Горячие обещания и клятвы алкоголиков, наркоманов, игроманов, эгоистов, себе, близким и всем Богам о своём исправлении, обычно ни к чему доброму не приводят, а неудачи в этих попытках исправиться могут озлобить и совершенно изменить поведение.
Чувствуя к себе презрение людей, мучаясь этим, он напустит на себя высокомерный вид человека, знающего нечто такое, чего не знают и не понимают другие. Но в таком состоянии, ради «прихода», они готовы на всё: артистично подобраться к кошелькам жалостливых граждан, клятвенно убеждая их в «завязке», упереть последнее у матери, жены или детей, пойти на преступление.
 До такой стадии низости Аркадий пока ещё не дошёл, убеждая себя в том, что не ступит на край обрыва, что запой — это временно. Однако просить было не у кого, и он запаниковал, а пересчитав последние деньги, дал себе очередной горячий зарок: это последние дни запоя — он завязывает и идёт просить прощения в университет.
Денег хватило ненадолго. На четвёртый день, с интересом рассматривая последнюю мятую пятисотку, он иронически рассмеялся: «От полного безденежья и нищеты меня сейчас отделяют какие-то несчастные пятьсот рублей, но я ещё не нищ духом». Оглядев себя в старинном, оставшемся от бабушки зеркале в раме из красного дерева, невесть как попавшее к ним, он потёр отросшую щетину и отправился в магазин.
Странная и назойливая мысль одолевала его по дороге в него. Он думал о зеркале, в которое смотрел перед уходом, о том, — исчезают ли отображения в нём, или они, как в компьютере оседают внутри, не проявляясь. Купив бутылку водки и сигареты, он вернулся домой, подошёл к зеркалу, думая: «В него смотрелась моя мама, отец, бабушка с дедом, я маленький, подрастающий и нынешний, гости этой квартиры, а ещё смотрелись его владельцы позапрошлого века, может быть не одни. Их всех уже нет, когда-нибудь исчезну и я, а оно будет хранить и моё отображение, но придут новые жильцы и выкинут этот хлам на свалку, вместе со всеми нами в нём».
 Он стоял у зеркала с бутылкой, машинально открутил крышку, сделал большой глоток, пробормотав: «И этот кадр зеркало заберёт в себя», и неожиданно вспомнил, как в далёкие девяностые, закадычный друг Костян привёл его в самодеятельный буддийский центр Алмазного Пути поклонников шведского гуру Оле Нидала. Его захватило новизна, молодёжная раскрепощённая тусовка, свобода отношений. Они выезжали на ретриты — молельные сходки на природе с ночёвками, довольно раскрепощёнными, с трясущимися по ночам палатками. Там его друг Костян, натасканный в буддизме и пьяный, просветил его мудростью. Мол, когда ты смотришь в грязное зеркало, ты видишь тысячу грязных отражений. Не нужно протирать зеркало, нужно умыться и ты увидишь тысячу чистых отображений, мол, мир — отображение нашего ума. «Какое умное иносказание, — усмехнулся воспоминанию Аркадий, — буддийские красивые штучки — слабительное для восторженного ума. Гораздо действенней было бы для начала, этот мир умыть, что бы он всех радовал».
Он нервно походил из угла в угол, вспомнил об одном знакомом, давно просившем его продать всего Брокгауза и полное собрание сочинений Ф. М. Достоевского. Он позвонил ему и продал по бросовой цене. Пройдясь по квартире, знакомый сказал ему, что у него здесь так много дорогого хлама, который бесполезно пылиться, но этот хлам с удовольствием купят скупщики старины
. Аркадий позвонил в скупку. Суетливые пройдохи, упаковали и увезли весь «хлам»: хрустальные вазы с серебряными окантовками, сервизы, столовые приборы, иконы, кляссеры с марками, коллекцию монет и открыток начала двадцатого века, фарфоровые статуэтки, пистолет 19-го века в футляре орехового дерева с серебряной монограммой владельца, забрали почти все книги. Он получил довольно приличные деньги, соглашался на цены сразу, понимая, что всё это стоит гораздо дороже. Купив пять бутылок водки, на долгое время он вновь отдался мороку дивана отца.   
Морок дивана отца срабатывал в очередной раз, когда он сваливался на него. Всё тот же чёрный человек с его голосом подходил к перекрёстку дорог, они встречались на черте, через которую не переступали. И чёрный человек заводил с ним беседу, находя лапидарные аргументы, побивающие все его доводы. Он был неумолим в своих рассуждениях об ошибке своего визави, называя его бесхарактерным, безвольным и малодушным.
 Жёстко обрывая его доводы, говорил о том, что он отдал часть жизни пуританскому (пустому!) смирению, что его благородство фальшиво и смехотворно, что он безропотно отдал обожаемую женщину человеку, который не испытал тех страданий, которые он сам перенёс. Аркадий ему невнятно возражал доводом отца о смиренной любви, о том, что насилие ему противно, что если женщина любит...
 Собеседник обрывал его: «Достоевщина! Любит — не любит? Ты же с ней даже до сих пор не поговорил! Малодушно спрятался и пьёшь! С чего вдруг она выбрала другого? Где ты накосячил? Да везде! Мужик должен оставаться мужиком, в смысле, хотеть и добиваться. Как можно вестись на женские уловки? У тебя была куча баб, и ты до сих пор не смог вывести для себя их сущность? Согласись, они все одинаковы, любят мужскую силу, подчиняются ей, а слабостью пользуются для своих дурацких, нелепых целей, пытаясь по-лисьи подчинить себе мужчину. Красивую фразу «не отрекаются любя», помнишь? Это про тебя или про неё, думал когда-нибудь? Ты же сам, любя, отрёкся, какое благородство, уступил другому своё законное место! А она? Говоришь любила? Отреклась! И не через десять лет слёз и страданий, а всего лишь через совсем короткий срок! Не засохла в тоске, как Пенелопа, черт возьми, а поступила, как прекрасная Елена, удравшая от тебя, Менелая, с этим восточным безродным худосочным Парисом. Ты получил войну, но не воюешь — жуёшь интеллигентские сопли да водку лакаешь».
Аркадий пытался возражать, мол, что за жизнь у них была бы, если бы он действовал силой? «Нежной силой, нежной, но силой, — усмехался демон, — будить нужно было, клин клином вышибают. А тот, первый, адвокатишка-то, как её взял? Нежной силой! Бабу в девчонке разглядел, разбудил женщину».
«Да, — упорствовал Аркадий, — но к чему это привело, когда тот, первый, решил применить к ней силу и могущество мужчины? Она его возненавидела лютой ненавистью, долгие годы хранила её в себе, ты видел её в ярости. То же может и со мной произойти, если я…если я возьму силой» — «Может не может, что ты всё бубнишь, как дед, в сослагательном наклонении? Интеллигентская робость», — презрительно настаивал демон.  — Ещё не поздно. Найди её, поговори, не могла она тебя забыть, не могла. Бабы такое долго переваривают, упади на колени, плачь, с тебя не убудет! Там видно будет, чем закончится, авось к тебе вернётся». — «И как же я буду с ней жить… после него? После него-то, цу;цика этого, — кричал Аркадий, после этого, этого-то идиота? Спать с ней и помнить о том, что он спал с ней, как с женой? После него, это счастьем моим станет? Они же не в дочки матери играли? Как это вынести?!» — «Ах, вон оно как! Гордыня заедает, брезгливые мы? Ты уж определись в конце концов, или крестик надень или трусы сними. Я бы на твоём месте отомстил, не простил такого. Накажешь её и его сломаешь, проклянёшь и начнёшь жизнь с нового листа!» — «Хтонь, хтонь подземная, — кричал Аркадий, — сгинь, исчезни, исчезни! Не мучь меня!» 
И Аркадий решился. Нет, он не согласился с голосом себя второго, сердце его было ещё живо, он хотел её видеть, но одну, без Сафрона, он перестал о нём думать, вычеркнул из облака. Увидеть её в последний раз, побыть рядом какое-то время, смотреть в малахит её глаз, просить прощения и получить его
 И если бы он смог бы отринуть мысли себя второго, того, что призывал его быть неумолимым мстителем и, наконец, вспомнить Сафрона  на её памятных именинах. Его  трепетный и чистый вид, когда он говорил свой горячечный и несвязный монолог в её защиту (а он ярко увидел тогда любовь этого мальчика-мужчины), восхитился его поступком и любил его. Вспомнил бы, как после сидел с ним за одним столом и чувствовал к нему благодарность, любовь, а не вражду к сопернику, он бы сразу согласился встретиться с ней и с ним за одним столом, не чувствуя к нему злобы и радуюсь счастью Агнессы. Но это не пришло.
И однажды утром, устав от прений с внутренним голосом он вышел из дома. Ноги понесли его к салону. Никакого плана у него не было, он хотел её увидеть, с Сафроном, без него ли (сейчас он был для него пустым местом, тенью!), он хотел увидеть её, увидеть, обрадоваться, примириться с настоящим! Он не стал ей звонить, потому что не знал, что говорить, не вошёл в салон, а заглянул в окно, Агнессы не было, не было рядом и её машины. Простояв пару часов, он поехал к её дому. Её машины на обычном месте не было, долго бродил у дома. И наконец, подошёл к входной двери дома и нажал кнопку домофона. Ему ответил Сафрон одним словом: «Слушаю…», а он, не сказав ни слова, побежал к трамвайной остановке, к той самой, где его и увидела Агнесса, проезжая рядом в машине Савелия.
 Все его прекраснодушные чаяния разрушились, как песочный замок! Голос Сафрона — это короткое «Слушаю», сработал в голове детонатором взрыва, вызвав ярость и потерю самообладания. Не обращая внимания на нервные сигналы автомобилей, ничего не видя, с уханьем канонады в голове, шепча одеревеневшими губами: «Исусик, пташка невинная, увёл кобылу из хлева, ненавижу, ненавижу, тварь, тварь! Домой, домой, домой, к дивану отца, хочу с ним говорить, никого у меня больше нет, кроме него», он остановил такси.
12.

Летело время, летело, как оно летит всегда, меняя века, эпохи, времена года, бесстрастно творя жизнь и смерть. Летело, неся одним любовь, здоровье и долгую жизнь, другим — болезни и невзгоды, приносило мир и войны, крах надеждам и милость падшим. Пришёл и декабрь, как он всегда приходил, медленный и долгий, обычный петербургский декабрь с характером капризной дамочки, с перепадами температур, простудными болячками, ранними сумерками и ленивыми поздними рассветами.
Для Агнессы этот декабрь тянулся тягуче долго. Она мысленно подгоняла время, а маленькому Игорьку, по всему, становилось тесно, он «пинался», напоминая о своём скором явление в огромный мир людей. «Приданное» Игорьку уже было собрано, Сафрон быстро освоил японский кроссовер Агнессы, до восьмого месяца возил жену на работу и домой. Когда ей стало трудно ходить, она передала управление магазином Тане, нашла ей помощницу.
Сафрон взял на себя все хозяйственные заботы — готовил, убирал квартиру, ездил за провизией, возил жену в поликлинику, пока были погожие дни, вечерами они подолгу гуляли. По подсчётам Игорёк должен был родиться в начале января, Сафрон родился 30 декабря, это был знак Стрельца. В своих мечтаниях он нафантазировал, что малыш непременно родится в день его рождения. Смеясь, несколько раз он говорил об этом, мол, прочитал в инете, что Стрельцы смотрят друг на друга, как в зеркало, а пара Стрельцов — это море спонтанности, оптимизма, открытости и любвеобильности. Агнесса хохотала: «Не гони лошадей — всё будет в январе, так что Игорёк будет Козерогом, и даже возможно Стрельцом-Козерогом или Козерогом-Водолеем, в зависимости от даты рождения.
На Новый год они были приглашены Клавдией Дмитриевной. Узнав о дате дня рождения Сафрона, она слёзно потребовала объединить день его рождения и встречу Нового года у них.  Они согласились, решив с друзьями отпраздновать позже.
— — — 
До его дня рождения оставалось две недели. Их не забывали, приходили друзья и знакомые, часто Тамара Мурадовна, с ней Агнесса надолго уединялась для обсуждения женских дел. Многоопытная мать трёх дочерей, смеясь, говорила Сафрону, что проводит с подругой мастер-класс материнства. Приходили Таня, Твердохлебов, Ева, Майя, Саша с Германом и Дашей, но чаще всех Захар с Любой. Гриша с Софией и ребёнком писали, что собирают деньги на поездку в Питер, засыпа;ли почту видео малыша.
У Захара с Любой дело шло к свадьбе. Клавдия Дмитриевна с дочерью благословили их, свадьбу планировали сыграть после Рождества. Захар практически стал членом семейства, много времени проводил в доме будущей тёщи, мужские руки семье пригодились. Клавдия Дмитриевна даже привязалась к нему, беседовала, захотела увидеть его мать и он приехал с ней.
 Старушки часа три беседовали в комнате Клавдии Дмитриевны, а к обеду вышли подругами.  С сестрой у него неожиданно наладились отношения. Рыдая, она призналась ему, что её «милый друг» давно прокручивает гнилые делишки. Просмотрев его переписки, нашла молодую любовницу, на которую он тратил её деньги, бесцеремонно залезая в семейную кассу и забирая круглые суммы. Был скандал, он оскорблял её, поднял на неё руку. Захар этого спустить не мог, долго с ним не говорил, за шиворот выставил из квартиры, швырнув вслед чемодан.
У Голубятников наступил долгожданный мир. Матвей устроился работать в банк, очень быстро получил повышение. С Сашей они хозяйничали, ездили подготавливать дачу к зиме, Ольга Николаевна сияла, Сергей Андреевич после больницы чувствовал себя хорошо, со стоянки уволился, вечерами с женой и Карацюпой они прогуливались по Конногвардейскому бульвару, посетили Эрмитаж, позволили себе не дешёвый поход в Мариинку, летом ездили всей семьёй на взморье. Дочь готовилась к родам, почти безвылазно жила у них. Гера с Дашей навещали семейство, став членами семьи. Татьяна болела, месяц пролежала в кардиологии, Ольга Николаевна с мужем проведывали её в больнице. Пока мать была в больнице Гера столовался у них, он признался Саше, что они с Дашей хотят поженится.
Не у всех, однако, жизнь вступила в светлый просвет. Головчин перенёс тяжёлую полостную операцию, попал в реанимацию. Его вытащили с того света, когда врач показал ему камень из жёлчного пузыря, назвав его «чёрным бриллиантом», Головчин грустно резюмировал: «Время разбрасывать камни и время собирать. Жаль, что нельзя оперативно вырезать душевный камень, который к старости страшней самых крупных «чёрных бриллиантов».
 Неожиданной радостью для него стал приход Любаши к нему в больницу. Она звонила ему, чтобы сообщить о будущей свадьбе, а узнав, что он в больнице, помчалась к нему с фруктами, соками. Он долго её не отпускал, расспрашивал обо всех, о женихе особо взыскательно и удивил дочь, сказав, что коротко знаком с Захаром, и не поясняя, продолжил, усмехнувшись: «А, это же друг Сафрона. Чем занимается, не знаю, но в том, что молодой человек может решительно постоять за себя, мне как-то довелось убедиться. Решительность — самая нужная черта характера мужчины в наше дикое время».   
  Уходя, она поцеловала отца, Захар же, на её вопрос о знакомстве с её отцом, сказал коротко: «Было дело, не хочу об этом сейчас говорить». Люба не стала его пытать, прекрасно зная, что он непременно сам всё расскажет позже. Рассказала о визите в больницу и матери. Та, побледнев, выслушала и прижала дочь к себе. Тихо проговорив: «Какая же ты у меня, стрекоза, хорошая», и со слезами на глазах быстро скрылась в комнате матери.
Головчин после больницы вплотную занялся сделкой с Перченко. Он не был бы самим собой, если бы в чём-то ему уступил, а тот, поскрипывая зубами, в итоге согласился со всеми его условиями. По окончания процесса Илоны, Михаил с Перченко юридически закрепили сделку. Илону наказали условным сроком на полтора года. Неделю она провела у своей тётки, а вернувшись к Михаилу, не сказав не слова, занялась генеральной уборкой квартиры, заставила его вызвать грузчиков, которые вывезли весь хлам и мебель. Мастера переоборудовали ванную комнату в душевую кабину, обновили кафель, сделали натяжные потолки, поменяли обои, привели в порядок паркетные полы. На время долгого ремонта Михаил с Илоной съехали в его загородной дом. В октябре Илона сказала ему, что беременна и собирается сделать аборт. Михаил, рыдая, стоял перед ней на коленях, она уступила.
