Чужая колея

Снег валил плотно, тяжело, по-дальневосточному завешивая мир бело-серой марлей. Дорогу на окраине Николаевска не чистили с самой пятницы. Единственным признаком цивилизации были глубокие, рваные траншеи, пробитые тяжелыми колёсами полноприводных внедорожников. Они пробились, оставив после себя те самые колеи — глубокие, засыпаемые на глазах свежей снежной крупой.

Тамара шла, тяжело переставляя ноги в зимних сапогах. Шаг влево, шаг вправо — и проваливаешься по колено в глухую белую целину. Приходилось идти строго по колее, след в след за чужими мыслями, по чужим отпечаткам протекторов. В беспроводных наушниках захрипел Высоцкий: «Сам виноват — и слезы лью, и охаю: попал в чужую колею глубокую...» Высоцкого не было в плейлисте. Его вообще не было в плеере. Слова, стреляли прямо в мозг. Слова из песни, которой не было в плеере, которая не могла играть просто физически. Тамара остановилась, тяжело дыша, и подняла лицо к падающему небу. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь с непрошеными, горячими слезами. Ей скоро пятьдесят два. Тот, кто хрипел сейчас в её ушах, не дожил и до сорока трех. И только сейчас, перешагнув этот невидимый возрастной рубеж, она по-настоящему поняла, насколько глубокие вещи он пел. А сам сейчас, под падающим небом, внезапно она поняла цену этой «колеи». Цену не самого протоптанного кем то маршрута, а ту самую цену, которую приходится платить всем тем, кто идёт по чужой колее. И всем тем, кто идёт своей дорогой, пробивая колею не только для себя. Да и даже хотя бы и для себя...

В голове крутился недавний спор с соседями. Спор шёл о системе, которая одной рукой запрещала что-то, а другой рукой это что-то — пиарила на всю страну, задавая безумный раздрай. И вот сейчас, в колее, пришла мысль о том, что Высоцкого в любой момент могли бы просто выключить, словно тумблер. Но не выключили. Почему? Или всё же - выключили... Но и тогда тоже, вопрос остаётся - почему? Вспоминались старые видеокадры, где Высоцкий крепкий, жилистый, полный бешеной внутренней силы, легко и как бы между прочим демонстрировал чудеса акробатики — мог запросто запрыгнуть на стул или встать на голову прямо во время съемок, удерживая идеальный баланс. Этот трюк не был просто показухой; в нём угадывался колоссальный, изнурительный труд на износ. Каторжная работа на сцене, ночные стихи, выступления на пределе человеческих возможностей — он отдавал себя без остатка, пока не лопнули струны.

Тамара вытерла щёку рукавом пуховика. «А ведь Высоцким мог бы быть каждый, — подумала она, глядя на темнеющие вдали мачты промышленных строений. — Просто не каждый рискнет вылезти из колеи, где не стукнет никто и не притрёт». В советском союзе его голос нёсся из каждого динамика, но акробатические трюки под песню «Утренняя гимнастика», он исполнил во время съемок для Венгерского телевидения в Будапеште в 1974 году. Именно эта редкая архивная видеозапись сохранила уникальные кадры, где поющий Высоцкий демонстрирует потрясающую физическую форму. Ну а в сегодняшнем настоящем, при помощи российского кинематографа и актёра Безрукова Саши, Высоцкого показали  законченным наркоманом, алкоголиком и манипулятором.

Тамара вспомнила песню "Время Z",  николаевского коммуниста, которая под названием «Во имя жизни», улетела в сеть. Творческий импульс, такой мощный и человечно настоящий, был надёжно погашен сетью интернет, песня была также надёжно замолчана, а из всех экранов медиа, полез продвигаемый русский шаманёнок, под спрятанной фамилией Дронов. То, что на самом деле талантливо и человечно, медийный интернациональный бог Нет гасит всегда, и очень отчётливо. И самое излюбленное им лакомство - это замолчать, сделать незаметным и неподвижными то, что на самом деле живое. Обесценить. Обесценить это самое живое, превратить в приклеенную американскую улыбку.

Дорога резко уходила вниз, к Амуру. Снег под ногами внезапно стал жёстким, словно остекленевшим, а колея от внедорожников сделалась настолько глубокой, что края её доходили Тамаре почти до пояса. Стенки этой снежной траншеи казались монолитными, идеальными, будто их вырезали лазером. Высоцкий в наушниках замолчал — телефон сел от сорокаградусного мороза. В наступившей звенящей тишине Тамара вдруг отчётливо услышала странный, ритмичный гул прямо под ногами, идущий откуда-то из-под земли, словно там работал огромный механический узел.

Она попыталась сделать шаг в сторону, чтобы наконец сойти с чужого маршрута и повернуть к дому, но ноги словно налились свинцом. Обернувшись назад, Тамара замерла. Её собственных следов в колее не было. Снег позади неё лежал идеально ровным, девственно-белым полотном, словно она не шла здесь только что, а возникла из ниоткуда. Перед ней же колея тянулась бесконечной серой лентой, уходящей за горизонт, края колеи поднимались всё выше, а шаги вперёд давались подозрительно легко, будто сама дорога мягко подталкивала её в спину, увлекая за собой.

Тамара присмотрелась к снежным стенам по бокам. В их ледяной толще, как в витринах, тускло просвечивали старые магнитофонные бобины, исписанные блокнотные листы и силуэты гитарных грифов. Чужая колея не просто вела её — она считывала её мысли, впитывала песни из наушников, забирая творческий импульс себе и превращая его в часть огромной, кем-то заранее отлаженной системы. В этот момент Тамара поняла, почему Высоцкого выключили именно в сорок два: система не уничтожала личности, она просто дожидалась, пока их личная колея окончательно сольётся с общей, превратив живой человеческий надрыв в идеальный, вечный механизм..! Как вариант магического замка, о котором упоминал  свихнувшийся на сыроедении Владимир Алексеевич Шемшук. (О последнем, кроме упомянутых здесь трёх слов, можно рассказать много интересного, но это пытливый обитатель планеты, способен обнаружить самостоятельно).

Гул под ногами стал громче, перерастая в глухой басовый аккорд. Края колеи превратились в ледяные стены, и начали медленно смыкаться над её головой, превращая траншею в сияющий подземный тоннель, готовый навсегда запечатать её внутри чужого, отлаженного механизма.

«Выбирайтесь своей колеёй!» — прожгла мысль. Прошила всё тело.

И лёд треснул. Гул под ногами поперхнулся и затих. Тамара сделала шаг в сторону — в пустоту куда-то, ломая безупречный ледяной наст. Потом ещё. И ещё. Оцепенение спало, тяжесть ушла из ног, а морозный воздух Николаевска снова стал чистым и живым. Через несколько минут за ней уже тянулась цепочка её собственных, глубоких следов.