Сны наяву

        -Тучи низкие грязно-серыми клочьями летят быстро, легко словно тень проходящего поезда. Громы, молнии вдалеке - приближающиеся. Чу! - Валькирии! Одна пролетела среди тучь, другая, третья... Заяц в треухе набок, в фуфайке и болотных сапогах, вскидывает вальяжно двустволку и бац!, - с обеих стволов. Одна из валькирий упала. Заяц подходит, берёт её за белую длинную-предлинную шею, глядь, а это любимая гусыня его тёщи, да ещё и живая, даже не раненая, - как загогочет на него, как ущипнёт его за нос, а нос-то у Зайца Фёдора длинный! Заяц, впрочем, это у него фамилия такая, а звать его - Фёдор. Мутные от выпитого самогона глаза Фёдора вылезли из орбит, вот те на, подумалось ему растерянно, как же это так, неужто гусыня ведьмой могла прикинуться? Отпустил он гусыню - валькирией притворившуюся, или валькирию, прикинувшуюся гусыней, - и побрёл себе, нос-то синий-пресиний, и сопля свисат с него будто знак какой, али символ. - А может, и не сопля то была, а скупа слеза мужицка - по несбывшейся, уж который раз, счёту нет!, - надежде оправдать себя в глазах, в глазах... - да хотя бы и в собственных, ч-чё-ррр-т бы всё разодрал, да и выкинул! ПОЧЕМУ!!! - У других, мол, жизнь идёт прямо, а у его непременно наискосяк, невпопад, мимо да мимо? Что, на ём вся природа и Бог отыграться решили - за всё человечество? Чем с рождения своего он так нагрешил, что обречён ходить по кругу, из которого выхода нет?



        - Так он шёл себе, шёл, судьбу проклиная, грозя кулаками небу, весь расстроенный, неприкаянный и порывистый, как ветер в ненастье. И уткнулся он, эт-та, в избушку. Понял сразу - что неспроста. Не успел в дверь-то стукнуть - та и отворилась: сама... Вот те на, - думает, - думает, а всё идёт и идёт дальше: и страх берёт, и любопытство разбирает; да и что терять-то ему, - нечего! - Видит Заяц - за столом та гусыня сидит, ну, котору подстрелил он заместо ведьмы, вся така бела-пребела, шея тонка-претонка, прямо-таки лебединая, а глаза голубЫ и пречисты как у голУбы - хоть икону с её пиши! И вещат ему дева прекрасная, не от мира сего, а иного... -"Свет мой, Феденька, говорит, - мы с тобой теперь едины... как сатана, как муж с женою, да что зря болтать, будешь меня кормить, а я тебя - любить. А не будешь хорошо кормить - буду я тебя хорошо пилить." И пока говорила она, шею-то свою длиннющую вытянула - к самому горлу Зайца, - и уж пасть свою вдруг страшенную раззявила с зубищами клыкастыми. Только Федька вмиг отшатнулся от её такой близости, хвать не глядя, что под руку попало - топор!, иии- ррязь! - по шее-то длинной, морда-то еённая и отлетела в угол куда-то. Он её, морду-то, зачем-то в карман взял и сунул, да и дёру оттедова. Бежит, ног под собой не чуя, а морда ему из кармана и говорит голосом Степана Бухалкина:"Хватит дрыхнуть, Федька! Вставай, всё уж нАлито!" Заяц продрал еле-еле зёнки свои, видит, сидят вкруг стола все его товарищи, любители поддать, подсел к ним, хряпнул пол-стакана - не понял, хряпнул ещё - полегчало, соображаловка включилась. Тут Стёпка-то его и огорошил: " Ты зачем, говорит, - гусыню тёщину застрелил? Да ещё и на виду у тёщи - целый час за гусыней той гонялся, всё никак попасть в неё не мог, даром что почти весь патронташ на это дело израсходовал! А тёща-то как голосила! В соседней деревне слыхать, верно, было!" Бодрый хохот оживившихся после выпитого товарищей сопровождал озадачившую Зайца весть, ему бы за ум взяться, а он взялся опять за стакан - будто в стакане энтом сила чудесная для забвения обитает. Ну и что ты будешь с ним делать?! - Если он сам с собой сладу не имёт... Одно слово - забубенна голова!