—  — —
Аркадий остановился. Пришёл в себя, с покаянной головой вернулся в институт и его взяли на кафедру. Прошло всё очень болезненно, выходил он из большого запоя тяжело, был на грани срыва. Неожиданная помощь пришла, откуда он совсем не ожидал. К нему пришли дочь с мужем его бывшей жены Вадимом Георгиевичем. Слёзы ли дочери, её ли объятья, поцелуи, настойчивые и убедительные ли просьбы Вадима Георгиевича с его горячим желанием помочь, совесть ли проснулась, но Аркадий остановился. Его «промыли», «почистили». Вадим Георгиевич принял горячее участие в этом, привёл его к своему родственнику, известному психотерапевту, тот взялся вести Аркадия.
  Через какое-то время, в приватной беседе с Вадимом Георгиевичем, на его вопрос, стоит ли ждать срыва, врач ответил, пожав плечами: «Условно говоря, физически он здоров, в смысле здоровья жизненных органов, печень не моя специальность, но дело плохо: он, по всему, не хочет жить. Глаза пусты, безучастны, мертвы, сидит в позе безвольного, безмерно уставшего человека, говорит тускло, отвечает, как робот. Возможно, ему помогла бы полная смена обстановки, окружения, а ещё лучше любовь женщины, но кажется, он ничего не хочет. М-да, а время…время, увы, не всегда лечит. Боюсь, что и стационарное лечение не поможет, поскольку он не алкоголик в обычном понимании этого слова. Он потерял связь с действительностью, в определённом смысле это некий вид шизофрении, с раздвоением личности, а добиться от него откровенности я не могу. Её он запер на ключ, а ключ выбросил». Вадим Георгиевич огорчённо качал головой.
Аркадий втягивался в работу, общение со студентами и коллегами действовало благотворно, но рабочий день заканчивался, и нужно было возвращаться в квартиру, в которой был проклятый диван. Ложится на него он боялся, спал, если это можно было назвать сном, в своей спаленке.  Сны приходили страшные, живые. Он вскакивал, забыв, что  в завязке, бежал к пустому холодильнику, но останавливался у него, приходя в себя.
 Сидя в кресле, бездумно смотрел телевизор, выходил на балкон смотреть на Фонтанку, набережную, обходя диван стороной, стараясь на него не смотреть, забываясь на час-другой до сборов на работу в кровати. Вид у него был измотанный, институтские коллеги общались с ним, но он остро чувствовал к себе их жалость и настороженность, впадая в тоску и раздражаясь. На вечеринку коллеги, получившего кандидатскую степень, он не пошёл, из-за страха срыва.
Периодически его охватывало жгучее желание увидеть Агнессу, но его останавливал спесивый голос обиженного внутреннего Аркадия: «Что ты ей скажешь? Как кот Леопольд: давайте жить мирно? А нужен ли им мир, особенно Сафрону победителю, нужен ли тебе такой мир? Видеть их и улыбаться? Ты проиграл, ешь сухарь, но марку держи. Вычеркни их, ведь твоим кредо всегда было точно так поступать с людьми, которых ты не хочешь видеть».
Бывают у отчаявшихся, но сильных людей, случаются моменты в жизни, когда они могут себе сказать: «Забудь! Жизнь продолжается», и, прогнув себя сегодняшнего, возвращаются в жизнь. Пустые люди не переламывают себя, не пытаются измениться, спокойно продолжают плыть, как прежде по течению, проглатывая свою и чужие жизни, как бездумная щука рыбёшек. Болезненно рефлексирующий Аркадий ничего не мог забыть, не мог сказать себе — это жизнь, каких только в ней не бывает осечек. Прицел у него сбился! Руки дрожали: цель в окуляре подрагивала между здравым смыслом и восприятием, а выстрел мог стать страшной отдачей стрелку и людям, попавшим в такой прицел. Всё шло к этому.
   За четыре дня до Нового года, — это был его последний рабочий день в этом году, — после заседания педагогического коллектива, декан факультета предложил подвезти его домой. С Игорем Аркадий был знаком и дружен со студенческой скамьи, не одну студенческую пирушку отгуляли они вместе.  В предложении Игоря был умысел: он хотел дружески поговорить с другом и коллегой, которого ценил. Он видел его состояние, переживал, не хотел его терять. Ему доносили, что Аркадий проводит занятия тускло, с видом человека, который отбывает наказание, приходит на занятия в неопрятном виде, в жёванном костюме, в не чищенной обуви, что об этом уже судачат даже студенты.
  Но разговора не получилось, через пару минут езды Аркадий устало сказал: «Дружище, пожалуйста, не нужно ничего говорить, я знаю, что я не в форме, что это все видят, что ты от сердца хочешь мне помочь, но собрать себя пока не могу. Хочу и надеюсь собрать себя в новом году, а коли не выйдет…быть тому. Останови, пожалуйста, Игорёха.  Я пройтись хочу и спасибо, зачёт тебе, дружище, за дружбу и поцелуй свою красавицу Алису с приветом от меня. Невероятное чутьё у женщин на своего мужчину! Правильно разобралась, выбрав не меня, а тебя».
   У алкогольного супермаркета он на миг остановился, разглядывая витрину, а ноги сами повлекли его в магазин. С видом весёлого бесшабашного покупателя, он подмигнул молоденькой продавщице, со стыдом осознавая, что ведёт себя, как орангутанг, заигрывающей с самочкой, и попросил две бутылки и пакет. Бросив девушке: «Чао», сразу за дверью сделал внушительный глоток и остановил такси. Допив бутылку во дворе своего дома, колотясь о лестничные перила, дошёл до квартиры. На диван вскарабкался пьяным, совершенно обессиленным, и сразу же встретился с отцом на знакомой развилке дорог.
 Опёршись на клюку, горестно глядя на сына, отец просил его: «Соберись, сынок, ты же можешь это сделать, я это знаю. Я был тебе плохим отцом, но любил тебя, радовался твоей крепости и стойкости в любых жизненных обстоятельствах. Это у тебя от моего отца, его гены, которые разбавились во мне ветреностью его жены, моей матери. На тебе замыкается наш род, сынок, у тебя нет сына, но есть дочь, будут внуки с нашей кровью, у них будет дед, ты и сам ещё можешь жениться и продолжить наш род. Смирись и соберись, река жизни омоет и вылечит твои раны, помнишь, я напоминал тебе, формулу старца Зосимы о любви смиренной? Прими её — это лучший выход для всех. А она … она …  женщина. Кто поймёт движения их сердец? Где та общая формула с математическим выводом их поступков? Единственный непреложный вывод физиологический — инстинкт материнства, но начинается-то всё совсем с другого — с невидимого токообмена между мужчиной и женщиной, впрочем, и в этом случае не без физиологии и химии. Арканя, ревность, она же обида — страшное существительное, потому что мужчина в поисках ответа всегда ищет его не в себе, не в анализе своих поступков, не в обстоятельствах, а в сопернике или в соперниках, всегда ставя себя выше них, выпячивая свои достоинства. Но когда он анализирует качества соперников, то волей, неволей обращает внимание и на их достоинства, а тут жди беды — совсем близки ненависть и преступление. Любовь и ревность, как свет и тень. Ревность — тень! Тень желает быть собственницей любви, её сестра — злоба, а злоба может захотеть наказания, возмездия.   Я о себе, бродяге, скажу. Менял женщин, как перчатки, твёрдо зная, что жена не изменяет, а гипотетических любовников ненавидел, а если бы такие случились в натуре, мог натворить бед. Я не хочу увидится с тобой здесь, сейчас, не дай Бог, не дай Бог! Собери волю в кулак, ты можешь, я знаю это. Сынок, сынок, неужели тебе не хочется познать радость прощения?! Что может быть целебнее и прекраснее этого? Подумай, победишь зло в себе — победишь частицу общечеловеческого зла. И ещё… отринь, отринь злобу, она может довести до крови, а после крови, Господи, Господи, сынок, после крови уже ничего не будет важно. Ничего! Ты стоишь на последней черте и должен принять единственно правильное решение — какое, ты прекрасно знаешь».
 Отец исчезал, растворялся в воздухе, а за своей спиной он услышал ненавистный голос: «Хорош папашка, плохого, сыну не пожелает, моралист с букетиком грехов …». Не дослушав его, Аркадий обернулся, яростно выкрикнув: «Убирайся, сгинь, дрянь подземная! Отец прав, нужно жить!» Закричал он это уже наяву, очнувшись. Трясясь, сел на кровати, обхватив голову и шепча: «Я пойду к ним, обниму Сафрона, поцелую ей руку, поздравлю с наступающим Новым годом, с новой жизнью. Завтра же! И всё будет хорошо, всё будет замечательно!»

— — —
За три дня до Нового года вечером Агнессе позвонила Таня и расстроено рассказала, что случилась внезапная проверка. Явились строгие люди, долго копались в документах, пришлось на время закрыть салон. Обнаружили какие-то заморочки в документах в части оплаты налогов, а завтра продолжат проверку.
 Агнесса встревожилась, решила ехать и разобраться в ситуации на месте. На уговоры Сафрона повременить, поскольку завтра 30 декабря, после будут две недели новогодних сатурналий, разобраться можно будет и позже, Но Агнесса заявила: «Это моё детище и наша кормилица. Нужно сыграть на опережение, разобраться в сути претензий, быть готовой к разбору полётов, обзвонить нужных людей. Я вызываю такси». — «Какое такси! — вскричал он, — я отвезу тебя и заберу».
 День был сухой, снег с главных дорог убрали. Сафрон повёз её, помог выйти из машины, к салону вёл бережно поддерживая.
 Уже у двери салона, вздрогнув, Агнесса остановилась и резко, с испуганным лицом, обернулась, вглядываясь в другую сторону улицы, словно кто-то её окликнул. «Что с тобой, что, родная? — испугано обнял её Сафрон, — тебе плохо?» — «Нет, нет, всё хорошо», — заторможенно повернулась она к нему, отрешённо качнув головой, но, уже входя в салон, ещё раз быстро обернулась. Поговорив с Таней, она сказала Сафрону, что предстоит долгое разбирательство, нужно сделать множество звонков, чтобы он оставался на связи, не волновался, ехал домой и ждал её звонка.
 В дороге ему позвонил Захар, сообщил, что собирается заехать к нему с Любой. Тамара Мурадовна напекла пахлавы и всяких вкусностей и попросила отвезти ему с Агнессой.  Сафрон попросил его позванивать, дабы они не разминулись, поскольку ему придётся отъезжать за Агнессой, а точное время пока ему не известно.
  Но оклик Аркадия, стоящего на другой стороне улицы у входа в тёмную арку дома, его беззвучное, одеревеневшими губами: «Агнесса», был. Это он заставил её обернуться. Когда она исчезла за дверью салона, он ошеломлённо замер, не в силах переварить увиденное. Это была не его Агнесса — другая женщина, с выпирающим из пальто животом, осторожно перебирающая ногами, поддерживаемая Сафроном, который рядом с ней казался подростком.
  Вывел его из транса дворник, вывозивший мусорный бак, грубо бросивший: «Чё-то рановато ты начал, мослами шевели, приятель, выход загородил». Аркадий сдвинулся, но не ушёл. Дождался, когда выйдет Сафрон, заспешивший к машине, оставленной недалеко от салона.  Он провожал взглядом автомобиль с ним, пока тот не исчез за поворотом. Машинально глянул на часы — начало одиннадцатого.
 Водоворот мыслей бурлил в голове. Всё, что он предполагал сделать этим утром, стоя на балконе после тяжёлой ночи на диване, виделось ему сейчас бессмысленным, его так душила злоба, что стало трудно дышать. «Как там Остап Бендер говорил «Увели кобылу, прямо из стойла увели? И кто увёл! Паршивый худосочный ботаник из шашлычного душного Востока, пропахшего луком и бараниной, не видевший Мира, скромненький переросток с невинными глазками и она?! Она — та, с которой я мог говорить на любые темы, — художница, поездившая по странам, всеми обожаемая, променяла меня ничтожного на это чудо с именем кучера из старого Петербурга! — ворочались в его горячечной голове жернова, перемалывающие зерно разумности в муку; злобы. «Мне нужно выпить», — заскрежетали и остановились жернова, он заглянул в бумажник. В нём сиротливо приютилась с десяток мятых купюр. «Португальская фамилия Негусто», — хмыкнул он.
Магазин был двух шагах от него. Всунув чекушку коньяка в карман, он вернулся на прежнее место, отсюда хорошо были видны освещённые окна салона. Желание увидеть Агнессу стало нестерпимым, и он уже сделал шаг, но в салон вошли какие-то люди с портфелями, а Таня повесила на входной двери табличку: «Закрыто».
Прошептав: «Не судьба», за один присест заглотив чекушку коньяка, он достал из кармана телефон. Ничего от себя живого первого в нём не осталось, им овладел Аркадий второй. Это был момент его вторжения в сердце Аркадия, ставшее сейчас куском пластилина в руках второго. Задумчиво повертев телефон в руке, он открыл пёстрый ряд контактов, начинавшийся с имени Агнесса. Мотнув раздражённо головой, он продолжил просмотр, остановившись на телефоне Сафрона. Неожиданно совершенно успокоившись, он остановил такси, бросив коротко: «На Ваську».
— — —
Сафрон готовил ужин. Глянув на подрагивающий на столе телефон, вытер руки и принял вызов. «Привет, Сафрон здравомыслящий, — бодро произнёс Аркадий. Напрягшись, Сафрон быстро ответил: «Аркадий?! Здравствуйте». — «Что ж так официально-то, мы вроде давно, хе-хе, давно сблизились. Как жизнь, молодая?» — не смог не добавить яда Аркадий. Вопрос был жестокий, тон недобрый, Сафрон замешкался, не найдя слов для ответа, а Аркадий коротко рассмеялся: «Счастливые часов не наблюдают, понимаю, понимаю. Как Агнесса?» Сафрон совсем растерялся, тихо произнеся: «Всё хорошо…».  Аркадий не дал ему окончить: «Ну, и замечательно, ещё бы. Собственно… я по делу, мелкому и ничтожному тревожу тебя. Я тут недалеко от тебя, на Ваське, зашёл в магаз кое-что собираясь прикупить, а карточку дома забыл. Не мог бы ты немного занять мне налом… я сразу перешлю тебе на карту, вернувшись домой» — «Конечно, конечно» — «Ес, я скоро к тебе подойду», — Аркадий отключился.
Сафрон остолбенело замер в центре кухни. Даже из этого короткого разговора ему было понятно, что не деньги нужны гордому Аркадию, что он раздражён (тон его речи ясно об этом говорил), что предстоит непростой разговор. Он присел к столу, всё ещё держа телефон в руке. В голове жил стойкий образ другого Аркадия: уравновешенного, тактичного, рассудительного, но бочком мелькнуло: я скоро к тебе подойду. «К тебе … не к вам…он знает, что ты один дома?» — перевела проснувшаяся госпожа интуиция.
 Звонок телефона прервал его размышления. Звонил Захар, сообщал, что они с Любой уже недалеко от него. И в это же время заверещал дверной звонок, Сафрон бросился к двери, быстро бросив Захару: «Ок, я дома, жду, извини, мне в дверь звонят»
 Вид Аркадия его поразил. Куда девалась его стать и гордая посадка головы! Перед ним стоял небритый, похудевший и осунувшийся человек с ввалившимися мёртвыми глазами, слегка горбившийся, с безвольно опущенными плечами. Выдавив из себя растерянную улыбку Сафрон протянул руку. Улыбнулся и Аркадий, но руки не подал, резанув Сафрона мёртвым взглядом: «Извини, времени в обрез». — «Да, да, пройдём в кухню, — сказал Сафрон. «В закрома, так сказать», — ухмыльнулся Аркадий и вошёл в кухню, не снимая куртки. Озираясь, постоял, сел за стол, закурил, бросив ухмыльнувшись: «Аккуратистка».
В кухню вбежала Веста, остановившись, присела, глядя на гостя. «Весточка, красатуля, иди-ка ко мне, умничка моя», — протянул к ней руку Аркадий. Кошка не сдвинулась с места, посидела, повиливая нервно хвостом, встала и убежала. Аркадий усмехнулся: «И ты, Брут».
На лбу Сафрона бисером выступили капли холодного пота. Он машинально нервно провёл по лбу, Аркадий не сводил с него изучающего взгляда, поигрывая желваками. «Да, деньги, сколько? — суетливо спросил Сафрон. «Десяточка, найдётся?», — Аркадий смотрел на него пристально. На бледном лице Сафрона металась му;ка, руки дрожали, он суетливо достал с полки деньги, положил две пятитысячные купюры на стол перед Аркадием. Не сводя с него взгляда,, Аркадий скосил глаза на деньги, но не взял их, сказав: «Отлично. Слушай, Сафрон милосердный, у тебя что-нибудь выпить найдётся?
И Сафрон неожиданно успокоился, ясно осознавая, что это увертюра и тяжёлого разговора не избежать. Он, молча, поставил на стол графин водки, блюдце с маслинами, стакан, сел напротив Аркадия, сложил руки на столе, накрыв подрагивающую ладонь другой.
 Аркадий наполнил стакан доверху, глянул на него: «А ты? Ты же говорун, когда выпьешь, выпей, поговорим, ты выпившим мне нравился». Сафрон смотрел ему в глаза: «Мне ещё автомобиль придётся вести». — «О как! Ты теперь ещё и персональный водитель», — кривясь, Аркадий выпил, глянул на блюдце с маслинами, отодвинув его, посмотрел на Сафрона, он глаз не отвёл, руки так и лежали сложенными друг друга.
 Аркадий долго глядел на него набрякшими глазами, но не выдержал взгляда Сафрона полного страдания и тревоги, отвёл глаза в сторону и налил ещё водки.
— Ты пришёл с войной, — Сафрон смотрел, как Аркадий давится водкой, как прыгает его кадык. — Давай встретимся где-нибудь в нейтральном месте, поговорим по-человечески, не нужно устраивать разборки здесь и в таком виде, ты же любил этот дом, дом Агнессы. Всё, что произошло, происходит со всеми людьми — это жизнь.
— Ха-ха, ты стрелку мне забиваешь? — грохнул по столу кулаком Аркадий, приподнимаясь. — Ты, хиляк? За дурака альтруиста меня считаешь? Отнял у меня её, обрюхатил, крысой пролез в чужое счастье, сломал мне жизнь…ты… ты… ты ботаник, тля, сорняк (Аркадий зашёлся в хохоте), я видел её, видел сегодня, ты, оказывается, можешь размножаться… 
Лицо Сафрона пошло красными пятнами, он порывисто встал.
— Уходи, уходи сейчас же, это для всех будет хорошо, особенно для неё, пожалуйста, уходи…
Аркадий не дал ему договорить. Злой, голодной птицей он бросился на Сафрона, инстинктивно выставившего руки перед собой, но стремительный бешеный наскок не оставлял ему шансов. Аркадий с хода разбил слабое препятствие из его рук, схватив за лацканы пиджака, потянул на себя, протащил до двери и с силой отшвырнул от себя. Сафрон отлетел к дверному косяку, ударившись головой об него. Аркадий снова бросился на него, но остановился, трясясь: Сафрон медленно сползал спиной на пол по дверному косяку, по нему стекала кровь. Он медленно опускался на пол, заваливаясь на правый бок. Задыхаясь, Аркадий стоял с поднятой для удара ногой, но обмяк и наклонился. Чуть приподняв голову, Сафрон смотрел на него, сонно помаргивая глазами, губы приоткрылись, словно он что-то хочет сказать, но уронил голову на пол и затих.
Аркадий заторможенно и долго смотрел на него потрясываясь, и придушенно вскричав: «Господи!» бросился к двери, бормоча: «Теперь, когда кровь, уже ничего не важно, ты прав, отец». Оставив дверь открытой, бегом сбежав по лестнице, под визг тормозящих машин и их тревожные сигналы, он бежал на другую сторону проспекта к подкатывающему трамваю.
— — —
Аркадий выбегал из парадной, когда Захар остановился на красный свет светофора рядом с домом Агнессы. Он смотрел на мужчину, выбежавшего из парадной этого дома. Под отчаянные сигналы тормозящих автомобилей тот перебежал проспект. Перебежав, на миг остановился, будто решил передохнуть, но через мгновенье бросился под предупреждающе звякающий, подходящий к остановке трамвай. Вскрикнув, Захар повернулся к Любе: «Ты видела? Какой-то дурик под трамвай бросился!» Трамвай со скрежетом протащил мужчину до остановки, из него стали выходить люди. Задние машины засигналили Захару и он тронулся.
  Припарковавшись у парадной, наблюдая за толпой на трамвайной остановке, Захар набрал Сафрона, чтобы сообщить, что подъехал. Сафрон не отвечал, не ответил он и на второй звонок. «Пошли, Люба, умник как всегда телефон бросил, где попало, — чертыхнулся Захар. Не ответил Сафрон и на звонок домофона. Захар с перерывами звонил три раза, Сафрон не откликался. Чертыхаясь, Захар набрал на домофоне номер соседней квартиры, попросил открыть дверь, мол, доставка еды. Бдительная женщина попросила назвать номер квартиры, он назвал, ему открыли. Захар с Любой быстро шли наверх, но на втором пролёте, Захар вдруг побежал, Люба еле успевала за ним.
У приоткрытой двери он на миг остолбенело остановился, тихо потянул дверь на себя,  с колотящимся сердцем ступил в прихожую. Люба вошла следом, но он придержал её рукой, увидев голову Сафрона на полу в дверном проёме кухни, хрипло выдохнув: «Брат…». Но и она увидела и быстро закрыла рот рукой, замерев с широко раскрытыми глазами, наполненными слезами. «Ничего не трогай», — сдерживая рвущееся слёзы, Захар стал на колено перед Сафроном, приложил руку к шее. С засиявшими глазами, срывающимся голосом, бросив Любе: «Жив! Скорую! По экстренному номеру, требуй, кричи!» и вошёл в кухню. В кухне у порога сидела, словно окоченевшая Веста, он погладил её.
 Телефон Сафрона на столе звонил потрясываясь. Ещё не взяв его в руки, Захар с ужасом представил, что это может быть Агнесса.  Телефон звонил, Захар стоял окаменело, не решаясь взять его. Звонок оборвался, но через мгновенье телефон вновь затрясся на столе, и он нажал на приём, сказав: «Слушаю». «Захар, привет, что так официально, — весело начала Агнесса, — ты у нас? А Сафрон далеко?» Захар сопел и молчал слишком долго, глядя на лежащего друга. «Что? Что с ним? — придушенно выдохнула она и связь оборвалась.
— — —
Накинув шубку, забыв шапку, под недоумённый возглас Тани: «Что случилось, Агнесса Станиславовна?» она выбежала на проезжую часть проспекта, пытаясь остановить машину. Ей нервно сигналили, водители крутили пальцами у виска, объезжая её. Остановилась старая «Волга». Не спрашивая водителя, она села на переднее сиденье, выдохнув: «На Ваську, миленький, скорее, скорее, миленький».   
   Дорога была загружена, ломая пальцы, Агнесса беспрестанно шептала: «Святая Агнесса, Николай Угодник, отведите беду от Сафрона, сжальтесь надо мной». Пожилой водитель, искоса поглядывая на неё, нарушал правила, но вёл машину уверенно. Когда переехали Благовещенский мост, она разрыдалась. У дома, погладив водителя по плечу, быстро проговорив: «Господь возблагодарит вас», вышла, не заплатив, в расстёгнутой шубке. Наблюдая, как она, поддерживая живот, спешит к двери, водитель перекрестился.
   На площадке второго этажа ноги ослабели, она остановилась перевести дыхание. Шепча: «Святая Агнесса, убереги моего ребёнка и его отца», уже не так быстро, она дошла до приоткрытой двери. Из квартиры были слышны голоса людей. Сердце куда-то укатилось, спазм перехватил горло. Она хотела закричать, но издав лишь протяжный хрип, вошла в прихожую, держась за стену.
К ней бежал Захар, подбежав, поддержал, шепча: «Он жив, жив, Агнессочка, пожалуйста, успокойся». Картинка с носилками, на которых лежал её Сафрон с закрытыми глазами, людьми в белых халатах и плачущей Любой, бешено завертелась, Агнесса стала оседать. Захар не дал ей упасть, придержал обмякшее тело. Она уже не видела и не слышала, как Захар кричит врачу, как женщина врач говорит: «Боже мой, да у нее, кажется, воды отходят!», как она вызывает ещё одну бригаду врачей, как ей делают укол, укладывают на носилки. Когда её выносили, она очнулась, попыталась приподняться, но не смогла.
Захар метался по кухне, раскалываясь на две половины, не зная, что делать. Любаша, рыдая, обняла его: «Я звоню маме, они с бабушкой что-то предпримут и милицию, наверное, нужно вызвать». Она не успела позвонить — в квартиру вошли двое полицейских, а минут через десять и люди в штатском. После выяснилось, что милицию вызвала соседка. После звонка «доставщика», бывшая лейтенант Ленинградской милиции, припав к дверному глазку, увидела не прикрытую дверь соседей и входящих в неё Захара и Любу и сразу же позвонила в милицию.
 Следователи занялись делом, фотографировали, забрали графин и стакан, из которого пил Аркадий, его окурок из пепельницы, телефон Сафрона, коротко опросили Любу и Захара. Он им рассказал, что перед тем, как они с Любой входили в парадную, видел, как из неё выбежал странный человек и то ли случайно, то ли намеренно бросился под трамвай. Приехала Тамара Мурадовна, забрала потеряно бродящую по квартире Весту, нашлись ключи от квартиры, дверь полиция опечатала.
13.

Первыми подробности о случившемся узнали от Любы и Захара Клавдия Дмитриевна и Тамара Мурадовна. Клавдия Дмитриевна впала в долгий ступор, примостившаяся у её ног, с глазами полными слёз Любаша, целовала ей руки, гладила, успокаивала. Захар сопел, топчась на месте, Тамара Мурадовна, оцепенев на некоторое время, непроизвольно сжимала и сжимала руки в кулаки, а её мать с посеревшим лицом, ставшим вдруг похожим на старый морщинистый пергамент, неожиданно вскричала, вскидывая тощие руки вверх: «Боже, Боже, Боже, неужели же я ещё не прощена?! Неужели Ты будешь карать меня и моих родных и дальше? Забери меня прямо сейчас, но спаси моего мальчика! Господи, забери меня сейчас, я там перед тобой покаюсь, и ты простишь, простишь. Я грех свой знаю, знаю, Господи! Знаю, забери — и этот морок закончится!»
Придя в себя, дочь бросилась к матери, обняла, прижавшись к ней, а Клавдия Дмитриевна, неожиданно властно убрав с плеч её руки, приказала Любе: «Телефон мне и мою телефонную книжку!» Люба замешкалась, «Клуша, да скорей же!», — откидывая голову на спинку коляски, обессилено выдохнула Клавдия Дмитриевна. Когда дочь укатила её в спальню и осталась там, Захар восхищённо шепнул Любе: «Не бабуля у тебя, а боярыня Морозова и Сталин в одном лице! Я бы с ней в бой пошёл!». Клавдия Дмитриевна часа три с перерывами обзванивала каких-то людей, заснула после полуночи в коляске с телефоном и блокнотом в руках.
 Через Таню в этот же вечер узнали о случившемся и многие. После столь стремительно исчезнувшей из салона Агнессы, она не находила себе места, звонила ей и Сафрону, они молчали. Закрыв салон, на такси помчалась на Васильевский остров. Дверь квартиры была опечатана, она позвонила в милицию, объяснила ситуацию, а получив короткий и страшный ответ, стала обзванивать всех знакомых и друзей их круга.
Утром Люба звонила Саше, а тот принёс весть в дом, ввергнув в рыдания бабушку, которую отпаивали валокордином. Сергей Андреевич неприкаянно ходил по квартире, не в силах поверить новости, глухо бормоча: «Этого не может быть, потому что быть не может. Это же Сафрон, Сафрон, такой парнишка, такой парнишка», Карацюпа ходил за ним с поджатым хвостом. Матвей задумчиво и мрачно грыз ногти, успокаивал отца и предложил выпить. Давно не пивший Сергей Андреевич выпил с ним, а Ольга Николаевна не стала препятствовать.
Она сообщила о случившемся матери Геры. Та долго переспрашивала, не веря в сообщение. Отыскала номер подруги, врача роддома, в который привезли Агнессу, узнала, что она в отдельной палате, родила почти сразу, с ребёнком всё в порядке, он под наблюдением, молоко у Агнессы есть, состояние, естественно, не важное, лежит под капельницами, врачи держат на контроле её состояние. О случившемся знает вся больница, сочувствуют, потрясены трагедией. Татьяна отзвонилась Ольге Николаевне, успокаивала, мол, ей сообщили, что Агнесса под приглядом каких-то важных персон, которые держат руку на пульсе, принимают деятельное участие в её судьбе.
 Второй звонок Любы ещё больше расстроил Голубятниковых. Она рассказала Саше, что Сафрона ввели в искусственную ко;му. Матвею в голову не приходило, что здесь может быть замешан Аркадий, но он сообразил, что за таинственные знакомые могут помогать Сафрону и Агнессе, и позвонил Клавдии Дмитриевне. Плача, она подтвердила его мысли, рассказав, что ввела в процесс известного нейрохирурга мастера своего дела, что за Агнессой она тоже обеспечила уход. Узнав об этом, Сергей Андреевич тут же позвонил ей, плакал и долго благодарил бывшую соседку. Саша, Гера и Даша ходили в Николо Богоявленский храм, заказали молебен за Сафрона, Агнессу и Игорька.
Три дня пытавшийся соединиться с другом Гриша, дозвонился до Захара. Узнав о случившемся, вскричал: «Он будет жить, он не может вот так покинуть мир! Наш милый крёстный! За что, за что! Я сейчас еду с Софой в храм к отцу Николаю, закажу молебны на месяц, чтобы каждый день, каждый день за него отец Николай молился, как за своего сына, за Агнессу и ребёнка, а мы с Софочкой будем молиться!» Он звонил Захару каждый вечер. Через Захара и Таню узнавали о новостях все друзья и подруги Агнессы. Как-то сам собой организовался импровизированный телефонный стрим, участвующие в нём общались буквально в реальном времени.
Празднование Нового года отменилось. С отцом Люба говорила по телефону, когда уже бешено гремели петарды и фейерверки. Узнав подробности, помолчав, он спросил: «А Захар, что-нибудь говорил тебе… о прежнем, г-мм, друге Агнессы Аркадии?» — «Немного», — засмущалась Люба. «Странно, он, что ж, не принимает участия в её судьбе, насколько я знаю он был её преданным другом?» — «Я не знаю, он никак пока не проявился». — «Странно, странно, исчез, испарился, умер? — раздумчиво проговорил отец и спросил, — а следствие, что-то уже выяснило? Хотя, рано, идёт следствие, ещё будут допросы, когда это станет возможно, всё разъяснится, дай Бог здравия Сафрону, Агнессе и малышу. И, доча, я знаю, что кроме моей тёщи им некому помочь, но это же утекает из семейного бюджета, а он не резиновый. Любаша, пожалуйста, не упирайся, я вышлю тебе денег, а ты распорядись ими по своему усмотрению». — «Не нужно, па, мы справляемся, — запинаясь, ответила Люба, — все близкие Агнессе и Сафрону люди помогают, как могут». — «Надо, Федя, надо, ты звони мне, звони, целую, и держи меня в курсе. Странноватое, м-мм, это происшествие. Очень, очень странное, однако же».
 Люба получила от отца на карту пятьсот тысяч, сняла деньги в банкомате и положила стопочку на стол в гостиной. Мать удивлённо тронула деньги рукой, глянула пронзительно на дочь, и ничего не сказав, стремительно выбежала на балкон, откуда долго не выходила, Любаша слышала её приглушённый плач.
Все были в курсе и того, что Сафрона после операции, которая прошла успешно, перевели в палату интенсивной терапии. Посещать его пока не разрешали даже следователю. Сафрон пока не говорил, хирург успокоил Клавдию Дмитриевну, мол, это непременно должно пройти, возможна кратковременная амнезия, но он надеется, что это будут обычные побочки.
Твердохлебов нашёл среди врачей клиники, где лежал Сафрон, знакомого, узнавал новости и отзванивался всей команде. Криминальная новость, как все новости, должна была утонуть в потоке криминальных новостей огромного города: шли новогодние каникулы, город широко гулял и для многих новость о раскрытии преступления прошла незамеченной, кроме тех, кто этим интересовался.
 Головчин интересовался. Дело раскрыли стремительно. Он смотрел последнюю передачу, где говорили о раскрытии преступления и долго её переваривал. Ещё раньше, во время телефонного разговора с дочерью у него возник слабый мыслительный ток о причастности Аркадия к преступлению. Он вспоминал именины Агнессы, на которых много раз обращал внимание на странное поведение её явного фаворита, её ласковость к нему, на то, как он на автопилоте, не смущаясь, «заливал за воротник». И вот его предположение подтвердили официально власти, назвав фамилию раздавленного трамваем мужчину, в кармане которого был паспорт.
Неспешно думая об этом, он сделал свой вывод: этот мужчина с тоскливыми глазами и с гордо посаженной на крепкое тело головой, такого удара судьбы мог не вынести. Конечно, он в измене виноватил Агнессу, но и смешно было бы думать, что он испытывал к сопернику любовь. Накопив ярости, он мог убить его, забыв, что этим нанесёт страшный удар Агнессе, что потеряет все шансы на примирение, а алкоголь способен поджечь кого угодно. 
 Предаваясь размышлениям, он даже выпил коньяка, с горечью резюмируя: «Эх, товарищ, товарищ, ты, конечно, умён. Всегда знал, где, с кем и как себя вести, гордился своей проницательностью, умением опережать события, угадывать ходы соперников, но за столько лет, со своей проницательностью, не подумал о том, что и другие не лишены ума и проницательности. У многих кисло во рту становиться, наверное, когда вспоминают меня. А уж женщины-то, женщины? Знал ведь, что чуйка у них на измену на каком-то первобытном уровне, но доверялся своему уму-обманщику. Обвешал женщину детьми, посчитал клушей, дурил, а когда чаша переполнилась, как и полагается, она восстала. Обман человека — страшная вещь, обман близкого человека, матери твоих детей — катастрофа! В какой-то миг прозрения, обманутый вспомнит все, и только ненависть к обманщику станет итогом. И зачем быть умным, ловким, пробивным, если это счастья не приносит?!»
 Он не сдержался, выпил ещё одну рюмку коньяка и прошёл к окну, за которым сыпал частый снег. «Почему же так долго мы были рядом? Она же давно должна была просечь мои фокусы. Умница, проницательная, думающая, про старосветскую бабульку вообще не о чем говорить — лазер. Дети … понятное дело держали Тамару, воспитание кавказское — сор из избы не выносить, семью сохранять, представить невозможно, чтобы она шашни крутила на стороне, а горячая, горячая! Любила? Ждала исправления?» — кусачими осами жалили его вопросы.
 Он вернулся в кресло, нервно пошарил в отсеке под столешницей журнального стол, достал пачку сигарет, но отшвырнув её в сторону, положил локти на стол и, сжав голову, простонал: «Да ты, ковбой, любил её и возвращался на хромой лошади, туда, где тебя любили по-настоящему. Не к лахудре на час, а туда, где любят по-человечески. Просрал, просрал жизнь!»
— — —
Агнесса узнавала о состоянии Сафрона от Тамары. Уже на второй день после родов она была у неё в боксе и приезжала к ней вплоть до её выписки, подолгу оставаясь с ней. Говорить с Сафроном долго не разрешали, но лечащий врач оказалась человеком отзывчивым, она всегда говорила с Агнессой, утешала её оптимистичными прогнозами на его скорое выздоровление. Клавдия Дмитриевна категорически приказала Агнессе переждать возвращение Сафрона у них, они подготовят всё для приёма её и ребёнка, отведут ей комнату девочек, а они поживут в пустующей комнате на первом этаже. Когда пришёл срок выписки, у ворот роддома её встречала целая делегация: друзья, подруги, Твердохлебов с женой, Голубятниковы всей семьёй. Агнессу встречали аплодисментами, фотографировались. Шёл снег, морозило, похудевшая, бледная Агнесса устало улыбалась, но жизни в глазах не было. Тамара Мурадовна приехала с Любашей, заранее попросив встречающих не затягивать встречу.
Сафрон уверенно шёл на поправку. В середине января он позвонил Агнессе. Тамара была с ней, но через минуту, не выдержав, со слезами выбежала из комнаты: Агнесса плакала, повторяя: «Родной, родной мой, родной мой, родной мой…». В середине четвёртой недели января он неожиданно позвонил Захару, сообщив, что через максимум неделю его обещают выписать, просил встретить без помпы и без делегаций.
 Захар примчался к клинике с Любашей. Порывисто стиснув друга, болезненно ощущая удивительную тщедушность и воздушность его тела, он ослабил объятья. Сглатывая комок, подступивший к горлу, осторожно погладил его по стриженой, с сильно поседевшими висками голове и проплешиной на затылке, заклеенной пластырем. Сдерживающую слёзы Любашу, Сафрон обнял, они долго стояли обнявшись.
 Все пазлы следствия к этому времени окончательно сошлись, когда к Сафрону вернулась память и речь. Он рассказал следователю, как всё было, но на вопросы о причине нападения на него, говорить категорически отказался, подтвердив лишь то, что был c Аркадием знаком. От следователя он узнал и о гибели Аркадия. Ему стало плохо, следователь нажал кнопку вызова, влетели медсестра и врач. Сафрону вкололи успокоительное.
   Но не все были столь щепетильны на допросах. Таня с гневом откровенно рассказывала о подоплёке печального финала невидимого противостояния между ревнивцем Аркадием и Сафроном, Захар говорил об Аркадии желчно с откровенной ненавистью, Твердохлебов сам пришёл к следователю и ещё подробней рассказал историю Агнессы.
 С момента гибели Аркадия и покушения на Сафрона следствие недолго шло раздельно, но дело очень быстро объединили в одно. Проделана была вся обычная, рутинная следственная работа. Как положено дактилоскопировали отпечатки пальцев, на предметах, которые трогал Аркадий в квартире, сравнили с отпечатками пальцев трупа, просмотрели кадры с камер наблюдения, опросили очевидцев
 Когда Захар, Сафрон и Любаша подъехали к дому, извинившись перед. Любой, Сафрон отвёл друга в сторону, спросил, глядя ему в глаза: «Она знает кто?»  Оглядываясь на Любу, Захар затоптался.
— На эту тему Клавдия Дмитриевна на семейном совете попросила нас не говорить, она сама не заговаривает, думаю, ждёт тебя. Агнесса …не знаю, не знаю, не могла же она не думать о случившемся? Эта сволочь, Аркаша говорливый, должен был в её думках первым появиться, ну ни кто-то же из наших не мог пойти на такое?! Бро, мы все знаем и молчим, решили, пусть придёт в себя. Шила в мешке не утаишь, короче…не знаю, как у вас будет, но нужно жить, у вас есть Игорёха, бро, ваш ребёнок. Блин, не знаю, не знаю, никто поверить до сих пор не может, что он на это мог пойти! И вообще, постарайся забить, тебе ещё лечится предстоит и дитя растить. Пошли, брат, у тебя классный сынишка, вылитый ты, любимая жена, мы рядом. Держись, время лечит, такова жизнь, а жить нужно.
Уже у двери дома Захар приостановился, сказав Любе:
 — Любаш, зайди в дом, подожди нас в прихожей, мы сейчас поднимемся.
 — Ты говорил, что первый взгляд всегда самый правильный, — повернулся он к Сафрону, — помню первую с ним встречу на именинах. Честно говоря, он сразу как-то не сразу мне не зашёл… больно умничает, показалось, типа, собой красуется. Когда по ходу пьесы, пообщались ближе, я решил, что он всё-таки из наших, классный мужик, не из этих интеллигентиков, вечно ковыряющихся в себе, за других решающих, кто правильный, а кто нет. Блин, доковырялся, сука! Так что первый взгляд осечки всё же даёт, — закончил Захар и опять выругался.
— Захар, о мёртвых…», —  тихо сказал Сафрон.
— Да, туда ему и дорога! — зло дёрнулся Захар, — чище будет на свете без умников! Никогда не пойму таких, а тебе, не обижайся, жёстче нужно быть, жизнь вон ведь какая. Брат, у тебя ребёнок, жена. Не обижайся, не обижайся, мы любим тебя.
Сафрон смотрел в землю, Захар помолчал.
 — Знаешь, после тех именин Агнессы, я на лестнице остановил Твердохлебова и в лоб спросил об Агнессе и Аркадии. Он как-то раздумчиво мне ответил, мол, чем безупречнее человек снаружи, тем больше демонов у него внутри, это, мол, не я, а Зигмунд Фрейд сказал. Теперь-то я понимаю, что он имел в виду… сомневался он в нём, в этом психе. Пошли, брат, все тебя ждут.
На лестнице Сафрона качнуло, он схватился за поручень.
— Держись, держись, брат, — придержал его Захар и довёл до гостиной. Все были в гостиной, дверь в неё открыта. Спинами к ним у коляски с ребёнком стояли Тамара Мурадовна, Агнессой, Надежда, рядом была и Клавдия Дмитриевна, они не видели вошедших. Но Агнесса вдруг резко обернулась и, раскинув руки, бросилась к Сафрону, а он к ней.  В пронзительной тишине они стояли, крепко обнявшись, ничего не говоря, словно их тела слились и не могут разъединиться, еле слышный звук из коляски позвал их и они, взявшись за руки, пошли к ней.
 Сафрон стал на колени, разглядывая запеленатый комочек под одеялом, и неожиданно, расхохотавшись, обернулся ко всем, пылко воскликнув: «Он есть, мои дорогие, он среди нас, новый житель мира живых людей — Игорь Сафронович Тихомиров, дитя новой династии. Ну, скажите, не прекрасно ли звучит — Игорь Сафронович, Игорь Саф-ро-но-вич, вслушайтесь в эту музыку!»
  Поднялся шум, все ожили, а Сафрон, с горящими глазами встал, приложив правую руку к сердцу, поклонился, говоря срывающимся голосом:
— Здравствуйте, мои самые дорогие и родные люди! Я всех вас обнять хочу!
 По очереди обнимая всех, он повторял: «Спасибо, спасибо, спасибо». К Клавдии Дмитриевне он подошёл с Агнессой, стал на колени, поцеловал сухие руки старушки, сложенные на коленях. С затуманившимися глазами она гладила его по голове, еле слышно говоря:
— Господь всё видит, всё слышит, он меня простил, ты с Аганей и Игорьком здесь, вы живы, и неожиданно рассмеялась, — Господа, господа, не пора ли нам перейти ко второй части Марлезонского балета — к питательной и выпивательной?
Отходчив человек! Будто и не было страшных и напряжённых дней и часов этих дней! Весёлая Клавдия Дмитриевна выпила три рюмки коньяка, молодо смеялась над шутками Захара, с зардевшимися щёчками любовно поедала глазами собравшихся, словно хотела запомнить всех такими в этот радостный день, периодически задерживая взгляд на счастливых лицах Сафрона и Агнессы, склонившей голову на его плечо.
Сафрон ожидал серьёзного разговора с ней, но как-то так всё устроилось с непринуждённой атмосферой, весёлыми завтраками, обедами, с вечерними посиделками на диване в гостиной, где говорили о всяком разном, плясанием женщин и девушек у коляски с малышом и беседами Сафрона с Захаром на балконе, где тот покуривая, горячо рассказывал об их планах с Любой.
  Клавдия Дмитриевна выглядела разбитой и усталой, рано ложилась спать, осунувшаяся Тамара Дмитриевна во время посиделок уходила с Агнессой в её комнату, подолгу там задерживалась. И только на четвёртый день, когда все шумно собирали Сафрона с Агнессой к отъезду, Клавдия Дмитриевна позвала их обоих в свою спальню.
Умиротворённо говорила с ними недолго. Говорить о престарелом человеке, что он постарел — нелепо, но сейчас именно так она выглядела: артритные руки потрясывались, лицо и так сильно испестрённое сетью морщин, было похоже на высушенное на солнцепёке яблоко, голова подрагивала, руки потрясывались. Сафрон с Агнессой молчали, молчала долго и она, пристально вглядываясь в их лица, заговорила, тяжело вздохнув:
— Вот теперь я готова отойти к Богу с лёгкой душой, милостивый меня услышал. Живите осторожней, мир не только из добрых людей состоит, милые мои, держитесь сердцами крепко, два сердца любящих не смогут одолеть завистливые и злобные, их холодные сердца разобьются о ваши горячие и любящие…
И неожиданно улыбнулась, с весело с разбежавшимися по лицу морщинками, лукаво им подмигнув.
— А представьте себе, что старая карга, зажившаяся на белом свете, внутри себя, нет-нет, да и говорит, эх, пожить бы, пожить ещё немного. А почему бы и нет? Вон старик Эйвазов, из наших краёв, прожил же сто сорок лет.
Прощались в гостиной. Вёз друзей Захар, предприимчиво заказав доставку коляски, ванночки для ребёнка и пеленальный столик, Любаша сидела рядом с ним. Захар, погрустнел, часто поглядывал в зеркало заднего вида на друзей, Любаша оборачивалась к ним с улыбкой. Захар открыл дверь квартиры и впустил Весту. Заботливо поддерживая Агнессу с ребёнком, Сафрон довёл её до двери квартиры, но она остановилась, побледнела, глаза налились слезами. «Всё, всё, родная, ничего не было, это дурной сон, я здесь, я рядом, я живой, всё, всё, родная, ничего не было, это дурной сон», — ласково шептал, обняв её, Сафрон, — ничего не было, это был дурной сон».
 Тяжело передвигая ноги, она вошла в прихожую и замерла: перед глазами вспыхнула картинка с Сафроном, лежащим на полу прихожей. Прихожая искривилась, закачалась, как палуба корабля, Агнесса стала оседать, на помощь подбежал Захар.  «В спальню, — сипло бросил Сафрон, осторожно взяв ребёнка на руки, — Любаша помоги Захару довести Агнессу».
 Её уложили в кровать, Сафрон осторожно положил кокон с малышом рядом. Любаша, не сдерживаясь, глотала слёзы. Потрясываясь, Сафрон стоял у кровати на коленях и гладил руки жены. Открыв глаза, она растерянно пошарила рукой по постели, еле слышно прошептав: «Игорёк…где Игорёк?» — «Рядом с тобой, родная», — целуя ей руки, шептал Сафрон, неожиданно потеряв голос, — он такой спокойный, спит себе и спит. Нессочка, он такой…такой…такой замечательный, я слов не нахожу». — «Любаша, принеси сумку из прихожей, а вы, ребята, выйдите, мне нужно его покормить, перепеленать, себя принести в порядок», — тихо сказала Агнесса. Сафрон, с тихо ему шептавшим Захаром: «Всё будет хорошо, брат, всё будет, как никогда хорошо, мы всегда будем вместе, нас станет больше, у нас будут дети, они будут дружить», вышли из спальни.
 Вскоре пришла Любаша, тихо произнеся: «Агнесса заснула, Игорёк спит». Захар протянул другу руку: «Созвонимся. Клавдия Дмитриевна мне говорила, что тебе ещё придётся поездить к врачам, я бы тебе советовал пока не садиться за руль, повожу тебя, как понадобиться и Агнессу отвезу, если нужно будет. Обнимемся?» Сафрон порывисто его обнял. Захар взял Любашу за руку, но у двери остановился, резко повернулся к Сафрону: «Всё! Ничего не было, всем всё привиделось».
Агнесса лежала на спине в ночной сорочке, без парика, укрытый ребёнок лежал справа от неё. «Иди ко мне», — протянула она к нему руки, чуть приподнимаясь. Он лёг, прижал к себе, целуя её глаза, шею, голову, остро ощущая её запах, в котором не было прежней Агнессы — это был совершенно новый запах, без её любимых духов, какой-то детский, чистый и он ему нравился. Она, улыбаясь, отстранилась, приложила пальцы к губам, прошептав: «Тихо, тихо, разбудим человечка. Ты мечтал о том, чтобы он родился в твой день рождения, и ты родился вновь с нашим сыном, мы будем праздновать твой и его день рождения в один день, в день его рождения». Она приложила руки к груди: «Родной, я дико хочу кушать, но боюсь бросать его, принеси мне чего-нибудь вкусненького».
Сафрон, улыбаясь, быстро и согласно кивая, встал, не сводя глаз со спящего ребёнка, быстро пошёл к двери, но у двери остановился, обернулся, сказав негромко: «Лучший оксюморон моей бабули: жизнь стоит того, чтобы жить в ней». — «Это сказала французская актриса Изабель Аджани, но с прибавкой, что жизнь не стоит того, чтобы без конца о ней рассуждать, — усмехнулась Агнесса. — но бабушкин урезанный вариант круче и оптимистичней». Сафрон рассмеялся: «Бабуля, любила такие словесные кульбиты делать, а кстати, ты права — она обожала французские фильмы. «Она усмехнулась! Она усмехнулась своей усмешкой, только у неё она такая — единственная и неповторимая! Она оживает!» — радостно бормотал Сафрон, собирая на поднос еду.
14.

День у Агнессы с Сафроном начинался и заканчивался звонками знакомых, желающих увидеть их и малыша. Ещё нередки были вспышки ковида, и Агнесса попросила всех жаждущих, отложить встречи к середине февраля нового 2022 года. Индульгенции были даны только Тамаре Мурадовне, Захару с Любашей, Твердохлебову и Тане. Они приезжали в масках на лице с подарками для ребёнка, упаковками памперсов, малышом любовались.  Чаще всех приезжали Захар с Любашей, с ними Тамара Мурадовна непременно присылала всякие вкусности.
Весь январь город грохотал фейерверками, будто это какой-то юбилейный, особый год, во дворах стоял стойкий запах пороха; приходилось закрывать окна квартиры, ограждая Игорька от фейерверкной канонады за ними. У семьи начинался период жизни, когда люди обязаны забыть о себе. В доме обживался новенький крохотный житель мира, требующий заботы и постоянного внимания. Вся жизнь была теперь сосредоточена на нём. Сафрон взял на себя всю хозяйственную часть: уборку квартиры, походы в магазины и рынок, куховарил, с удовольствием помогал жене купать ребёнка. Ребёнок ночью спал в коляске, рядом с их кроватью, всю ночь еле слышно звучала классическая музыка, специально скомпонованная Сафроном в playlist. Он нянчился с малышом, носил его на руках, тихо напевая ему свои любимые песни.
Когда закончилась круговерть новогодних праздников, приходила участковый педиатр. После её ухода, Агнесса, убаюкав Игорька, пришла в кухню, где задумчиво сидел, глядя в одну точку Сафрон, перед ним на столе лежала раскрытая поваренная книга. Она обняла его из-за спины, вздрогнув, он пришёл в себя. «Не думай о страшном, всё хорошо, родной, — нежно проговорила она, проведя рукой по отрастающим волосам, — жду не дождусь, когда отрастут твои прекрасные волосы, когда придут весна и лето, а мы станем гулять с нашим сыном по набережной, вспомним тех весёлых макаронников, потребовавших у меня выпить тебя всего, и мы будем целоваться и пить друг друга».
 Сафрон прижал её к себе, а она неожиданно рассмеявшись, отодвинулась.
— Кстати о поцелуях … когда это станет возможным, мы будем целоваться …  и предохраняться. Я хочу, как можно дольше кормить Игорька, родной, не переходить пока на смеси. Ведь это чудо, что я не потеряла молоко, родной. Говорила с педиатром об этом, она одобряет.
Сафрон расхохотался.
 — Между прочим, я не о страшном и горячих поцелуях сейчас думал, а о том, чем тебя накормить, но раз педиатр повестку одобрил, то и я одобрю.
 Агнесса щёлкнула его пальцем по носу.
— В скором будущем тебе ещё немало придётся задаваться вопросами моего правильного калорийного питания.
Сафрон не дав ей договорить, подмигнул.
— Готов его обеспечить тебе и нашей доченьке Тамарочке, а хотелось бы тебе, Шарапов, украинского борщеца, да с сальцем, да с чесноком, да с Бородинским хлебом, у меня и косточка мозговая есть?
 — Очень хотелось бы, родной, только без чеснока! Это может, не понравится Игорьку, но так хочется, граммульку съем, не удержусь.
— — —
А время неслось стремительно! На разговоры о страшном дне декабря, не сговариваясь, оба наложили вето, но память о случившемся не могла исчезнуть в никуда, — она свила гнездо в головах и чем больше проходило времени, тем больше она истязала их и рано или поздно разговор между ними обязан был произойти. Они обязаны были изгнать тень случившего из своего эго, по крайней мере осветить её, получить власть над ней.
Великий Карл Юнг считал, что человек возможно знаком со своей тенью и частично осознаёт её, как бы находиться под контролем эго. Но многие отказываются признавать свою тень, даже не знают о поведении эго, а значит, не имеют возможности управлять ею.
 Тень Аркадия не могла исчезнуть из головы Агнессы, чёрной тучей она периодически накрывала солнце её счастья. Ревность и алкоголь — не были для неё исчерпывающим ответом на вопрос, почему Аркадий пошёл на такое дикое злодеяние. Вокруг этого простого ответа, на его орбите спутниками вращались другие вопросы — более сложные и болезненные.
 За долгое время знакомства с ним она никогда не видела в нём ревности. На многочисленных вечеринках за ней ухаживали, иногда открыто, молодые и не очень жеребцы богемного круга. Всегда сдержанный, улыбающийся, он оставался спокоен и радушен с конкурентами, ни разу не заговаривал с ней об этих случаях, словно крепко был уверен в том, что она не может даже помыслить об измене. Это притягивало к нему, но и заставляло иногда думать о том, каким же он будет, став ей ближе: тираном, хозяином, желанным, счастливым, останется таким же?  И ушёл он с гордо поднятой головой, человеком своей идеи, оскорблённым, нежелающим считать себя побеждённым, поставив громкую точку.
Сводя все размышления в одну точку, она ярко вспомнила картину его ухода и его странную последнюю усмешку, неожиданно поймав себя на мысли, что если бы этот момент был кадром из пьесы, то режиссёр в этом месте, наверное, остановил бы съёмку с возгласом: «Аркадий, Аркадий, не верю! Это позёрство! Больше простоты, меньше красования — больше чувства!». Неужели, неужели, их — Аркадиев, всегда было двое?! Можно ли так ловко притворяться? Каков он был один в своей квартире, наедине с собой? Одинокий, сломленный, снявший маску, чтобы утром одеть её вновь?!
 И совсем невыносимо тоскливо ей становилось, когда, краснея, она думала о том, что не настояла на встрече с ним, когда он отказался с ней встретиться, она в это время плыла в океане любви Сафрона и боялась прервать чудесный заплыв. А могла ли она разговором тет а тет с ним, что-то изменить в этом гордом человеке, полном всяких предубеждений, раздваивавшегося на две не совместимые сущности, что-то изменить? И вывод убивал своей жёсткой правдивостью — она катализатор свершившегося, никакие слова ничего не изменят, а тень Аркадия будет преследовать её до конца дней.
Сафрону не нужно было мучать себя вопросом, почему Аркадий сделал это, он сам сказал ему о причинах своей злобы, всем видом выражая ненависть, презрение и злобу. Но до сих пор он не мог поверить, что он приходил к нему с планом убить; думалось, что в последующих событиях виновником был алкоголь, эмоциональная накачка себя и потеря контроля над собой.  Образ прежнего Аркадия стоял перед глазами. Он не мог забыть, как он поддержал его после сумбурного экспрессивного монолога во время камингаута алопетянок, как хорошо говорил с ним в последней беседе после именин, как горячо обнял при прощании. Но тут же, бросая в дрожь, перед ним вставал другой его образ: подрагивающий яростью монстр, демон с серым безумным лицом и дёргающимся остекленевшим глазом, напрягшимся для броска, готового рвать человеческую плоть. И этот монстр, бросал дикие безумные слова! Оскорблял с ухмылкой пьяного завсегдатая пивных, оскорблял и Агнессу, представляя её обычной похотливой дурочкой. Что же произошло в этой неглупой и здравой голове? Разросшееся желание мстить, как саркома пустило корни, заставляя держаться за боль? Вместо того, чтобы трезво взглянуть на прошлое, и думать о том, как с ним расстаться, отпустить его, вместо того, чтобы сказать себе: мне есть за что быть благодарным жизни, подумать о дочери, о жизни, он погрузился во тьму зла. Дошёл до безумной мысли, что можно поменять местами добро и зло. Не то ли произошло у Рогожина с Настасьей Филипповной? У грубого мужика Парфёна была не одна гипотетическая возможность овладеть ею силой, но ревнивец терпел все её выходки, хотел даже князя зарезать, а зарезал её. Хотел, хотел её любви, хотел её слов любви, нежности, но так и не услышав, зарезал мечту, осознавая, что этого никогда не случится. Раздвоился — тень победила свет, потухла жизнь.
Сафрон вышел на незастеклённый балкон, облокотился на ограждение, жадно вдохнув морозный воздух, отрешённо глядя на заснеженный проспект со спешащими людьми, автомобилями и забылся. Покинул заснеженный город, перенесясь в жаркое бакинское лето, в квартиру, в которой он сидел на диване с бабушкой, отцом, Даной, с кошкой Туей на подоконнике. Он не слышал, как в кухню бесшумно вошла Агнесса и остановилась, увидев его сгорбленную спину, с подрагивающими плечами, не в силах окликнуть — страх сковал движения свинцовым панцирем, ей показалось, что Сафрон собирается спрыгнуть вниз. «Сафрон…выдохнула она одними губами, непослушными, как после укола стоматолога. Но он услышал и бросился к ней, прижал к себе, покрывая её лицо поцелуями и шепча: «Любимая, любимая, любимая…».
 Целовал, жадно, до тех пора пока их губы не встретились в долгом поцелуе. «Господи, да ты же ледяной, в одной майке и тапках на босу ногу, — осипшим голосом, отодвинувшись, но, не убирая рук с его плеч, сказала она, — срочно чаю, крепкого, сладкого, с лимоном, присядь, — я мигом».
 Она усадила его за стол, закрыла балконную дверь, включила чайник, пулей метнулась в комнату, глянуть на спящего ребёнка, схватив плед, бегом вернулась в кухню, накинула на блаженно улыбающегося Сафрона, говоря: «Что ж ты делаешь? Оставить нас сиротами решил, безумец?» Она не могла остановиться, всё делала суетливо и торопливо, расплескав чай в доверху наполненном стакане, поставила его перед ним и наконец присела, расслабленно опустив плечи.
Сафрон улыбаясь, жадно пил горячий чай, а она смотрела на него, и малахит её глаз темнел и влажнел.
— Сафрон, — начала она, нервно сцепив пальцы, — я знала, что это был…это был он… теряя сознание, увидев тебя на носилках в голове вспышкой полыхнуло — Аркадий…».  Сафрон не дал ей договорить, накрыл её руки.
— Не нужно, Несса, всё уже позади.
— Погоди, погоди, ещё когда никто, наверное, подумать, не мог, что он может такое сделать … помнишь наш поход в супермаркет, где мы встретили того сметливого мужичка с фразой из Петрарки? Помнишь, как я бросилась к тебе, а ты рассыпал баклажаны, обнимал меня, целовал?
 — Я помню каждый миг с тобой, Нессочка, успокойся, родная.
— Выслушай, пожалуйста! — Ты не знаешь, не знаешь всей истории… когда мы с тобой вышли из салона, после нашей медовой недели и шли к машине взявшись за руки, что-то заставило меня быстро посмотреть на другую сторону улицу. Знаешь, бывает, импульсивно вдруг оборачиваешься, будто чувствуя чей-то взгляд, так было тогда со мной! Ничего особенного я не увидела — обычная толчея на переходе. Но он стоял на другой стороне улицы! И это подтвердила Таня, сообщив мне по телефону, когда мы были с тобой в супермаркете, что сразу после нашего ухода он заходил в салон. Сразу, сразу, через минуту зашёл! Спрашивал обо мне, она, ответила, как я рекомендовала ей говорить интересующимся моим отсутствием, что я на отдыхе в Сочи. Но Аркадий не был бы собой, чтобы поверить в этот ответ краснеющей Тани. Он выдал себя! Не смог сдержаться и, тонко уличив Таню во лжи, передал привет тебе, родной. Понимаешь?! О, я прямо вижу его сдерживаемую ярость в этот миг, родной мой.  Это не всё… был он и у нашего дома в тот день, когда мы с Савелием возвращались со встречи с заказчиком. Он стоял на трамвайной остановке, я его видела, но трамвай его закрыл и уехал. Это был он, он! И…тогда, в декабре, когда ты меня подводил к салону, я почувствовала его взгляд. Он был рядом, на другой стороне улицы, видел нас! А после…после он поехал к тебе…убедиться, что ты дома один. А ты сам, забыл, как он тебя оттолкнул, когда ты побежал за ним? Тогда, когда мы встретились с ним в салоне? Господи, он следил за нами! Да что там — следил! Шпионил!
— Может ты просто зациклилась на этом, родная?
— Что ты! У меня интуиция волчицы, я часто многое стала предугадывать после того, как потеряла волосы, наверное, природа иногда и награждает, после того, как что-то отбирает. И моя неисправимая вина есть во всём, что произошло. Я обязана была сделать как учил меня отец: если сделал что-то важное для себя, определил свою дорогу и знаешь, что этим досадил любившим тебя, сделал больно, — не тяни, не жди, когда им об этом расскажут другие, приплетя всякие небылицы: приди и скажи в лицо, что твоя жизнь, только твоя. Быстрей узнают, быстрей простят. Хотя… боюсь, что этот метод не для Аркадия. Аркадий, Аркадий, Аркадий, которого нет!
Она заплакала, Сафрон быстро сел рядом с ней, обнял.
— Император Японии, сказал своим жителям, когда его страна проиграла в войне: «Терпите нетерпимые факты». Прошло время, японцы перетерпели, боль затёрлась в потоке времени, они живут и не отказываются от жизни. Мы должны отпустить боль и жить нашей жизнью.
— Я не страна, которая проживает века, — всхлипнула Агнесса, — я человек с отмеренным сроком жизни.
— Ты не одинокий человек, мы теперь ячейка общества, — попробовал пошутить Сафрон, — день придёт — и заботу принесёт…
— Да, да, заботу. Ох, ячейка общества, самая, самая крошечная в миллиардном рое людей, — она вскочила, придерживая его за руку, напрягшись, глядя в дверной проём кухни, вся обратившись в слух и, опрокинув чашку с чаем, помчалась к малышу. Когда Сафрон вошёл в спальню, она со счастливым лицом кормила Игорька, малыш с закрытыми глазками, аппетитно причмокивая, ел.
— Какой же он спокойный, — восхитился Сафрон. — личико сосредоточенное, будто выполняет важную работу.
— Сейчас это для него самая важная работа. Погоди, совсем скоро он станет очень активным и заставит нас забыть прошлое, — прошептала она.
— — —
И заспешили дни, заспешили, не оставляя времени на раздумья! Агнесса с Сафроном, верными спутниками и охранителями вращались вокруг родной и маленькой планеты с лучшим для них именем Игорь. Они обязаны были вращаться по этой орбите, весь отпущенный им короткий век человеческий жизни, зная, что однажды распылятся в вечном Космосе, но оставят на земле атом со своими частицами, чтобы жизнь продолжалась с ними, как это и заведено в Божьем мире живых существ.
Лишь к позднему вечеру, когда ребёнок был вымыт и отнесён в спальню, они нацеловавшись и наобнивавшись, усталые, присели на кухне за чаем и включили телевизор. Шли новости, смотрели, молча, Сафрон нервно постукивал пальцем по столу, Агнесса глянула на него, но ничего не сказала.
 Новости, скорее не специально, но как бы нечаянно были объединены и проходили через сквозную тему — мир живёт в ожидании войны. Дикторы говорили о том, что Россия завершила проверку Западного военного округа, МИД РФ называл «маразмом» ажиотаж в западных СМИ вокруг ситуации на Украине, Южная Корея решила  подготовить план действий на Украине при осложнении ситуации, самолёты США и Великобритании совершили 15 рейсов на Украину с оружием, Венгрия не намерена размещать дополнительные силы НАТО на своей территории, террористы захватили аэропорт Алма-Аты, Франция допустила наращивание войск в Румынии, в Москве за сутки госпитализированы 1419 человек с COVID 19. 
Агнесса раздражённо переключила на другой канал, прощёлкав каналы, швырнула пульт на стол.
— При всём этом развлекуха на всех каналах! Резвимся, как беззаботные котики, у которых есть корм, вода, лоток с наполнителем, из пальца высосанные сериалы, комики, гомики и попрошайки: покупайте, покупайте, покупайте. А ведь там на ви;льной, незале;жной, от кого незалежной, от чего?! давно растёт зверюга с клыками, накачивает мускулы, звереет, попробовав уже кровушки. Потапыч, он же из Луганска, рассказывал мне, как там начиналось, как шло после. Ужас! Сафрон, Сафрон, дети, убитые дети, разве такое можно простить?! Майдан, Одесса, сожжённые люди — открыли форточку, вылетел монстр ги;дности! Я же жила в краях, где суржик распространён, мне так нравилась эта такая образная, народная речь, теперь зубы сводит, когда слышу их репортажи из незалежной. Они все о гнусном, о крови, сообщают горделиво и радостно!
— Бабуля моя иногда говорила: «Чертополох да осот от соседа к соседу под тыном пробирается». Наш Сергей Андреевич особо жёстко обо всём этом высказывается, он уверен, что война неизбежна и не только из-за дьявольских методов когда-то близких соседей, но и наших политиков, пытающихся усидеть на двух стульев. Твердит обычно, что нужно было всё закончить ещё в четырнадцатом году, клянёт Госдуру, так он обзывает Думу, а к политикам, просиживающих свои зады в ней, частенько предлагает применить довольно радикальные меры, дико веселя Сашку, который после передаёт мне перлы деда. Недавно он мне рассказал, что дед выдал очередной замечательный перл: «Америкосам придётся однажды вспомнить, что наш Большой Театр старше всей их бомжовой страны за лужей, заваленной покрышками и хламом, а Москве 875 лет», — рассмеялся Сафрон, — Гриша мне написал, что недавно говорил с Салманом, тем пожилым мужчиной, что создал девичник из шести дочерей. Помнишь его?
— Он мне так понравился, от него веяло таким достоинством и радушием! Я помню всё и часто вспоминаю наши короткие и счастливые бакинские деньки.
— Так он недавно возмущённо сказал Грише: «Ваши соседи, что крышами поехали? Собрались с соседями драться? Пророк Мухамад говорил: «Клянусь Аллахом не уверует человек, сосед которого не находится в безопасности от его зла». А Зеленского назвал (Сафрон рассмеялся) дуз балыгин баласы. Это можно перевести, как сын селёдки, в смысле никчёмный малёк. У всех землян есть поговорки о соседях, и он однотипны. Моя бабуля говорила часто: «Не пеняй на соседа, когда спишь до обеда».
— У Савелия другая поговорка: «С соседом дружись, а за саблю держись», да и Кеша с Афоней так думают, мои милые вояки готовы хоть завтра взять в руки оружие. Алексей Данилович говорит, что по здоровью он не пригоден, но в госпиталях вполне может пригодиться. Сафрон, Сафрон, у нас Игорёк, у тысяч людей и там и здесь дети, беременные женщины, старики, родня, стараюсь не думать о страшном, не хочу слышать новости, но на сердце тяжко. Боюсь, родной, боюсь. Родной я пойду, прилягу, устала, что-то поясница разболелась. Ты не ляжешь, хозяюшка? — встала она..
Сафрон обнял её. Долгую минуту, они, молча стояли обнявшись, слившись в единое тело. Часа полтора часа он просматривал свою страницу, отвечал писавшим, пробежался по интернету, когда пришёл в спальню, малыш спал, тихо, как тонкий певучий ручеёк растекались по спальне «Времена года» Вивальди из стереофонического проигрывателя,          Сафрон диммером чуть прибрал свет в торшере до еле тлеющего свечения. Агнесса спала на спине, тени лежали на её белом лице со страдальческим выражением, губы чуть подрагивали, будто она собиралась заговорить, но не может этого сделать.
 Он бесшумно проскользнул под одеяло, долго лежал с открытыми глазами, пытаясь вызвать образ бабушки, но провалился лишь в воронку, затягивающую его в тёмное дно. Он слышал, как Агнесса вставала к ребёнку, меняла памперс, смазывала попу кремом, кормила Игорька, как топталась у коляски Веста, но не открыть глаза, ни встать не смог.
Проснувшись, и не обнаружив ни коляски, ни жены, пробежал в кухню. Агнесса варила кашу, ребёнок спал в коляске, Веста встретила его, потёршись о ноги, он целовал жену, продолжающую помешивать кашу.
— Пусть малыш привыкает к запахам, к переменам места, звукам, — сказала она, улыбаясь, глянь-ка на Весту. Веста, расскажи, что ты сделала ночью?
Сафрон посмотрел на кошку, сидевшую, как фарфоровая статуэтка, устремив свои апельсиновые глаза на Агнессу, лишь редкое подрагивание кончика хвоста, говорило о том, что это живое существо. Агнесса достала из халатного кармана подушечку кошачьего корма, кошка стремительно бросилась к ней, вытянулась на задних ногах, передними упёршись ей в колени, обнюхав подушечку, присела, не сводя глаз с Агнессы.
— Вот это я нашла утром в коляске Игорёшки. Наша умница решила подкормить его, моя ж ты умничка, — погладила она Весту. Надо же, материнский инстинкт проснулся у живого существа, стерилизованного людьми-варварами. Ты заметил, она не отходит от коляски, ждёт нас у ванной, когда мы деточку моем.
 Сафрон погладил кошку, изогнувшуюся от удовольствия, рассмеялся.
— Мне давно кажется, что ускоренный прогресс цивилизации и эволюции работает не только на развитие общества, он крепко коснулся и детей, и домашних животных. Не помню из детства, чтобы маленькие, совсем маленькие дети, так лихо катались на самокатах. Просто не вериться! Ну, такие крохотули сейчас рядом с родителями, на маленьких самокатиках гоняют, а в магазинах они важно подходят к стеллажам, берут любимые конфетки, показывают родителям, ожидая разрешения…
— Не успеешь глазом моргнуть, как и Игорёк попросит самокат и будет с нами в магазин ходить, — не дала ему договорить Агнесса.
Он опять рассмеялся.
— Машаллах, на Ютубе такие невероятно трогательные кадры показывают из жизни домашних животных и детей в семьях. А я давно убедился в уме собак, как-то на рынке в Баку поговорил с собакой. Лохматая дворняга подошла к бетонной урне, решив справить нужду. Обнюхала, раскорячился, а ей тихо на русском: «Нехорошо, брат, люди кругом», а она в этой позе на трёх ногах, на меня уставился, так и стоит, мол, чего этому дурнюу нужно? Тогда я ей это же на азербайджанском сказал, а она стыдливо поджав хвост, убежала. Прикинь, поняла! Давай собаку Игорьку возьмём? Удивительные создания! Верные защитники, любят хозяев не за еду и приют, а просто за факт их существования, людям бы так относиться к близким.
— Непременно возьмём, если он захочет, — сказала Агнесса, — у него будет всё. Я полежу, родной.
— — — 
В то время, пока он сидел у ноутбука, она не могла заснуть. Свернувшись калачиком, лицом к коляске с ребёнком, лежала с открытыми глазами, а в голову из тёмных углов спальни вползало одно воспоминание из недавнего прошлого. За неделю до тех памятных именин они с Аркадием сидели за тем же столом, за которым сейчас сидит её муж и она рассказывала ему о своём плане мести Михаилу. Он выслушал ее, молча, задумчиво помолчав, спросил: «А зачем? Зачем этот спектакль? Не хочу тебя обидеть, но это называется «навязчивая женская прихоть», а это худшая из всех женских хотелок, ибо заставить в такие моменты убедить её, отказаться от причуд, не в силах был бы даже мудрый Сократ, повидавший хотелки своей сварливой супруги Ксантиппы». Краснея, она раздражённо повела плечами, но не возразила, решив выслушать его мнение.
  А он продолжал: «Во-первых, уж извини, это очень плохой плагиат…». Не дав ему договорить, она скомкано рассмеялась: «Плагиат? Интересно и откуда?» — «Из 19-го века, — спокойно ответил он, — но ты не Настасья Филипповна Барашкова, этот так называемый юрист не Тоцкий, а твои гости не сановники Петербургского света и не падкие до сплетен мещане с Песков или Петроградской стороны. Твои гости современные люди, друзья, коллеги, этот молодой и симпатичный гость с Востока с другом, Матвей, Головчин, зачем портить вечер себе и гостям? А главное, ведь всё непредсказуемо, неизвестно как это пройдёт, что из этой терапевтической импровизации выйдет. Пусть всё останется, как есть, те, кто знают о парике, пусть знают, уверен, что некоторые уже должны были догадаться, пожалуйста, не нужно шокировать людей». — «Алексей Данилович говорит, что встряска, возможно, позволит мне отрешиться от чёрного пятна в голове», — нервно закурила Агнесса. «Да брось! Он слишком хорошо тебя изучил, опытный психиатр, понимает, что переубедить тебя невозможно и умыл руки. На вечер он придёт для подстраховки, он тебя любит отцовской любовью. И он сказал, возможно, именно потому, что понимает, что предвидеть результат сложно. Мы с ним говорили, он объяснил мне, что такое случается в практике психиатрии, мол, метод эмоциональной встряски может вызвать пересмотр отношения к себе, окружающему миру, но он не бог и предвидеть результат не может и надеется, что ты за эту неделю, примешь правильное решение. Я тоже так думаю, неделя раздумий может пойти тебе на пользу, но не буди лихо пока тихо, после ты будешь жалеть и грызть себя». — «Что же, остаться неотмщённой, плакать в тряпочку? — заговорила в ней кровь гордых родителей. — Эта крыса строила из себя доброго самаритянина, дождалась смерти моего отца, обогатилась и уничтожила мою жизнь! Позвонить ему, обругать, покричать и успокоиться?» — вскричала она.
 Аркадий накрыл её подрагивающие руки: «Просто не приглашай его, вычеркни из жизни, я предполагаю, что по жизни он бдительный трус, как вся эта пафосная в судах юридическая борзятина, он непременно перетрёт в голове ситуацию и может просто не прийти. Что тогда? Ещё больше озвереешь, а он руки умоет. Не приглашай! И вообще, не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию, ибо написано: мне отмщение Аз воздам, — говорит Господь.  Апостола Павла слова, дорогая, верные слова…»
Приподнявшись, Агнесса посмотрела на спящего ребёнка, слёзы навернулись на глазах, сжав голову руками, рухнула на подушку, еле слышно шепча: «Мне отмщение Аз воздам… Аркадий, Аркадий, Аркадий, аналитик, умный, сдержанный, мудрый, чуткий, благородный, честный говорил мне это и я твёрдо знала, что он этим словам верит, не ради красного словца же говорил? Как же он, он то — он! Мог забыть эти слова и решиться мстить? Ведь должен был понимать, что сделает меня несчастной, и можно ли сделать такое любя?  Можно ли любя, намеренно нанести боль той, которую боготворил и говорил эти слова… но, Господи, сделал же, сделал, оставив после себя кучу плоти, прикрытую тряпкой, плоть, бывшую когда-то живым, красивым, гордым, не старым мужчиной. «Мне отмщение Аз воздам» с ним сработало, оно неумолимо? Уже после больницы и родов, здесь в квартире, когда Сафрон ушёл за продуктами, я не выдержала, нашла в интернете в криминальной хронике кадры у трамвая с трясущимся вагоновожатым и оперативниками, делающими свою обычную работу. Камера коротко наехала на что-то накрытое простынёй, совсем недавно бывшее им и у меня безволосой, зашевелились волосы на голове. Час я сидела подвывая, как брошенная собака, не в силах   поверить в то, что ещё недавно он живой, сидел за столом рядом со мной и пытался отговорить от в самом деле безрассудного поступка! И вышло, как он и предвидел. Аркадий, Аркадий, прости, прости меня, за то, что я не нашла тебя, опьянённая любовью, не поговорила с тобой, не решилась встретиться с тобой. Возможно, я могла бы тебя убедить, что это жизнь, которая распоряжается нашими сердцами, что ты навсегда останешься в моём сердце светлым дорогим человеком! Наверное, смогла бы убедить…наверное…
15.

Начало первой декады февраля началось с крепких морозов, доходивших ночью до минус 20-ти, Нева была скована льдом, лютовал норд ост. Но уже вскоре началось потепление, грязный снег раскисал, часто накрапывал дождь. Солнце пряталось в сером небе за набрякшими от влаги облаками, томясь в ожидании своей коронации. Промозглые сырые вечера накрывали город на воде рано, сонные ночи не торопились уступать место рассветам, но пока ещё покорно уступали владения скорым морозным вечерам. Но дыхание весны уже ощущалось. Ближе к двадцатым числам февраля, солнце всё чаще одолевало недовольную небесную хмарь, а люди, расправив плечи, поднимали головы к небу, приветствуя светило, обещавшее пробуждение природы от спячки и летнюю негу.
 В такой период зимы природа иногда устраивает невероятно феерические прощальные представления. С ясного неба неожиданно может грянуть войско пушистых планирующих снежинок, ненадолго десант из мириад снежинок захватит город в плен, выбелит дома, дворы, дороги, проспекты, мосты и набережные и город побеждённо замрёт в восхищении. Но город просыпается: очнутся тысячи машин и раздавят павших небесных солдат, превратят их в грязь, и тогда остро видится, как этот город стар.
 Город болел. Больницы были переполнены, ещё случались случаи атак проклятой невидимой и коварной ведьмы Ковидлы, неожиданно настигшей и без того раздрайный, больной мир людей. Болели «модной болезнью» и наши бывшие соседи, но со страшной побочкой, которую в своё время здраво и честно назвали «Чумой 20-го века». «Побочка» регрессировала там с удвоенной силой.
 С бывшей западной окраины России поступали тревожные сигналы. Обстрелы Народных республик на Востоке становились интенсивней, возрастало число беженцев, Запад увеличивал поставки хунте, двигая ползунок реостата войны, увеличивая напряжение, Президент незалежной из комика превратился в потрёпанного ястребёнка, подобострастно клюющего кровавую наживку из рук главного заокеанского хищного белоголового орлана со стрелами и оливковой ветвью в когтях.
А город жил своей обычной жизнью. Работал, отдыхал, ходил в магазины, кинотеатры, кафе, люди учились, женились, рожали, умирали, в большинстве своём занятые своими повседневными заботами. Большинство не зацикливалось на анализе опасных перемен происходящих в Мире, но дух войны незримо витал в воздухе и это хорошо понимали многие.
В середине февраля случился гостевой заезд визитёров, жаждущих увидеть маленького Игорька. Первыми пришла троица однополчан с подарками. Игорёк очаровал их, они долго спорили, на кого ребёнок похож. Агнесса остановила их, заявив, что это вылитый Сафрон, такой же спокойный и тихий, добавив, смеясь, что она родит девочку, и она будет похожа на неё. Сашка пришёл с Германом и Дашенькой, Герман млел у коляски с ребёнком с глазами полными слёз. Сафрон с Агнессой, переглянувшись, подумав об одном и том же —  вспомнил братика.
Заставляя Германа и Дашу краснеть, называя их женихом и невестой, Саша весело рассказывал, что они обручились, а он будет дружком Германа на свадьбе, а после, уже за чаем с тортом, рассказывал о недавней комичной семейной сцене, уже неделю заставляющую их семью смеяться. Останавливаясь, хватаясь за живот от смеха, заставив до слёз хохотать и Агнессу с Сафроном, в красочных подробностях он расписал эту забавную историю,
История случилась, когда они с Матвеем смотрели сериал. Неожиданно из спальни выскочил смеющийся дед, а за ним бабушка, лупившая его по спине сумочкой, повторяя: «Горбушка?! Вот тебе горбушка, вот тебе горбушка!», а после оба остановились, и стали хохотать, обниматься, целоваться, и снова хохотать. Два дня, ни с того ни с сего, они переглядывались и хохотали, ничего не объясняя. Сергей Андреевич, конечно, не выдержал и рассказал Саше о сути случившегося.
 В тот вечер они собирались в театр. Светлана Николаевна сходила в салон, сделала маникюр, подкрасилась, нарядилась в новое платье и кокетливо спросила деда, мол, нравиться ли ещё она ему? На что дед, поцеловав её, ответил: «Зачем мне чужой тортик, дорогая, когда у меня есть своя горбушка». Хохоча, вместе со всеми, Саша пояснил, что когда он был маленький, они с дедушкой, вместе смотрели американский мультяшный сериал «Симпсоны». Сериал дедушке нравился, он хохотал и твердил, что это самый правдивый фильм о жизни в Америке и к месту и не к месту сыпал цитатами от мистера Симпсона.
 Провожая ребят, Сафрон обнял Сашу: «Саша, у тебя прекрасная лексика и такие красочные образы, почему бы тебе не попробовать писать? Дарю тебе название твоей первой книги — «Перлы моего деда, бывалого пограничника», с пояснением — «Рассказанные его овчаркой Карацюпой», мог бы выйти оригинальный шедевр. Саша покраснел: «А я давно уже пишу, но об этом только Герка знает и Даша». Сафрон рассмеялся: «Ну, ну, не скажи, не поверю, что всевидящей бабушке ты  не показывал свои опусы, уверен она знает, одобряет и рецензирует».
Когда ребята ушли, Агнесса, лукаво улыбаясь, обняла Сафрона: «Когда я стану «горбушкой», буду тебе ещё нравиться?» — «Ты всегда будешь для меня тортиком» — рассмеялся он, крепко обнимая и целуя. Чаще всех приезжала Тамара Мурадовна непременно с сумкой подарков, они с Агнессой закрывались в спальне с ребёнком и подолгу беседовали. После Агнесса рассказывала Сафрону, о том, что происходит в их семье.
 Надежда пришла в себя и ожила. Основательно подготовилась и сдала зимнюю сессию, Любаша передала матери о новой её влюблённости в молодого офицера из Следственного комитета, который на первом же свидании предложил ей руку и сердце. На второе свидание она взяла с собой Любашу, чтобы узнать мнение сестры о нём. Любе молодой человек понравился, но она заявила Наде, что она обязана пригласить его к ним в дом под бабушкин лазер, прежде, чем она придёт к согласию. Надя вначале возмущённо размахалась руками, мол, бабушка смутит его допросами и может всё испортить, но Люба жёстко осадила сестру, веско её, обрубив, мол, твоя самостоятельность уже не раз заканчивалась крахом и болью для неё и всей семьи, добавив: «Пользуйся бесплатной мудростью бабули, пока она жива, внучке плохого не пожелает». Надя покуражилась, повредничала, позлилась, но обняла сестру и согласилась. 
Естественно Люба всё доложила бабушке и матери, которые, конечно, расстроились и долго обсуждали ситуацию при Любаше, а Клавдия Дмитриевна заключила: «Чему быть, того не миновать. И хорошо, что это офицер, а не актёришка Малых драматических или современный прощелыга, расписанный от пяток до затылка наколками. Офицеру знакомо, что такое дисциплина, хлебнул, думаю, муштры и армейского порядка. Глядишь, и Надежку дисциплинирует. Пусть приводит. Разберёмся, кто есть ху. А Надежка, дома сидючи-то, ещё и растомится, тоже ничего хорошего в девичьих мечтаниях».
 Рассказала Тамара Агнессе и о том, что Любаша общается с отцом, никто не препятствует этому, а мать, узнав об этом, заявила, что Любаша самая жалостливая из внучек, ещё в малом детстве она жалела всякую животинушку бездомную и горько плакала, когда, кто-то в семье болел.
Приезжал Сергей Андреевич с женой. Он долго стоял у коляски со спящим ребёнком с умилённым видом и повлажневшими глазами, но кадык у него дёрнулся, хлюпнув носом, он схватил Сафрона за локоть: «Где у вас покурить можно?». Сафрон отвёл его на балкон и тихо вышел, оставив его одного.
Приезжали все, всем хотелось поздравить и поглядеть на малыша. У Евы уже обозначился живот. Майя поздравляла по телефону, она отходила после сильной простуды с осложнениями. Неожиданно из Канады прислал голосовое сообщение Борис. Он говорил, что всё знает, Данилыч берёг его самочувствие и лишь вчера рассказал о случившемся. Он до сих пор не может прийти в себя и бесконечно рад, что всё хорошо закончилось, подробно о себе расскажет, когда вернётся в Россию, это произойдёт скоро.
Часто приезжали Любаша с Захаром. Агнесса проводила с Любашей практикум будущей мамы. Доверяла брать ребёнка на руки, они вместе его купали, Люба меняла памперсы, говорили о беременности, как она переноситься, о родах и прочих женских радостях. Агнессу стало беспокоить спокойствие малыша, ел он хорошо, вес набирал, рос, много спал, но агукал не часто. Осмотрев малыша и расспросив маму, врач постановила смеясь: «Скромняга, это он даёт вам время немного отдохнуть. Погодите, этот Геракл разорвёт цепи и ещё даст вам прикурить».
Захар сообщил другу, что планы изменились. Свадьбу теперь планируют провести на даче в Вырице к майским праздникам, когда наладится погода.  Он продолжал учиться, но перевёлся на заочное отделение, поскольку ему приходилось разрывался между их с сестрой офисом, домом будущей тёщи, контролировать склад фармпродукции, на нём была вся логистика.
Несколько раз он ненавязчиво заводил разговоры с другом о том, что негоже будет со временем сидеть дома. Предлагал ему открыть какое-нибудь интересное ему дело, например, магазин музыкальных инструментов со всеми атрибутами этого бизнеса, в который бы и он вложился. Сафрон смеялся, что он бы с удовольствием, но как только малыш чуть подрастёт. Практичный Захар не отстал: «Слушай, пока сидишь дома, сделай себе хотя бы обучающий гитарный видеоблог, ты же в музыке сечёшь, в компьютере шаришь, наберёшь просмотры, зрителей, раскрутишься, рекламу будешь крутить, донаты пойдут». Сафрон обнял друга: «Донаты мне Игорёк исправно платит». Но подумав, он, купил гитару, играл сыну и жене.
Гриша писал, что они откладывают деньги на поездку в Питер, подумывают о втором ребёнке и переезде в Россию, просил присылать больше фото с малышом, что сосед Салман узнав от него о рождении Игорька, обрадовался, сказав по-русски: «Не то, что я — бракодел». Люба рассказала Захару, что отец вновь болеет, в этот раз проблемы с ногами — лимфодерма ноги с рожистым воспалением, ему трудно ходить, она ездит к нему. Захар рассказал об этом Сафрону и о том, что поначалу злился на Любу за поездки к отцу, но смирился, когда она ему сказала, чтобы он больше никогда не поднимал разговоры об отце, что это его не касается, а она, несмотря на разлад между мамой и отцом, обязана оказывать ему помощь.
 Памятливый Захар неожиданно вспомнил день своего конфуза на дне рождения матери Любы во время отъезда из их дома в Вырице. Вспомнил те странные обнимашки Любаши с Агнессой тем утром. Люба не смогла долго держать тайну ночи Ивана Купалы. Смеясь, рассказала ему, как они с Агнессой ночью умывались росой с папоротников и загадывали желание. Рассказывая это Сафрону, сдавленно посмеиваясь, Захар говорил, что сразу же горделиво вознёсся, решив, что девушка на него неотразимого загадывала желание. Оказалось, что Любаша просила примирения матери с отцом. «Я, конечно, сразу потух, — говорил он, — но после подумал, что клёвая же у меня будет жена, с таким отношением к семье. А что Агнесса загадывала, братан?»
Ответив, что он ничего об этом не знает, Агнесса ничего ему не говорила, —   Сафрон прошёл в студию. На мольберте был прикрыт тёмной материей большой квадрат. Он снял ткань. Стоял долго, восхищённо замерев.  Картина красками, по всему, начата была недавно и ещё не закончена, но он уже увидел в женщине у кустов папоротника Агнессу.
В кухне, обняв её со спины, он спросил её: «А что же ты загадала в ночь Ивана Купалы, родная, у кустов папоротника?» Агнесса повернулась, смеясь: «Любаша?» Сафрон, целуя её, кивнул: «Захар выведал у неё». — «Ну, разведчик! И что про Любу он выведал?» — «Любаша загадала мир матери с отцом». Глаза Агнессы повлажнели: «Моя ж ты девчуля, какая же она замечательная! А у меня всё сбылось, родной, и радуга за меня была, и ночь у папоротников, вон моя мечта, спит себе, родной».
 Совсем недавно Захар позвонил Сафрону и возбуждённо рассказал, что был в кафе с Любашей и видел Белоцерковского со странной худой дамой с молочно-белым лицом. Он встретился с ним глазами, но тот с виноватой улыбкой быстро отвёл взгляд. «Дама, по всему, беременна, резюмировал Захар, — пару раз она выходила в туалет в сопровождении этого козла, а он заботливо поддерживал её под руку, а под платьем обозначался многоговорящий животик».
 Смеясь, Захар добавил: «Такие сучьи юристы без дела не остаются, подловил себе очередную…». Он недоговорил, словно засомневавшись в эпитете для дамы. Сафрон посмотрел на него раздумчиво: «Никогда не делай скоропалительных выводов о человеке, брат, зная о нём понаслышке. Женщина способна дать счастье мужчине, а значит — изменить». Захар недовольно хмыкнув: «Ну, ну, блаженны миротворцы», и не стал продолжать разговор.
День сурка у Сафрона с Агнессой продолжался. Дни начинались одним заведённым порядком — всё вертелось вокруг беззащитного, родного, требующего непрестанного внимания и заботы ребёнка. Вечерами они улучали время для отдохновения за чаепитьем на кухне с включённым телевизором. Так было и тем поздним февральским вечером, когда ребёнок стал плакать, пукать, стул стал жидковатым. Повышенной температуры не было, много раз приходилось ребёнка подмывать, менять памперсы, Агнесса поила его из бутылочки тёплым рисовым отваром, уснул он только к шести утра.
 Не включая телевизора, они посидели на кухне, выпили тёплого молока, измученные переместилась в спальню. В половине восьмого Агнесса кормила ребёнка, Сафрон застрял в ванной комнате — скопилось много белья для стирки, после готовил завтрак. Малыш заснул, они ели на кухне и ждали патронажного врача. После девяти кто-нибудь непременно им звонил, но телефоны сегодня молчали.
Пришла врач. На столике для пеленания осмотрела ребёнка, измерила температуру бесконтактным устройством, дала советы Агнессе. Уходя, когда Сафрон помогал ей надеть шубу, а Агнесса стояла рядом, врач спросила, строго глянув на них: «И что же думают молодые родители о начавшейся СВО?». Они непонимающе переглянулись, одновременно проговорив: «СВО?». Врач обиженно поджала губы: «О специальной военной операции.  Ясненько, ясненько, моя хата с края. Понятно, понятно, такое случилось, а вы не знаете, всё вам по боку, эх, молодёжь… хотя, вроде, уже не совсем молодёжь. Агнесса, следите, пожалуйста, за правильным заглатыванием соска ребёнка и не забывайте делать ему лёгенький «велосипедик».
 Они шли к кухне, когда позвонил Захар, затараторив:
— Ну, шо, ребята, чё-то пошло не так, не договорились говорящие головы, война престолов началась? Зелёного клоуна из «Квартала 95» решили уму-разуму поучить? Клавдия Дмитриевна плачет с утра, Тамара Мурадовна не отходит от неё, а я чё-то не могу врубиться, зачем так-то? Решили утреннюю пробежку устроить, победить на минималках? Это ж теперь всё перерастёт в максималку и надолго, за окраину подписались и эвропейцы со Штатами. Как говорится, паца;ки чатла;нам на голову сели…
— Брат, — перебил его Сафрон, — мы только что узнали, давай позже поговорим. Заглянем сейчас в инет, узнаем, что происходит».
 Через полчаса, закрыв ноутбук, он задумчиво заговорил:
— Бабушка участвовала в войне, просилась на передовую, но её оставили в Баку в зенитном полку защищать небо города, фашисты рвались к нефти. Она никогда не говорила о войне, не смотрела фильмы. Как-то я спросил её о войне, она ответила фразой из «Унесённые ветром»: «Лучшие войны в истории те, которые удалось избежать» и не стала рассказывать. Отчим отца, тоже молчал, а он прошёл Финскую, освобождал Краков и Берлин, но однажды он рассказал моему папе одну историю, а тот мне, когда я стал старше. Это был лишь один эпизод из начала той войны, когда наши отступали. Жаркий август, степь, Иван Фёдорович идёт со всеми на восток страны, много раненых. В каком-то посёлке развернули в поселковой школе госпиталь, раненные лежат на высохшей траве, измождённые, голодные, ждут своей очереди, а мимо них санитары на носилках выносят части ампутированных конечностей и скидывают в канаву.  А потом случилось страшное: тучей налетели немецкие самолёты и сравняли госпиталь и людей с землёй.  Из пяти осколков Ивану Фёдоровичу три позже удалили из лодыжки, но два не успели, опять началась бомбёжка, так и жил он с ними до конца дней.
Агнесса обняла его.
— А я ничего не знаю о моих родственниках, о их жизни в те суровые годы, отец с матерью избегали эту тему.
Послышалось цоканье лап Весты, она влетела в кухню, положила лапы на колени Агнессы, вперив в неё неподвижный взгляд янтарных глаз.
— Мой же ты добрый Цербер, Игорёк зовёт нас? — вскочила Агнесса и, погладив кошку, взяла Сафрона за руку. — Пошли, пошли, родной, к нему. Господи, неужели мы его родили для войны?! Чёртовы политиканы, воистину живодёры, воры, грабители, подайте им детей. Я для мира и любви его родила!
Игорёк хныкал, беспокойно шевелился, дёргался с открытым ротиком.
— Господи! Полный памперс, Сафрон приготовь ванночку. Детей им подай долбаным карфагенянам! Жгли детей на детском пляже в Зугрэсе, в Одессе, они жареных любят! Агнесса впервые нецензурно выругалась. 
Шквал звонков обрушился часам к восьми вечера. Троица однополчан общалась по видеосвязи. Они пили в мастерской за большим столом, заваленным гипсовыми заготовками. Основательно пьяные, они перебивали друг друга на эмоциях, кричали. Афоня их останавливал, не выдержав, извинился перед Сафроном, мол, мужики перебрали и рвутся в бой, что он заедет, нужно поговорить с Агнессой о деле — работа у торгаша уже закончена, а он тянет с оплатой.  Пожелав здравия, он отключился.
 Отзвонились почти все. Саша написал, что позвонит позднее, деду плохо, он перебрал и перенервничал. Зная принципиальную позицию Сергея Андреевича, его отношение к политиканам и резкость высказываний, Сафрон представлял себе его ярость, но в этот раз с Сергеем Андреевичем случилась настоящая истерика.
Он встал поздно. Когда вошёл в кухню, Саша и Ольга Николаевна сидели за столом,  напряжённо глядя в телевизор, прибрав громкость, к нему они не обернулись.  Поцеловав жену в шею, он недовольно бросил: «Опять телебредятину какую-то смотрите? Это портит аппетит, коллеги», но Ольга Николаевна схватила его за руку: «Господи, Серёжа, Серёжа, Серёжа, ты посмотри, что творится!»
 Глянув в экран, он с минуту оторопело молчал. Словно очнувшись, дёрнулся и нервно приступил к Саше: «Сашок, ну-ка покажи мне, что в твоём всезнайке телефоне бают вражеские средства массового оглупления. Всем этим суфлёрам Скабеевым-Скарабеевым-Поповым, Соловьёвым, израильскому разведчику Кедми иже с Сатановским, одна фамилия чего стоит, веры у меня нет».
 Они с Сашей сели на диван, и Саша покорно пролистал ему сводки новостей со всего мира из Телеграмм каналов. Вот тут-то и произошло то, что Саша мягко назвал «перенервничал».
 Сергей Андреевич бросился к холодильнику, выхватил бутылку. Тут же у холодильника хлопнул стакан водки, закусил колбасой, и под негодующий ропот жены забегал по кухне, колотя ногами комоды и стулья, выкрикивая: «Я говорил, говорил, говорил, что в четырнадцатом году нужно было начинать и заканчивать. На подъёме людей после Крыма, Давно бы всё закончилось! Киев! Какой Киев! Мать городов русских могла бы, и подождать, мать городов русских может ждать! При монголах дождалась своих сынов, при бесноватом Адольфе дождалась и сейчас бы дождалась. Одесса! Одесса! Русский город, город боевой славы! Чёрное море! Заветный камень! Севастополь! Нужно было всё туда бросить, десантироваться! Отрезать от моря бандеровцев, одесситы непременно бы восстали! Как они восстали, когда входила Красная армия, и перевешали всех полицаев и предателей. К Приднестровью выйти на прямой танковый выстрел, деблокировать республику, фашистская Румыния осталась бы при своих. Я чувствовал, чувствовал, что эта шмакодявка, этот комик квартальный, подстилка Вашингтонская, фу-фу-фу! осквернитель пианино, ляжет под янки! Надо же, козлы, скакуны, людей жгли, злорадствовали, это ж теперь растянется на годы. Врыться в Донбасс, заставить хунту бросить силы к морю и перемалывать их по ходу…».
 Он опять бросился к холодильнику, но Светлана Николаевна предприимчиво успела водку перепрятать. С грозным видом он повернулся к ней, но растерянно обмяк под её взглядом, и болезненно скривившись, схватился за сердце, а она строго сказала: «Успокойся, стратег, хватит воевать, ты нам на этом фронте нужен. Сейчас выпьешь таблетки и приляжешь».
От шума проснулся Матвей, в трусах вошёл в кухню. Сергей Андреевичи не удержался, наехал и на него: «Готовься! Завтра, Матвейка, всех юристов, артистов, юмористов, маркетологов, блохеров, продавцов, лоботрясов, качков, барменов, побреют, оденут в модные мундиры, дадут по автомату и привет…
Жена потянула его за руку, а он, бормоча «В конце войны советские танки по 100 километров в сутки проходили, а мы десять лет топчемся…», покорно пошёл за ней.  Комментируя ситуацию, Саша написал: «И дед мужественно выпил таблетки и лёг в кровать».
Но на следующий день в одиннадцатом часу вечера, когда Агнесса с малышом легли, а Сафрон сидел на кухне у ноутбука, Сергей Андреевич неожиданно ему позвонил. Он как-то тянул слова, голосом тусклым, усталым, Сафрону невольно подумалось, что он под хмельком.
—Приветствую новоявленного россиянина…м-да новоявленного, попавшего, м-мм, в очередной переплёт российской истории. Не занят?
— Нет, нет, Сергей Андреевич, рад вас слышать. Сижу у ноутбука, смотрю раскалённые планетарные новости, все говорят только об одном. Как вы себя чувствуете?
 — Да так… я тут во дворе на детской площадке отдыхаю. Супруга выгнала, мол, хватит голову напрягать в Сашкин телефон глядючи, проветрись … сижу, курю. Как Игорёшка, Агнесса?
— Сынуля растёт по расписанию. Агнесса… да мы же все сейчас, Сергей Андреевич …
— Да, да, все, а может быть и не все, не все, м-да, кто-то сейчас радуется беде. Я сегодня вспоминал, как ты в первый раз к нам приходил с Матвейкой в феврале прошлого года на ночёвку. Беседу нашу вспоминал, ты ещё о власти говорил, что она, дескать, от Бога. Сашка с Герой за Навального тогда топили, критиковал вьюноша подавление смелых свободолюбцев нехорошей злой властью. Мы тогда с тобой, помню, сошлись в мнении о свободолюбцах и Навальном, м-да, а товарища власть упаковала крепко, сидит, небось, тоже новости смотрит, если, хе-хе, сержант разрешит.
— Я и сейчас так же думаю, что власть от Бога, Сергей Андреевич, а может быть даже больше и твёрже в это верю, чем прежде, ведь Бог поругаем не бывает: всё от него — любовь, совесть, испытания, сама жизнь, наш мир. Я много передумал сейчас о том, что если власть от Бога, а она, в сущности, являясь сакральным инструментом, то должна и обязана осознавать ответственность за деяния перед Господом и народом. Она часть народа и обязана предвидеть, предотвращать внутренний распад государства и агрессию недругов. Писано-переписано, о том, что Россия страна особенная, народ особенный — Богоносный, история тому подтверждение, а в этом мире ничего не происходит без Божественного проявления. Хочу верить, что мы и этот поворот истории пройдём достойно, а правда, — она же  Бог, — будет на нашей стороне. А закон… мы же не разрушились, как Западу грезилось, знаете почему? Потому что нам важен дух закона, а не его буква! А наш закон, по сути, русский и гласит: ни шагу назад, за нами Москва!
Сергей Андреевич помолчал. Слышно было, как он щёлкает зажигалкой, которая не сразу сработала.
— С этим не могу не согласиться, но уж больно часто Господь Россию испытаниям подвергает, — начал он, — хотя … куда не глянь, наказывать-то нас нынче есть за что. Говоришь, власть предотвращать должна? Упреждать вредность выползней вроде Навального, продажных либералов, затаившихся в кустах ждунов, конечно же, необходимо, потому, что суть — потенциальные воры и предатели. По мне, давить их, нужно было начать раньше, не разводить с ними кисели, не доводить, понимаешь, ситуацию до всяких шоу с ними, сходок на площадях, дебатов на продажных радиостанциях и в интернете, на круглых столах. Столы-то круглые, да из трёпа на них выходил, хе-хе, один жидкий стул. Однако, если подумать, Сафрон, на площади-то топить за либеральную сволочь, не вся страна выходила — мизер в масштабах страны, и не рабочий люд, а молодняк с промытыми мозгами. Народ своей насущной, непростой, нелёгкой жизнью жил, а слова-то ему не особо давали. Да и слушать, что народ думает, власть не слишком желала, избегала встречаться, отбрёхивалась, а ведь догадывалась, поди, что не одни анекдоты народ бает о ней родимой. Ну и тут же невольно мыслишка закрадывается в мою седую голову: а не для себя ли любимых, в первую очередь, власть упреждает сходки на площадях и прочие эксцессы? Как бы упреждает то, что на виду, что для неё опасно в моменте, и с чем ОМОН легко справится, а заодно и даёт предупреждение будущим буянам. Одной рукой шоблу свободолюбцев гнилых упреждает, а другой — глаза прикрывает на непорядок и раздрай в головах и жизни населения страны. А в это время народ во все тяжкие пустился, страшновато новости смотреть. И вот тут-то, в такой момент и неждачник — война, а к такому неожиданному бенефису вся власть, я о войне, думаю, совсем была не готова. Знаешь, часто слышу вот это сочетание слов — либерал-государственник. По сути, это несовместимое сочетание — гибрид ежа и гадюки, если судить по их делам, а ведь в Библии написано, что по делам их судить нужно? Так ведь? А, что с делами? Двоящийся либерал в первую голову хочет свобод себе, сытно жить хочет, пользоваться всеми благами цивилизации, ездить по миру, не испытывать никаких препонов, иметь доход, но одновременно должен и государственными делами заниматься, то есть, жизнью народа, державным охранителем быть. И опять закавыка! Сам он желает жить хорошо и не потерять тёплое место, детей своих в элитку определить, а как жизнь народа нормальной сделать, он совершенно не знает, это ж такая головная боль. Не знаешь, как? Так спроси у народа! Он подскажет…
Сергей Андреевич опять, поругиваясь, зачиркал зажигалкой, и продолжил:
… магазины с продуктами, веселуха, клубы, гульбища, площадный патриотизм с песнями не выход. Карла Маркс говорил, что богатство общества определяется количеством свободного времени у граждан. Наверное, это было актуально для того времени, когда работали по двенадцать часов в день и даже дети спины гнули на фабриках. У нас же народ своё вывел: делу время — потехе час, но сейчас потеха-то стала дороже дела. Ты же учился, знаешь, чем заканчивалось в истории прежнее — хлеба и зрелищ. Я о единении народа, пути страны, идеи общей для всех, потому что патриотизм за деньги на площадях и громогласное радение за страну по телевизору — это кисель из одной пачки. Де;ла, вектора нет, даже точки отсчёта нет!
— Я прекрасно знаю ваше мнение, Сергей Андреевич, помню, что вы за «подлинник», то есть за крепкую палку, за жёсткость власти, но может быть именно сейчас, в трудный час для страны и произойдёт это единение, пусть и не совсем такой точки отсчёта всем хотелось? Ведь так у нас испокон веков было, когда тяжело становилось отчизне.
 — Поздновато, тридцать лет было для этого, проблемы сейчас ещё больше оголятся, да такие, которые представить трудно. Знаешь, как в летописях писали о состоянии войска перед боем? Людно и оружно! Понимаешь, людно и оружно! Что за тридцать лет с этим людно и оружно произошло? Да просто нужно посмотреть статистику, сколько у нас было в СССР военных институтов — лётных, артиллеристских, танковых, пехотных и прочих с армией связанных организаций. И ещё посмотреть, как пилили подлодки, танки, самолёты в девяностые, кто руководил всей оборонкой эти годы, и кто руководит сейчас, — люди гражданские, без военного образования, не нюхавшие пороха и полевой жизни, практики, учений. Знаешь такое словечко франшиза?
— Ну, конечно.  Разрешение использовать бренд, бизнес-модель какой-то кампании, которую можно использовать для собственного бизнеса в обмен на платежи.
— Во, во, в обмен на платежи! Макдональдсы, Киэфси разные, открывай, но будь любезен, плати заокеанским владельцам. Франшиза, блин, шиза, в натуре. Что предпоследний проворовавшийся министр обороны сделал? Франшизу! Перевёл армию на аут…блин…сорсинг, как там у них в Штатах.  Пришлые повара со стороны накормят солдат, приберут за ними, постирают, погладят, меню распишут. Знаешь, куда эта челядь мясо унесёт? Сколько стырят интенданты аутсорсинговые? Представляю этот аутсорсинг у пограничников, когда они на границе в бою! Солдат должен уметь всё, так у нас было всегда. Что вышло? Аут, без сортинса.
 Сергей Андреевич помолчал, чертыхаясь, опять помучил зажигалку, закурил.
— Ещё хуже этого всего франшиза культуры и, образования, всё от Запада тащим! Сериалы, музыку, фильмы, болтовню комиков, мат в передачах, всякое говно звёздами сияют, зады голые, свинство без стеснения, ****ство на показ, этот, как его…Хэллоуин чёртов. Франшиза пошлости, Сафрон. Да и война нынешняя, не франшиза ли? Раньше говорили — экспорт капитализма, подразумевая принятие их методов ведения хозяйствования и жизни, а заодно притаскивали в страны революции, майданы, типа «Революция роз». Оставим тему, тошно!
Нескрываемое раздражение засквозило в его голосе.
 —  Ты же знаешь — я читака. Вот вчера на почтовых ящиках книжонку кто-то оставил, я, конечно же, подобрал. О меньшевизме книга. О нём в голове у меня, что-то осталось из училища, — Мартов, Аксельрод, но смутно. Что ж они хотели? Пройти этап развития в сотрудничестве с либеральной буржуазией без насилия и эволюционным путём, постепенно создать демократические институты в сотрудничестве с буржуазией. Ленину такое совсем не подходило. Что он сделал в семнадцатом? Ихвестно! Что Ельцин сделал в 1993-м? Ленин — наоборот! Снёс коммунистов и привёл с собой к власти практически меньшевиков, наглых сторонников буржуазного развития. Владимир Владимирович медленно, но всё же хвосты им и бандитам подкрутил после двухтысячного, но они их только поджали, никуда не делись, присмирели, переобулись и стали кем? Либералами-государственниками! Либерал-государственник считает родину кормушкой, а свой бумажник лучшим местом хранения нажитого. Для него придуманы особые правила жизни и счастья для его детей, будущих меньшевиков.
— Дорогой Сергей Андреевич, в мире всё изменилось. Всё сейчас в определённых рамках, всё компьютеризировано, скорости передачи информации бешеные, Запад тащит мир в инклюзивный бордель, в мир спектакля, сбываются сюжеты антиутопий. Мне трудно себе представить себе многолюдные народные вече новгородцев, или сходы граждан Древней Греции, где сообща решались вопросы войны, мира, законов, выборов должностных лиц, расходов, изгнаний предателей.  Мы передоверили это власти, а она, наконец, пришла к неизбежности вмешательства для защиты своих людей и интересов. Соответственно, война и для власти тяжкое бремя и будут, конечно, ошибки, будут, будут, но и будет время их осознания и исправления, я надеюсь на это. А как это будет, повторюсь, — не в силе Бог, а в правде. Я понимаю, понимаю, вашу тревогу по поводу того, что мы не в лучшей форме, понимаю, что в любой целостности есть свои изъяны, они есть и в России. Но, дорогой Сергей Андреевич, Россия всегда была собирателем и строителем, везде, куда она приходила, она строила, а не разрушала. Даже примеры можно не приводить, достаточно истории становления Москвы, Санкт-Петербурга, Одессы, Сибири.  Запад — другой, их герой — рыжий воин-захватчик германец Барбаросса, Карл Великий. У них поговорка бытует: Европа — душа войны. Я сейчас точно не назову сколь долго и кроваво они воевали между собой, как гнобили население колоний. Это же сотни лет! Захватить, поработить, разрушить, забрать всё, что можно. Замирялись на время, поделив земли и богатства, готовые вновь драться. Замирялись! Договор — это другое, они предпочитали сделку, а сделка — это термин бизнеса, торговца, вора, преступника. Мы же воевали на своей земле, гнали врага, а итоги наших побед известны. И сейчас мы придём и всё отстроим на наших землях, как отстроили их после последней войны с германцами. Только пепел этой войны ещё долго будет стучать в наши сердца и сердца наших обманутых южных братьев, которых наглый германец с кликой предателей Украины, использует для нашего развала, как всегда не без корыстного интереса. Знаете, как всё всегда закономерно заканчивается? Так, как говорит в Вечной книге пророк Иеремия о тех, кто погряз в корысти и лжи, послушайте: «Ибо от малого до большого каждый предан корысти и от пророка до священника все действуют лживо. Врачуют раны народа моего легкомысленно, говоря: «мир, мир», а где есть мир? Стыдятся ли они, делая мерзости? Нет. Нисколько не стыдятся, и не краснеют. Но падут между павшими и во время посещения моего повержены будут».
Сергей Андреевич молчал долго. Кто-то спросил его: «Серёга, как ты?» — «Нормально, жизнь продолжается, Коля», — ответил он. Сафрон подумал, что он забыл о нём, пауза была долгой, и кашлянул.
— Значит, со слезами на глазах? — будто очнулся Сергей Андреевич. — На парад вместе пойдём, семьями?
— На парад 9 мая, уверен, вместе пойдём, и всегда будем ходить в этот светлый день. Это значит, Сергей Андреевич, что жив Господь и жива Россия-мать.
— Ох, дорогой ты мой, дорогой, мне б твою уверенность сейчас, но если честно, в глубине себя я держу тоже, что и ты. По тому, что это из меня, из нас, не изжить, не вытравить. Береги мальца, Агнессочку, дорогой.
— — — — — — —   
Утро этого дня было морозное, но к середине дня потеплело, плюсовая температура установилась и ночью. День прошёл в обычных заботах. Улучив свободную минуту, Сафрон просматривал западные, украинские и наши телеграмм каналы, настроение катастрофически падало. «Неужели, неужели это растянется на годы? — бились тоскливые мысли в голове, — неужели не найдётся трезвый миротворец, который примирит поссорившихся славян? Неужели мой ребёнок может услышать разрывы бомб, грохот канонады? Увидит, кровь, тела, пожары? С меня хватило на всю жизнь той девочки в голубом платьице»
 Мысли бились, но трезвая мысль разрушала его надежды на примирение сторон: восемь лет славяне бомбят славян Донбасса, славяне жгли людей а Одессе, славяне убивали славян на майдане, верхушка Украины легла под Запад, крутятся безумно большие деньги — для кого-то это огромные прибыли.
Ночь была тяжёлой, ребёнок вёл себя беспокойно. Агнесса, осунувшаяся, с тёмными подглазьями не спала, не спал и он, помогал ей, даже Веста была беспокойна. Под утро, в очередной раз покормив Игорька, Агнесса прикорнула, а у Сафрон сон пропал, Он выскользнул из кровати, свернувшаяся у ног Агнессы Веста приподняла голову, глянула на него, он приложил палец к губам. Накинув махровый халат, прошёл в кухню, приподнявшись на носках, пошарил рукой по верху шкафчика, куда когда-то была закинута пачка Мальборо, и нарушил вето.
 Выйдя на балкон, приоткрыв окно, он закурил. 
И неожиданно лавиной нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как пятнадцатого февраля прошлого года ехал в одном купе с Захаром в Петербург и прочёл о народной примете о Сретенье, которая говорила о том, что в этот день нельзя трогаться в дальние края, так как это может затруднить возвращение.
 Вспоминая сейчас детали короткого времени, проведённого им в Петербурге в первый приезд, неожиданные встречи с людьми, ставших близкими, мистическую встречу с Агнессой, завязку будущей крепкой дружбы с Захаром, он подумал о том, что народная примета дала сбой и оказалась бессильной перед бедой, а он, из полюбившегося города и его людей, перенёсся  в отчий дом на печальную тризну. Думалось: «Наверное, я осел бы в знойном Баку, тоскливыми вечерами перезванивался бы с милой Клавдией Дмитриевной и её семейством, Захаром, за счастье бы считал услышать голос Агнессы, у которой далеко на Западе России шла своя жизнь, свой отсчёт дней, но верные Захар и Гриша не дали мне впасть в отчаяние, раскиснуть, подтолкнули меня к действию на пути сердца».
Сигарета догорела. Он отнёс окурок в кухню, бросил в мусор и вернулся на балкон. По пустынному проспекту, не останавливаясь, звякнув, пронёсся трамвай, где-то визгливо сработала автомобильная сигнализация, и тут его посетило воспоминание, заставившее тихо рассмеяться.
 Он вспомнил, как в ночь перед вылетом в Петербург из Баку он прочитал о народных поверьях для людей, отправляющихся в долгий путь, и его охватил зудящий суеверный страх. Преследовал он его и утром, а он слепо последовал «инструкциям» поверья: посмотрел в зеркало, подержался за угол стола, присел на дорожку. Но и за порогом, по поверьям, его могли ждать не менее страшные приметы: лысая лошадь или свинья, кошка, перебегающая дорогу, женщина с пустым ведром, а на дороге он мог найти гвоздь или встретить монаха. Но удача сопутствовала ему: встретил женщину с полной банкой, идущую от цистерны с молоком к дому, и ко всему его остановил Салах (мужчина!) и пожелал удачи, на дороге не валялись гвозди и монахи не встретились — сработала бабушкина теория о точках А и Б и сердцах, идущих навстречу к друг другу.
Неслышно вошедшая на балкон Агнесса тронула его за плечо, он повернулся и прижал её к себе, целуя и быстро шепча: «Я тут вспоминал, как жутко мандражировал перед вылетом в Питер к тебе. Ты не поверишь, я и за стол держался, и в зеркало смотрел, и на дорожку присаживался. Больше я поверьям не верю, — все опровергнуты жизнью. Я с тобой, с тобой на век, что бы не произошло — война, моры, голод, катаклизмы.
Агнесса погладила его по отрастающим волосам.
— Да, родной, со мной и Игорьком, только ты не кури больше дома, пожалуйста. 
  Свежий ветерок дохнул с проспекта. Сафрон с Агнессой стояли обнявшись, к трамвайной остановке подходили озябшие люди. Фонари ещё горели, но уже не усталым желтоватым светом. Трудяга светофор, всю ночь сонно мигающий одним жёлтым, проснулся, заработал своим живым трецветием. Сумрак рассасывался. Сырое и позднее питерское утро медленно и неохотно расправляло плечи, чтобы подставить их долгожданному солнцу.
 Сафрон крепче обнял жену: «И день прошёл и день грядёт. Нужно жить! Позже, позже мы поймём, что мы потеряли, а что нашли. Сейчас нужно жить этими секундами, минутами, днями». Агнесса неожиданно напряглась, закрыла ему рот пальцами и повернулась к открытой кухонной двери, встревоженной кошкой обратившись в слух, улыбаясь, поцеловала его: «Кажется, наш старичок закряхтел. Война войной, родной, а ребёнка нужно кормить по расписанию».
Апрель 2022 — декабрь 2025. Санкт-Петербург.